Укротитель Кроликов. Новая Редакция

На Васином месте я бы промолчал, даже если бы Виктора не было в кабинете. В бытность свою заместителем председателя облисполкома Вася пер все, что плохо лежало. А что хорошо – тем более.

– Да на хрен нам слушать Андрюхины домыслы?! – возмутился Виктор. – Давайте дадим задание нашим парням и пусть они выясняют.

– Мы не будем вмешиваться, – спокойно отозвался Храповицкий. Он, похоже, принял решение. – Мы подождем, пока ситуация прояснится. В чужую войну я не полезу.

Он нажал кнопку селектора.

– Лена, приглашай народ в комнату совещаний.

Вася остался сидеть на месте, а Виктор с недовольной физиономией направился к выходу. Я, как можно незаметнее, последовал за ним.

– Ты что, смываешься? – недовольно окликнул меня Храповицкий.

– У меня запланированы важные встречи. Я же не знал, что мы засидимся. Надеялся, что к этому времени мы уже закончим.

– Ты пропустил уже два совещания!

– Разве? Как же вы справились без меня? Молодцы!

– Когда-нибудь я тебя все-таки уволю! – грозно пообещал Храповицкий.

– Не надо! Твоя Лена не перенесет этого!

– Да она только рада будет! Она тебя терпеть не может!

– Зря ты так думаешь, – с тихим укором сказал я. – Знал бы ты, как она на меня смотрит, когда тебя нет! О, я хочу писать эти глаза!..

– Пошел к черту!

– Вот так всегда! – расстроенно заключил я. – Только соберешься выступить с докладом на совещании, сразу гонят.

* * *

Храповицкий появился на свет в Заречье, одном из маленьких промышленных задымленных городков нашей обширной Уральской губернии, в семье врачей. Возможно поэтому вид крови его не пугал. То, что ему суждено стать олигархом, было написано у него на лбу, большими печатными буквами, дабы акушерка, читая, не ошиблась, – тогда это слово еще редко употреблялось.

Основу его живого и непоседливого характера составляли предприимчивость, предусмотрительность, коварство и изворотливость. Когда он менялся с мальчишками во дворе наклейками или вкладышами, то так азартно торговался, так убедительно уговаривал и так слезно выпрашивал, что те, постепенно уступая, в конце концов оставались ни с чем. И пока они оторопело пытались понять, как же такое могло случиться, довольный Храповицкий уже поспешал домой с добычей, которую прятал в специальном ящике под кроватью.

Если родители неосторожно спрашивали его, что ему подарить на Новый год, он тут же извлекал приготовленный заранее список из сорока двух пунктов, в котором первым значился спортивный велосипед (Храповицкий писал «гоночный»), а последним пунктом – апельсины и шоколадка (только вместе, а не по отдельности). Когда классная учительница, обнаружив в своей сумке дохлую мышь или живую лягушку, визжала от ужаса к восторгу своих питомцев, то лишь Храповицкий смотрел на нее с неподдельным сочувствием в черных глазах. И ей, готовой беспощадно наказывать безобразников, даже не приходило в голову, что автором этой проказы, как и других, подобных, является именно он.

Музыкальную школу, в которую отдала его мать, он бросил, – усидчивость не была его подругой. Зато быстро освоил гитару и выступал на школьных вечерах в вокально-инструментальном ансамбле: играл на соло-гитаре и пел высоким тенором, несколько гнусавым, по тогдашней моде. Все это он рассказывал мне сам, с гордостью. Ему и в самом деле было чем гордиться.

Высших учебных заведений в Заречье не существовало, и Храповицкий после школы приехал в столицу области Уральск и поступил в плановый институт. Студенческой нужды он не ведал: много фарцевал; организовав бит-квартет, подрабатывал вечерами в ресторанах. При этом он получал стипендию, договорившись в деканате о хороших оценках за умеренную мзду. Ну и еще присылали родители.

На втором курсе он женился по сильной любви на девушке из своей группы, которая весьма кстати оказалась единственной дочерью второго секретаря обкома партии. Не думаю, что расчет здесь играл главную роль. Вполне допускаю, что он способен был увлечься и дочерью простого заведующего отделом. Но не с такой пылкостью.

* * *

К тестю Храповицкий относился почти с тем же восхищением, как к Клауди Шифер. Что в общем-то вполне понятно, если учесть, что тот одарил молодоженов двухкомнатной квартирой в центре города. Должно быть, они были единственной студенческой парой во всей области, да и не только нашей, обладавшей в советские времена подобной роскошью. Храповицкий старательно подражал чиновному тестю в манерах, называл его «папой» и часто заглядывал в гости с женой и один, – посоветоваться на темы семейного быта. Что, надо сказать, весьма раздражало его юную супругу, девушку своенравную, считавшую, что она выходила замуж вовсе не для того, чтобы жить папиными заветами.

Тесть, человек твердолобый, убежденный коммунист, не лишенный принципов, привязался к Храповицкому как к родному сыну и помогал ему чем мог. Уже к двадцати семи годам Храповицкий возглавил небольшой нефтеперерабатывающий завод. К тому времени он, поднимаясь по карьерной лестнице, успел войти во вкус властных привилегий: двухкомнатную квартиру сменил на трехкомнатную, обставил ее дорогой мебелью, построил за казенный счет дачу, регулярно ездил с женой отдыхать за границу и в лучшие санатории Крыма. Связей на стороне он не заводил, помня суровый нрав своего высокопоставленного родственника, зато подарил ему двух очаровательных черноволосых внуков: мальчика и девочку.

В тридцать два года Храповицкий был первым заместителем директора крупнейшей во всем регионе нефтяной компании, занимавшейся и добычей и переработкой. На этой должности его и застала новая русская революция, которая демократической метлой без всякой почтительности вышвырнула на задворки истории коммунистического папу. Но к этому времени в его советах Храповицкий более не нуждался.

Теперь его учителем и наставником являлся Алексей Петрович Громобоев, орденоносец, знатный нефтяник, депутат областного совета, личный друг министра и непосредственный начальник Храповицкого. Обрюзгший от пьянства, шумный мужлан, привыкший орать на подчиненных и гордившийся своим хамством, которое он упорно выдавал за прямоту.

Храповицкий мерз с ним на охоте, потел в банях, давился водкой по выходным, жарил ему шашлыки и выслушивал его бесконечные истории о героических буднях прошлого. Но прошлое, пусть даже покрытое неувядаемой славой, Храповицкого не зажигало. Он рвался в будущее.

Страна переживала разгул приватизации. Целые отрасли переходили из государственной собственности в частную. Оставаться в стороне от этого процесса, дававшего уникальную возможность разбогатеть в одночасье, Храповицкий считал недопустимым. Он горячо убеждал начальника приватизировать компанию. Громобоев после второй бутылки обычно становился благосклоннее к мнению своего молодого заместителя, которого он считал парнем расторопным и неглупым. В конце концов он согласился, тем более, что Храповицкий не претендовал на равенство. Он был готов довольствоваться малым, лишь бы иметь завидную возможность работать и впредь под руководством Громобоева и даже и умереть с ним в один день.

Достигнув соглашения, оба энергично взялись за дело. Громобоев упросил министра добиться перевода руководимой им нефтяной компании из государственного реестра в список объектов, подлежащих приватизации. А Храповицкий подружился с Шишкиным, который к тому времени возглавлял областной комитет госимущества. Вася гарантировал, что выставленная на аукцион добыча не достанется врагу. Деньги, необходимые для покупки дал Виктор Крапивин, который, к слову, закончил тот же плановый институт, что и Храповицкий, только заочно.

В запутанный механизм сделки Громобоев не вникал, положившись на Храповицкого и полагая, что утомительной процедурой оформления бумажек и хождения по кабинетам должны заниматься подчиненные, а не начальники. Это вполне резонное суждение имело лишь один изъян, который вскоре и обнаружился. Когда после полуторагодовых почти нечеловеческих усилий, приложенных Храповицким, все было наконец позади, Громобоев узнал, что отныне он не является главным собственником предприятия. Того самого предприятия, которое он возглавлял последние двадцать лет, которое благодаря его стараниям считалось одним из лучших в стране, чей многотысячный коллектив относился к нему с благоговейным страхом.

Теперь Громобоеву принадлежала лишь четвертая часть акций. Тремя остальными – по двадцать пять процентов соответственно – владели Храповицкий, Шишкин и Крапивин. Последних двоих Громобоев в упор не знал и знать не хотел. При этом права первой подписи у Громобоева больше не было. Оно как-то само собой перешло к Храповицкому, ставшему генеральным директором. А Громобоеву давалась почетная и абсолютно бесполезная должность председателя совета директоров. Впрочем, Храповицкий великодушно пообещал не выселять его из кабинета.

Удар был страшным. Громобоев запил. В компании он появлялся лишь наездами, в состоянии, далеком от вменяемости, и устраивал шумные скандалы своим новым партнерам. Выводить его приходилось с охраной. Примерно через полгода Громобоев все же несколько опомнился, но тут его ждало новое потрясение. Его враги-совладельцы предъявили ему документы, из которых неоспоримо следовало, что акции Громобоева были проданы. Все тем же трем людям. На документах стояла собственноручная подпись Громобоева, они были заверены у нотариуса должным образом.

Сломленный старик никак не мог вспомнить, действительно ли он согласился по пьянке подписать какие-то бумаги или пал жертвой очередного мошенничества. Это его доконало. У него случился инсульт, его частично парализовало. Он долго проходил курс реабилитации в больнице, потом в санаториях, но до конца так и не восстановился. Некогда грозный Громобоев навсегда исчез из компании, и больше о нем в области не вспоминали. Говорили, что родственники увезли его куда-то за границу.

Зато тестя Храповицкого я иногда встречал у него в приемной. Превратившись в безобидного голубоглазого пенсионера, бывший хозяин области время от времени обращался к своему вознесшемуся зятю с мелкими просьбами: помочь с ремонтом квартиры или дать машину, чтобы привезти с дачи помидоры. В просьбах Храповицкий ему никогда не отказывал, хотя и общался с ним преимущественно через секретаря.

Глава вторая

* * *

Я знаю, как меня будут мучить в аду. Меня оденут в белый смокинг и поселят в русской глубинке. Осенью.

Уральская губерния, где располагалось множество мощных промышленных предприятий, была одним из немногих регионов в России, приносивших деньги в федеральный бюджет и не зависевших от правительственных дотаций. Что не мешало главному городу области, с его полуторамиллионным населением и унылым индустриальным пейзажем, утопать в грязи с сентября по апрель. А с апреля по сентябрь задыхаться от пыли.

Когда я вышел из четырехэтажного здания администрации нашей компании, расположенного на пересечении двух главных улиц, накрапывал мелкий октябрьский дождь. Охрана каждое утро мыла машины, но достаточно было проехать двести метров в потоке мчавшегося по лужам транспорта, чтобы их естественный окрас сменился буро-серыми разводами, внушавшими отвращение даже бродячим собакам, которые с возмущенным лаем метались вдоль обочин.

Я сел в свой джип и дождался пока Гоша, начальник моей охраны, высокий, спортивный парень со смуглым красивым, решительным лицом, захлопнет за мной дверцу и вальяжно развалится на пассажирском кресле.

– Какие планы на вечер? – снисходительно поинтересовался Гоша. Он всегда сохранял тон добродушного превосходства. – Я к тому, что если договариваться с кем-то из ваших дам, то лучше это сделать заранее. До обеда они спят, а после трех их уже не поймаешь. При всем моем к вам уважении.

– Сегодня вечером у нас официальное мероприятие, – ответил я. – Неизвестно, когда освободимся. Так что придется обойтись без женщин.

– Я все-таки заряжу человек трех из вашего списка, – задумчиво отозвался Гоша. – Так, на всякий случай. Пусть сидят дома, ждут. Лучше потом откажемся. А то вы ближе к ночи спохватитесь, я же и останусь виноватым. Да и им полезно. Надо приобретать навыки семейной жизни.

Гоша был редкий нахал. Он катал на моих машинах своих подружек, прикарманивал часть денег, которые я выдавал ему на расходы, и не реже чем раз в полгода попадал в милицию за драки. Но я все прощал ему за природную сообразительность и надежность, которая совсем не часто встречается в охранниках.

Вообще-то его звали Геннадий, но свое имя он почему-то не любил, и представлялся Гошей, объясняя, что так интимнее. Гоша приближался к тридцати годам, в связи с чем собирался в третий раз жениться. В этом он усматривал свидетельство своей серьезности и скрытый укор моей безалаберности. В мои тридцать четыре года я был женат только раз, да и то не слишком удачно. Гоша же с удовольствием вспоминал все свои предыдущие браки и не видел препятствий к продолжению столь приятного времяпрепровождения.

Всего в охране у меня работало шесть человек – по трое в смену. Свою машину я водил сам, начальник смены садился рядом, а двое других охранников ехали в машине сопровождения. С этим агрессивным коллективом Гоша справлялся без труда и еще заведовал списком из десяти – двенадцати девушек, с которыми я встречался с большей или меньшей регулярностью. Когда список пополнялся новыми именами, Гоша по своему усмотрению вычеркивал тех, о ком я не вспоминал больше двух месяцев.

Вообще-то в отличие от Храповицкого и его партнеров, принимавших на работу только офицеров спецназа или военной разведки, я не придавал охране своего бренного естества особого значения. Для меня это было скорее вопросом антуража. Вид рослых, тренированных ребят с оружием производил неизгладимое впечатление на женщин, с которыми я знакомился, и на посещавшую наши рестораны задиристую шпану, с которой я знакомиться не хотел. Помимо прочего, наличие дополнительной рабочей силы избавляло от необходимости заботиться о машинах и самому делать покупки. Я не люблю быта.

– Кстати, – опять подал голос Гоша. – Народ стонет.

– Какой народ?

– Да ваш. Гаремный.

– Денег просит? – спросил я безрадостно.

– Ну да, как обычно. – В Гошином голосе звучало неодобрение. Он не поощрял материальных претензий участниц списка, цинично именуемых им гаремом.

– Отвези трем самым страждущим по триста долларов.

– Не получится, – возразил Гоша не без злорадства. – Одна только Марина, ну, которая учительница, просила полторы на дубленку к зиме. А как вы хотите, Андрей Дмитриевич, не голой же ей ходить!

По его саркастическому тону угадывалось, что, если он чего-то и желает учительнице Марине, так это именно ходить зимой голой.

Тогда вычеркни ее из списка, – решил я. – Я ей только на прошлой неделе денег давал.

– Уже сделал, – кивнул Гоша. – Сказал, что вы на месяц уехали в Москву.

Проституток в моем списке не значилось, так я во всяком случае предполагал. Но материальные проблемы порядочных решать все равно приходилось, причем, вне зависимости от того, встречался я с ними или нет. Иначе список как-то сам собою таял.

* * *

Между прочим, у меня и впрямь была важная встреча. Даже целых две. Я довольно часто говорю правду, хотя и не знаю, зачем. Ни к чему хорошему это не приводит, особенно в общении с женщинами. С другой стороны, Храповицкий им постоянно врет, но я бы не сказал, что ему легче живется.

Для начала я отправился в наш банк. Банк был небольшим, как выражался Храповицкий, «карманным», и работал в основном с деньгами наших предприятий. Управлял им Павел Сырцов, бывший колхозный бухгалтер, которого Храповицкий откопал где-то на периферии. Сырцову было за тридцать. Он был среднего роста, худощавый, с испуганными глазами и густой преждевременной сединой, появившейся, вероятно, от постоянных переживаний за чужие деньги.

Любую трату, даже покупку презерватива, он считал бездумным расточительством. И решался на нее лишь после долгого всестороннего обдумывания. Деньги вообще, по его глубокому убеждению, существовали не для того, чтобы их тратить, а чтобы их копить. На стене в его тихом кабинете со спартанской мебелью висела абстрактная картина, в бледно-зеленых тонах, изображавшая не то норвежские фьорды, не то горы долларов. Картина Сырцову очень нравилась. Она его успокаивала.

Ему сегодня предстояло тяжелое испытание. Поскольку я приехал, чтобы забрать четыреста тысяч долларов наличными.

Все необходимые по этому поводу распоряжения Сырцов получил от Храповицкого еще в середине прошлой недели. Деньги уже были подготовлены, десять раз пересчитаны, аккуратно упакованы и уложены в спортивную сумку. И все-таки расставаться с ними ему было тягостно и больно.

Он еще раз позвонил Храповицкому, в надежде, что в планах шефа произошли какие-нибудь изменения. Увы, ситуация осталась без изменений. Сырцов вздохнул, окинул прощальным взглядом сумку и бережно передал ее мне.

– Сумку только потом верни, – попросил он. – А то на тебя не напасешься.

– В следующий раз приеду с мешком, – пообещал я. – Чтоб больше поместилось.

– Не надо, – испуганно попросил он. Он не понимал шуток на тему денег.

Я поставил сумку на пол и небрежно задвинул ногой под кресло. От подобного обращения с дорогим его сердцу грузом Сырцова покоробило. Острый кадык на тонкой шее пробежался вверх и вниз. Из хулиганства я хотел было прикурить от стодолларовой купюры, но побоялся, что его хватит удар.

Сырцов заглянул в компьютер, затем сверился с какими-то записями.

– Итого я выдал тебе один миллион триста пятьдесят восемь тысяч долларов, – подытожил он с грустью.

– За тобой еще столько же, – сообщил я.

– Шутишь?! – ахнул он, меняясь в лице. Его испуганные глаза заметались. – Храповицкий об этом мне ничего не говорил.

– Еще скажет, – заверил я. – Постараюсь уложиться в три миллиона. Хотя, это, конечно, сухой паек.

Сырцов заерзал.

– Зачем нам вообще эта политика! – воскликнул он в сердцах. – Одни расходы от нее!

– Ты не все знаешь, – многозначительно произнес я.

Сырцов бросил отчаянный взгляд на картину, как будто опасаясь, что долларовые фьорды вот-вот растают. Фьорды были на месте. Это придало ему сил.

– Нет, конечно, если мы победим, – принялся вслух утешать себя Сырцов, – и все городские счета переведут в наш банк, то траты окупятся довольно быстро.

– А если их переведут в «Потенциал»? – поддразнил я.

– С какой стати! – возмутился Сырцов. Он опять занервничал. – Платим-то за выборы мы. Ты знаешь, сколько «Потенциал» имеет в месяц?

Контрольный пакет банка «Потенциал» принадлежал губернатору. И банк свободно распоряжался деньгами областного бюджета, что было предметом мучительной зависти Сырцова, постоянно подсчитывавшего их баснословные барыши.

– Ты идешь сегодня на их юбилей? – спросил я, чтобы отвлечь его от темы, на которую он был готов распространяться часами.

– Храповицкий приказал быть обязательно. Велел мне новый галстук купить. Не знаю уж, чем этот ему не нравится. Хороший галстук. Новый. Я его только два года ношу. Да еще обязал сделать подарок от имени нашего банка. Я пытался ему объяснить, что они нам только поздравительный адрес присылали, бесполезно!

У меня не было времени внимать его жалобам на мотовство начальства. Я и так уже немного опаздывал.

* * *

Последние два месяца в Уральск переживал необычайный ажиотаж в связи с выборами мэра города, в которых мы принимали самое деятельное участие. Одной только нефти Храповицкому, с его аппетитами, казалось недостаточно. Под его неумолимой чингизхановской пятой, обутой в вечерние лаковые туфли ручной работы, уже стенал добрый десяток промышленных предприятий губернии. Но он жаждал заполучить весь Уральск целиком.

Городом правил Борис Кулаков, бывший директор большого металлургического завода, и справедливость требует признать, что он был не самым плохим мэром. Что-то вечно латал в запущенном городском хозяйстве, что-то сносил, что-то строил. Однако, у Храповицкого было свое представление о справедливости. То, что вся деятельность Кулакова протекала без нас, он считал недопустимым и мириться с этим не собирался.

В войне против Кулакова у нас был мощный союзник в лице губернатора Егора Лисецкого – либерала-рыночника, демократа-западника (как он, во всяком случае, себя характеризовал), неутомимо строившего счастливое будущее нашей губернии. Которое он, подобно многим российским либералам-западникам, не отделял от благополучия своей семьи. Его Кулаков так же, как и нас, не допускал к разграблению городского имущества. Что губернатора так же, как и нас, бесило. А, может быть, и больше.

Кулаков в прессе и на площадях обличал воровство Лисецкого. Мимоходом замечу, что оснований для инвектив у него было вполне достаточно. Доставалось, конечно, и нам, и тоже не так чтобы совсем беспричинно. Но если мы лишь скрежетали зубами, дожидаясь своего часа, то губернатор в ответ душил его рублем, не выделяя из областного бюджета денег на социальные нужды города.

Сейчас им предстояла решающая схватка. Через год Лисецкого и самого ожидали выборы, и было ясно: если он не прикончит Кулакова сегодня, тот закопает его завтра. И потом, в соответствии со своими коммунистическими принципами, заунывно споет «Интернационал» на губернаторской могиле.

Собственно, на этой почве и началось наше сближение с губернатором. Он обратился к нам за помощью, поскольку в наших руках были средства массовой информации и заводы, расположенные на территории города. Храповицкий откликнулся с готовностью, ибо его воображение давно волновали городские улицы и бескрайние просторы губернии, на которых оставалось еще множество возможностей для наживы. Так возник союз, ставивший себе целью стирание Кулакова с лица земли, а я, по согласованию с Лисецким, был назначен ответственным за ведение военных действий.

На место Кулакова претендовали четыре кандидата. Но реальным был один – Черносбруев, которого поддерживал губернатор и, соответственно, мы.

Черносбруев три с половиной года являлся правой рукой Кулакова и главой администрации Центрального района; пел ему дифирамбы, ел его преданными глазами и целовался с ним в десны, как это у коммунистов было заведено с незапамятных советских времен. Однако, будучи амбициозным, он, подобно многим заместителям, постепенно проникся убеждением, что осуществлять руководство было бы сподручнее ему самому, чем его начальнику.

Этой мыслью он поделился кое с кем из своих приближенных, которые, в свою очередь, довели ее до сведения кое-кого из окружения губернатора. И Лисецкий, с его редким чутьем на предателей, положил на Черносбруева глаз. Что касается нас, то мы давно уже работали с Черносбруевым, поскольку большинство купленных нами зданий находилось как раз в его районе. Мы хорошо знали ему цену, и она нас устраивала.

Словом, губернатор надеялся получить послушного мэра, а мы – проверенного партнера по переделу собственности.

* * *

Храповицкий, вечно заботившийся о конспирации, настаивал, чтобы наша помощь Черносбруеву сохранялась в секрете. С таким же успехом он мог требовать соблюдения тайны о впадении Волги в Каспийское море. Начать с того, что штаб Черносбруева находился в одном из наших помещений. Нам принадлежал весь первый этаж жилого дома, мы готовили его под филиал банка, а пока приютили будущего мэра. Разумеется, даже последний расклейщик плакатов знал, чьи руки его кормят.

Меня тут встречали как долгожданного гостя – ведь я же привозил деньги. Начальник штаба Черносбруева, толстенький, зализанный чиновник в обтрепанном костюме, бывший зам Черносбруева, несмотря на легкий дождь, уже подпрыгивал на крыльце от нетерпения.

В штабе с утра до позднего вечера крутилось много народу, а сейчас, в разгар рабочего дня, он был полон. Шныряли журналисты с камерами, уличные активисты получали листовки, пожилые женщины с озабоченными лицами составляли какие-то таблицы и забубённые агитаторы громко спорили охрипшими голосами. В коридорах на полу грудами была свалена наглядная агитация: плакаты со сладко улыбавшимся отретушированным Черносбруевым; транспаранты, призывавшие за него голосовать, ибо ни в ком, кроме него не нуждался наш обездоленный уральский народ; размноженные на ксероксе статьи, разоблачавшие злодеяния Кулакова, и прочая макулатура, стоившая нам огромных денег.

Пока мы шли по коридору, народ узнавал меня, здоровался и уступал дорогу. Неожиданно из-за угла вывернул подвыпивший пожилой мужик в грязной телогрейке и, решив, что я здесь главный, обдал меня перегаром:

– А где тута за сдир деньги дают?

– За что? – не понял я.

– Да за сдир! Мы всю ночь кулаковские плакаты сдирали. И еще надписи писали на домах.

– Какие надписи?

– Ясно какие! «Кулак – вор!»

На грубых руках мужика и на его телогрейке были заметны следы краски.

– Тонкая работа, – заметил я начальнику штаба.

Он не смутился.

– Народ как раз такое и воспринимает. Доходчиво!