Укротитель Кроликов. Новая Редакция

Кирилл Шелестов

Укротитель Кроликов. Новая Редакция

Марку Галеснику, другу моей юности

Глава первая

Я не люблю человечество. Особенно по понедельникам. По понедельникам его несовершенство бросается в глаза. И не только потому, что оно слишком много выпивает накануне.

Ситуация долго усугублялась тем, что в начале каждой недели мой шеф, Владимир Храповицкий, собирал всех директоров своей стремительно разраставшейся нефтяной империи и подвергал их обидной порке, именуемой во внутренних протоколах расширенным производственным совещанием.

Сценарий вкратце выглядел так. Сначала каждый из директоров делал доклад, в котором с несколько натужным энтузиазмом повествовал о выдающихся успехах вверенного ему подразделения. Храповицкий обычно слушал сочувственно и что-то рисовал в своем блокноте. Возможно, виселицы. Постепенно картина наших свершений становилась столь грандиозной, что даже мне, которому дух коллективизма чужд, как бедуину – первомайская демонстрация, хотелось грянуть гимн в составе Краснознаменного хора. И тут шеф брал слово.

Его речь обычно делилась на две части. В первой он оценивал общую ситуацию в подвластном ему мире как крайне неудовлетворительную и непрерывно ухудшающуюся. Эта часть была неизменной, так что я каждый раз невольно поражался про себя: каким чудом, мы, вместо того, чтобы дружно идти по миру с протянутой рукой, в слезах и горе, становимся все богаче, носим модные костюмы и беспечно раскатываем на «мерседесах», отгороженные от простых смертных тонированными стеклами и внушительной охраной? Впрочем, ответ был ясен: исключительно благодаря усилиям нашего замечательного, выдающегося, непревзойденного… Понятно, кого.

Во второй части Храповицкий переходил к характеристикам присутствующих. Излишне говорить, что характеристики были не из тех, что с радостью заносятся в послужной список. Зато здесь возможны были импровизации на тему, чем именно занимались подчиненные Храповицкого до того, как он осыпал их своими милостями. И вновь мне оставалось лишь изумляться доброте и терпению шефа, набравшего себе команду из бесталанных проходимцев и все еще ее не разогнавшего. Хотя даже уличные вороны на нашем месте принесли бы больше пользы и меньше вреда, поскольку вороны просто сидят на деревьях и каркают, тогда как мы проматываем его, Храповицкого, деньги, заработанные его, Храповицкого, непосильным трудом. Мы проводим свои незаслуженные отпуска на роскошных курортах по всему миру, объедаемся в лучших ресторанах и вступаем в интимные отношения с самыми дорогими… словом, совсем не с теми, с кем подобает. А ведь мы могли бы!.. А ведь должны бы!..

В заключение народ униженно благодарил вождя за справедливую и доброжелательную критику, признавал свои ошибки и обещал не щадить себя на благо всеми любимого руководителя, а также в целях личного обогащения. Все это занимало в общей сложности от двух с половиной до трех часов, в зависимости от приливов начальственного вдохновения. И хотя за два года работы мне еще не приходилось бывать объектом экзекуции, каждый раз мое сердце заранее ныло. Я не мучил кошек в детстве; в отличие от большинства людей, чужие страдания не приносят мне облегчения.

Владимиру Храповицкому недавно исполнилось тридцать семь лет. Он был русским по отцу, евреем по матери, завоевателем по духу и деспотом по природе.

* * *

Совещание обычно назначалось на десять. Но на моей памяти оно ни разу не началось вовремя. Поэтому из своего кабинета я вышел в четверть одиннадцатого и отправился в крыло шефа, стараясь выглядеть бодро и жизнерадостно.

Весь длинный коридор в его крыле, где я отказывался размещаться, дабы не очутиться в опасной близости от его карающей длани, был заполнен толпой начальников, чьи угрюмые лица контрастировали с жизнеутверждающим желтым цветом обоев на стенах. В дни истязаний им полагалось собираться заранее и в парадном облачении: темные костюмы и галстуки. В преддверии своей скорбной участи они томились, вздыхали и, разбившись на группки, негромко переговаривались.

Когда я входил в огромную приемную, кто-то спрашивал секретаршу Лену заискивающим шепотом:

– Ну, что там слышно?

Лена, надменная, худосочная девица лет двадцати шести, в огромных роговых очках, с капризным ртом и пышными светлыми волосами, отвечала с привычным раздражением:

– Сказала же: он занят! Ждите. Лучше не дергайте, а то будет как в прошлый раз.

В прошлый раз директоров продержали в коридоре больше часа, после чего Лена злорадно объявила им, что совещание отменяется.

Между прочим, весь тот час мы с Храповицким вдвоем смотрели в его кабинете кассету с записью выездного матча нашей уральской баскетбольной команды, которую он спонсировал. Матч проходил в Петербурге, мы не смогли на нем присутствовать; питерцы обошлись с нашими ребятами немилосердно. Хотя наш позор был уже показан по телевидению и растиражирован спортивными изданиями, просмотр так расстроил шефа, что он решил обойтись без совещания, дабы кого-нибудь ненароком не уволить. Не то чтобы он совсем не уважал своих директоров, просто он считал, что за те деньги, что они у него воруют (я обычно выражался более деликатно и говорил «получают», хотя суть от этого, конечно же, не менялась), они могут и потерпеть. Директора, собственно, терпели.

В стенах фирмы вообще было не принято роптать, поскольку даже уборщицы знали о спрятанных по всему коридору «жучках» и о том, что каждое неосторожное слово записывается отделом безопасности, а потом доводится до сведения Храповицкого.

О подобной мере позаботился один из двух его партнеров, Виктор Крапивин. Виктор был помешан на подслушивании и подглядывании. Не удивлюсь, если в школе он торчал у двери в раздевалку для девочек перед уроками физкультуры. Он установил микрофоны в квартирах всех своих жен и любовниц и уговаривал нас сделать то же самое. Храповицкий, кажется, внял. Я отказался. Зачем? Во-первых, в детстве меня учили, что подслушивать некрасиво. А во-вторых, всякий раз, когда я нарушал это правило, я убеждался в том, что ничего хорошего я о себе все равно не услышу. А плохое про себя я и так знаю. К тому же я все равно хуже, чем обо мне думают. Серьезно.

* * *

Итак, я прошел по коридору и сочувственно пожал руки угнетаемому директорскому сословию. Все они называли меня по имени-отчеству, Андреем Дмитриевичем, что свидетельствовало не столько о моей компетентности в вопросах нефтепереработки, сколько о моей близости к начальственному телу.

В приемной я ласково кивнул Лене и открыл дверь кабинета Храповицкого. Краем глаза я успел заметить, как Лену перекосило. Мне даже показалось, что ее очки съехали набок. Без доклада и стука в кабинет шефа дозволялось входить лишь двум его партнерам. Я не был его партнером, я был всего лишь его заместителем по связям с общественностью, но при попустительстве Храповицкого я узурпировал эту привилегию, чего Лена не могла мне простить. Вероятно, она считала это попранием своих сакральных прав.

Иногда я подумывал о том, чтобы затащить ее в постель, дабы посмотреть, снимает ли она свои очки, оставшись голой, и сохраняет ли свой недовольный тон в процессе любовных утех. Мне случается спать с секретаршами, в этом отношении я не страдаю сословными предрассудками; другое дело, что подобное самоуправство вероятно стоило бы мне должности. Храповицкий не спал с Леной, ему и без нее было с кем спать, но как законченный собственник он не терпел посягательств на свое имущество.

Потому, отчасти, меня и удручала перспектива быть застреленным или взорванным нашими конкурентами. Окажись мы потом с Храповицким вместе на том свете, и он будет есть меня поедом всю оставшуюся вечность за то, что я позволил им так поступить со мной без его, Храповицкого, разрешения.

* * *

У Храповицкого сидел Вася, Василий Шишкин, еще один его партнер, который три года назад был начальником департамента по имуществу в областной администрации. Именно он помог Храповицкому провернуть главную сделку их жизни, но об этом – позже.

Храповицкий был высоким, поджарым с крупными чертами лица, ироничными умными черными глазами, густыми бровями, горбатым носом и широким чувственным ртом. Свои непослушные вьющиеся черные волосы он стриг коротко. Прическа открывала уши, маленькие, острые и прижатые, как у хищника.

Одевался он так, что его вполне можно было принять за рок-звезду. Экстравагантные костюмы от Версаче невообразимых расцветок, прозрачные кружевные рубашки и шелковые шейные платки. Его появления на публике, несомненно, добавляли колорита в скучные будни городских обывателей и в нашем тусклом Уральске о его феерических нарядах ходили легенды.

Обстановка в его кабинете была под стать его манере одеваться. Стены, выкрашенные в холодный ярко-синий цвет, с желтыми косыми линиями, упирались в пол, выложенный плитами из серого камня с серебряными разводами. Красные пластиковые кресла, мало приспособленные для того, чтобы на них сидели, и стеклянные столы, на которые невозможно было поставить чашку кофе, чтобы не оставить разводов, удачно дополняли интерьер.

Кабинет оформляла одна из подруг Храповицкого, не имевшая художественного образования, но считавшая себя выдающимся дизайнером. Ее вкусом он искренне восхищался. Шелковые рубашки в золотых узорах и пиджаки из анаконды по 25 тысяч долларов за штуку выбирала ему она. Она и сама выглядела незабываемо, – странно, если бы не выглядела, с учетом того бюджета, который уходил на ее туалеты.

Что до меня, то через полчаса пребывания в этом помещении я испытывал приступы острой головной боли и желания признаться во всем, чего я, может, и не совершал вовсе.

Васе уже перевалило за сорок, он был самым старым из нас. Он тоже был высок, еще выше Храповицкого, импозантен, с благородной сединой в висках, грустными карими глазами и холеной чеховской бородкой. Чехова Вася, конечно, не читал, он вообще книг не читал. Как, впрочем, и Храповицкий, и Виктор. Возможно, запрет на чтение был одним из условий партнерства. Вольности в одежде Вася не признавал и носил только сшитые на заказ костюмы от Киттона.

Трезвым я Васю не видел никогда. Да я и не мечтал, хотя примерно раз в неделю он торжественно объявлял о том, что бросил пить, и настоятельно рекомендовал мне поступить так же. Я в рот не брал спиртного, но требовать от Васи, чтобы он запомнил что-то, непосредственно к нему не относящееся, было бы бесчеловечно.

* * *

Храповицкий и Вася были заняты важным делом: обсуждали возможность приобретения недвижимости в Монако. Собственно, обсуждал Вася. Храповицкий лишь вставлял реплики, рассматривая в компьютере фотографии Клауди Шиффер, которую он считал эталоном женской красоты.

Я поздоровался и уселся в кресло; Храповицкий незаметно для Вася скорчил мне гримасу, показывая, что Вася ему уже осточертел. Вася между тем увлеченно листал цветные каталоги.

– Вот за этот дом, к примеру, просят всего шесть миллионов долларов. – Вася тыкал в картинку пальцем. – Володь, ты только посмотри, какая красота!

– А ты мне Клаву туда привезешь? – не отрываясь от компьютера, осведомился Храповицкий. – Я без нее никуда не поеду. Какие ноги, м-м!

«Клавой» он любовно называл свой идеал.

– Да ты посмотри, посмотри! – не унимался Вася.

Храповицкий вздохнул и повернулся к нему.

– Вася, – как ребенка, начал уговаривать он партнера. – В Монако скучно. Там не пьют по ночам, не заставляют телок раздеться догола в ресторане и не разбивают дорогие тачки о фонарные столбы. Ты там вымрешь, как мамонт, без привычной тебе обстановки. Представь, с утра и до вечера только ты и две твои жены. Все трое трезвые. Это же тюрьма, Вася. Ну зачем тебе тюрьма в Монако?

Перечень того, что запрещалось в Монако, был на удивление схож со списком последних Васиных подвигов. Вася предпочел этого не заметить.

– Как зачем? – горячо возразил он. – Там все приличные люди живут: Мадонна, Принц, еще этот… Элтон Джон. Ты же любишь Элтона Джона! Мне в агентстве недвижимости рассказывали, что там…

– Вася, посмотри в зеркало. Ты не похож на Мадонну, – резонно заметил Храповицкий. – У тебя даже музыкального слуха нет.

– Зато я себе герб заказал, – похвастался Вася, не без самодовольства. – Прибью прямо на входе.

– Где прибьешь, здесь, в Уральске? – спросил Храповицкий.

– И здесь, и на Кипре. И в Монако прибью, если и там дом куплю.

– Какой еще герб? – удивился я.

– Родовой, какой же еще! Дворянский!

– А ты разве дворянин? – спросил Храповицкий.

– А черт ее знает! Может, и дворянин. Я же ни у кого не спрашивал. – Вася смахнул несуществующую пылинку с лацкана пиджака. Он был чрезвычайно заботлив в отношении своих вещей. – В любом случае, герб-то не помешает. Солидно. Будет написано по-латыни: Шишкин. Василий. Золотыми буквами. На голубом поле. А по краям розы. Десятку баксов отдал специалистам по гербарике…

– По геральдике, – поправил я. – Наука о гербах называется геральдика. А гербарии дети в школе составляют.

– Хватит умничать, – отмахнулся Вася. – Дизайн-то я все равно сам придумал. Ну так что: берем?

Возможно, когда-то Вася и был образцовым чиновником: часами сидел без дела, не испытывая при этом никакого неудобства; брал взятки и на торжествах лихо опрокидывал рюмку водки, не поперхнувшись. Некоторые из этих выдающихся способностей он сохранял и в настоящее время. Однако обрушившиеся на Васю в одночасье огромные деньги окончательно разрушили связи между мыслями в его голове, которых у Васи и без того было немного. Теперь эти редкие мысли беспорядочно летали под сводом его красивого черепа, хаотично сталкиваясь между собой.

До серьезных дел Храповицкий его не допускал, если не считать серьезным делом вызов проституток для массовых гуляний. О том, что творится в фирме, Вася имел представление самое смутное, но порой на него находила жажда деятельности. Со своими дурацкими каталогами он заявлялся на наши совещания вне зависимости от степени их важности и тут же начинал убеждать партнеров приобрести старинные ружья на аукционе в Лондоне или обзавестись спутниковыми телефонами, которые позволят им общаться друг с другом под водой на глубине пятидесяти метров.

Изгнание Васи из фирмы было лишь вопросом времени. Но поступить так сейчас Храповицкий не мог при всем желании, поскольку опасался остаться один на один с Виктором, ревниво следившим за тем, как Храповицкий забирает все больше и больше власти. Вася был его надежным, хотя и нетрезвым союзником в постоянной скрытой войне с партнером.

Появления Виктора в кабинете я ждал с минуты на минуту. Стоило нам где-нибудь собраться, как он тут же возникал рядом, очевидно, боясь допустить нашего сговора. А чем еще нам заниматься, как не сговариваться против Виктора? Когда я однажды обнаружил жучки у себя дома, мне не понадобилось гадать, кем они были установлены.

А вот на производственные совещания Виктор не ходил – это была заведомо проигрышная для него ситуация. Если бы он начал при всех спорить с Храповицким и заступаться за директоров, некоторые из которых были его ставленниками, разногласия между главными партнерами сделались бы очевидными, тогда как сейчас о них знали лишь посвященные. А если бы Виктор молчал, это лишь подчеркнуло бы ведущую роль Храповицкого. Зато Вася присутствовал на совещаниях с удовольствием, хотя и ничего не понимал. Ему нравилось представительствовать. Смотрелся он действительно совсем неплохо.

* * *

Виктор появился на пороге минут через пять после меня. Он был среднего роста, лысеющий, плотный, темноволосый, синеглазый, с правильными чертами лица, но с нездоровой красноватой кожей в оспинах, сильно его портившей.

– Привет. Как дела? – со свойственной ему преувеличенной бодростью осведомился он, пожимая нам руки. И обращаясь ко мне, добавил: – Морочишь народ, как обычно?

– Ну да, – подтвердил я. – Внушаю им, что вы – порядочные трудолюбивые предприниматели, которые думают исключительно о благе родины.

– Мы – такие и есть! – весело отозвался Храповицкий. – Без нас она давно бы пропала!

Виктор не выносил меня на дух, считая, что Храповицкий взял меня на работу лишь для того, чтобы ослабить его, Виктора, позиции в империи. Считал он в общем-то правильно, хотя мне случалось добиваться положительных результатов и на других направлениях нашей деятельности. При моих недостатках, перечень которых занял бы слишком много места, я был или, по крайней мере, бывал, не самым бесполезным сотрудником, но это не делало меня более симпатичным в его глазах.

Все четверо мы были на «ты». Обнимались при встречах; не реже раза в неделю собирались вместе с постоянными или совсем не постоянными подругами и время от времени шумно загуливали за границей. Но друзьями мы, конечно же, не являлись.

– Ты выяснил, кто взрывал Пономаря? – спросил у меня Виктор.

Александр Кривоухов, по прозвищу Пономарь, был ровесником и близким другом Виктора. Они вместе начинали в торговле свой славный трудовой путь: Пономарь работал директором большого мясного магазина, а Виктор под его руководством оттачивал мастерство в рубке мяса. Дерзость Пономаря в сочетании с хитростью Виктора позволила им через некоторое время стать владельцами сети пивных баров и ларьков, расположенных в лучших местах города.

Пиво они разбавляли столь же беззастенчиво, как и мухлевали с мясом, так что их состояние росло как на дрожжах. В начале девяностых они открыли банк, который вскоре рухнул, похоронив под своими руинами не одну сотню миллионов долларов. И пока многочисленные акционеры, состоявшие в основном из государственных предприятий, отчаянно боролись за остатки своих средств и собственности, Крапивин и Пономарь покинули Россию и целый год лечили душевные раны обустройством новоприобретенных поместий в Испании. Правда, большую часть денег им все же потом пришлось вернуть и раздать в качестве взяток, дабы иметь возможность беспрепятственно проживать в Россию, не опасаясь тюрьмы и пули, но кое-что у них осталось.

В той знаменитой сделке, что затеял Храповицкий несколько лет назад, Виктор обеспечивал финансирование и тем купил себе место полноправного партнера Храповицкого. А Пономарь предпочел не рисковать и от участия отказался. Вскоре выяснилось, что он упустил главный шанс своей жизни. Простить себе этого он, с его самолюбием, не мог. Думаю, он мечтал о том, чтобы на его лысой голове выросли волосы, дабы он мог их ежедневно вырывать.

В глазах обывателей Пономарь по-прежнему оставался одним из хозяев города. Ему принадлежали магазины и рестораны на центральных улицах, его повсюду сопровождала охрана и красивые девушки. Но узкий круг финансовых воротил губернии знал, что в высшую лигу Пономарю уже не прорваться. Там теперь играл Храповицкий.

По настоянию Виктора, мы порой участвовали в некоторых проектах Пономаря, в основном, связанных с торговлей, но при наших оборотах это была скорее дань прошлой дружбе, чем серьезная заинтересованность.

Два дня назад офис Пономаря ночью разнесли из гранатомета. Никто не пострадал, если не считать мебели и его репутации. И для того и для другого удар оказался сокрушительным. У Пономаря имелась собственная бригада, и местные бандиты прежде не решались с ним связываться. И вдруг такое! Все газеты писали только об этом. Милиция разводила руками. Город терялся в догадках.

* * *

Благодаря широкому кругу знакомств, мне иногда удавалось узнать то, о чем не сообщали официальные источники. Кое-что я и на этот раз выяснил, но рассказывать об этом при всех я не собирался.

– Пока все смутно, – уклончиво ответил я.

– А что говорят менты?

Это был странный вопрос в устах Виктора. Вообще-то за связи с милицией отвечал именно он. Он пил с руководством УВД, раздавал там деньги и натравливал органы на наших конкурентов, когда это требовалось. Возможно, он в очередной раз хотел проверить, насколько откровенны со мной некоторые из его высокопоставленных собутыльников. Не сливают ли они мне информацию о нем самом? Разумеется, они сливали. И мне, и, наверняка, кому-то еще. Наверное, расчет Виктора был на то, что я не удержусь от желания щелкнуть его по носу и продемонстрировать свою осведомленность. Если так, то в такую ловушку не попался бы даже Вася. Если бы, конечно, Виктор ловил его трезвого.

– То же, что и тебе, – пожал я плечами. – Происки конкурентов.

В последнее время Пономарь нелегально ввозил в город американские сигареты польского производства, причем в промышленных количествах. Он практически монополизировал табачную торговлю в области, и другие поставщики злились и точили на него зубы.

– Надо бы ему помочь, – настойчиво произнес Виктор Храповицкому.

– Зачем? – небрежно поинтересовался тот.

– Он – наш партнер как-никак! Мы же не будем отсиживаться, когда его мочат!

Он сел за стол, взял из подстаканника карандаш и принялся катать его по стеклянной поверхности.

– А мы с его табачного бизнеса что-нибудь имеем? – обеспокоенно поинтересовался Вася. Идея бескорыстной помощи оставалась Васе глубоко чуждой, даже если речь шла о близких друзьях. А уж зачем ему заботиться о близком друге Виктора, Вася и вовсе не понимал.

– Член, – коротко отозвался Храповицкий, по-прежнему любуясь снимками своей мечты в купальнике. – Парни, вы как хотите, а я бы ее с двумя детьми взял!

Эта подростковая влюбленность в незнакомую женщину с фотографии была бы безобидной и даже трогательной, не будь она столь утомительной для окружающих, которым тоже полагалось восхищаться Клауди Шиффер.

– Мы получаем от других его направлений, – сказал Виктор.

– Но это не одно и то же, – не сдавался Вася. Когда речь шла о деньгах, он становился дотошным. – Взорвали-то его за сигареты!

– У нас мощная служба безопасности, у нас двести человек вооруженной охраны, – нажимал Виктор. – У нас связи с ментами. Разве мы не можем тряхнуть кого-нибудь из табачных торгашей? А еще лучше отловить пару торпед и допросить у нас в подвале.

– Ты предлагаешь нам ввязаться в чужую войну? – поднял густые брови Храповицкий.

– С кем воевать-то? – задиристо возразил Виктор. – Если бы это были серьезные ребята, они Пономаря уже грохнули бы! Тут какая-то шелупонь из подворотни.

– Если, конечно, причина в торговле куревом, – как бы мимоходом заметил я.

Я все-таки решил дать ему легкий щелчок.

– Что ты имеешь в виду? – повернулся ко мне Виктор.

Храповицкий тоже с любопытством сверкнул на меня глазами. Он понимал мою интонацию с полуслова.

– Несколько разъяренных ларечников скинулись и наняли бродячих отморозков, чтобы те пальнули по берлоге Пономаря? – спросил я. – Вы в это верите? И никто из них и из братвы, которую подрядили для этого представления, не проболтался? Гляди, какие скрытные! И какой в этом смысл? Досадить Пономарю? А они не подумали об ответке? И почему ни Пономарю, ни его орлам не пришло в голову, что покусились на них именно табачники? Почему они не громят их магазины и не вывозят их в лес в багажниках? Подскажи им, Витя, кого нужно нахлобучивать. Я, правда, не силен в психологии работников торговли, – примирительно добавил я. – Но мне казалось, что совсем глупых среди них нет.

Виктор сделал вид, что не услышал моей последней реплики, но покраснел, и оспины на его лице проступили сильнее.

– И кто же, по-твоему, это сделал? – спросил он скептически.

– Откуда ж я знаю?

– А зачем тогда рот раскрываешь?

– Не груби, я ранимый.

– Андрей, скажи, что ты по этому поводу думаешь! – подал голос Храповицкий.

– Полагаю, это не местные, не уральские, иначе мы бы уже знали. А раз не местные, значит, и причина другая. И, скорее всего, Пономарю она понятна. Офис – это чепуха. Предупреждение, а не месть. Наверное, у Пономаря есть какие-то проблемы, которыми он с нами не делится.

– Чушь! – фыркнул Виктор. – Я знаю все его проблемы!

– Но это не значит, что ты нам о них сообщаешь, – возразил я.

– Любопытно, – заметил Храповицкий. Он наклонился вперед, взял карандаш, откатившийся от руки Виктора слишком далеко, осмотрел его и вернул в подстаканник. – Если Андрей прав, значит, Пономарь что-то затеял, не поставив нас в известность.

– Мы тоже ему многого не говорим! – раздраженно проворчал Виктор.

– Тут другое, – возразил Храповицкий. Когда он спорил с Виктором, то слова выговаривал четче обычного, и крупные черты его лица обострялись и становились жестче. – Мы работаем с ним только по линии торговли. И прибыли, которую мы от этого получаем, не хватает даже нашим телкам на помаду. А Пономарю партнерство с нами дает возможность входить в те кабинеты, где его никогда бы не приняли. И вот эту виртуальную выгоду, получаемую за наш счет, он, возможно, пытается конвертировать во что-то еще. Но уже без нашего участия.

– Вов, что ты хочешь от торгашей! – буркнул Вася, с присущим ему тактом наступая Виктору на любимую мозоль. Он было сунул руки в карманы брюк, но вытащил их, видимо, спохватившись, что дворяне так не поступают. – Им лишь бы чего-нибудь спереть.