ОРДЕН

По-прежнему смеясь, Татьяна Францевна извлекла из свертка и бросила на впереди расположенное сидение, на котором теперь примостилась прыскающая от удовольствия Софи, то, что следовало называть «наручниками». Это были два кожаных, свернутых в узкие трубочки кольца на пряжках, соединенные между собой двумя звеньями толстой, в полпальца цепи. Надо ли упоминать, что цвет кожи был темно-малиновый…

– Примеришь? – предложила она. Ольга покорно вытянула руки. – Нет, давай попробуем сзади.

Ольга села боком на край сиденья и завела руки за спину. Кожа приятно сдавила запястья. Когда ее спросили, не туго ли, она только мотнула головой. Что-то щелкнуло, и Ольга поняла, что лишилась возможности пользоваться руками. Она села ровно. Попробовала прислониться спиной к стенке экипажа, но не смогла.

Между тем Татьяна Францевна снова заглянула в сверток, пошарила в нем заговорчески и через мгновение показала девушкам то, о чем раньше даже не упоминала: еще одни наручники, такие же кожаные, только значительно больше и грубее. Софи первая смекнула, что к чему, наклонилась и, подхватив обе щиколотки Ольги, ловко положила ее ноги к себе на колени. Ольга даже не думала кричать или сопротивляться. Нельзя сказать, чтобы ее охватила апатия или, напротив, дух авантюризма. Она старалась вообще ни о чем не думать и в какой-то момент начала наблюдать за происходящим как бы со стороны. Как и следовало ожидать, вторые путы оказались предназначенными для ног. Если манипуляции с наручниками остались для Ольги тайной, то теперь она получила возможность воочию убедиться в действенности этого странного приспособления.

Чтобы сомкнуть кольцо на ее правой ноге, Татьяна Францевна сначала раскрыла его полностью, охватила им тонкую щиколотку девушки и продела конец цепочки сквозь отверстие в кожаном ушке, для надежности вставленное внутренним периметром в металлическое кольцо. То же самое было проделано с левой. Концы обеих цепочек соединялись одним замком, но и этого было достаточно: когда Татьяна Францевна защелкнула замок и спрятала ключ в своей сумочке, Ольга поняла, что даже если бы у нее были сейчас свободны руки, она не смогла бы не только убежать, но и просто устоять на ногах, настолько тесно ее стреножили.

Татьяна Францевна пересела к Софи, уступая Ольге все пространство сиденья, чтобы та могла поудобнее устроиться. Правильно истолковав это приглашение, Ольга полулегла на бедро и вытянула ноги.

– Нигде не жмет? – поинтересовалась через некоторое время женщина, отрывая взгляд от картинки за окном, ставшей для добровольной пленницы недоступной.

– Нет…

– Это хорошо. Потому что тебе предстоит просидеть так еще около часа.

Только сейчас Ольга заметила, что если бы они возвращались из Гостиного Двора домой, то уже давно были бы на месте. Выходило, что ее везут куда-то в неизвестном направлении. Причем заведомо лишив всякой возможности сопротивляться. Но ведь она может и закричать…

Словно читая ее мысли, Татьяна Францевна красноречиво вспорола душный воздух экипажа плеткой. Лицо ее изменилось, вмиг утеряв всякую привлекательность. Как бы подчеркивая это, она отшпилила шляпку, сдула с лица рассыпавшиеся длинные пряди и слегка охрипшим голосом внятно произнесла:

– Попробуешь пикнуть, высеку.

Ольга прикусила язык и бросила испуганный взгляд на Софи. Девочка, словно забыв о ее существовании, смотрела в окно и щурилась. Татьяна Францевна обняла ее за плечи одной рукой и вообще закрыла глаза. Сейчас они были похожи на мать и дочь, позирующих провинциальному художнику, вздумавшему изобразить отдыхающих после утомительной прогулки мелкопоместных мещанок.

_______________

Свидание

Поняв, что внимания на нее никто больше не обращает, Ольга не нашла ничего лучше, как прикрыть веки, уйти в себя и прислушаться к своим ощущениям. А ощущений было значительно больше, нежели ей того бы хотелось. Причем все они носили весьма противоречивый характер. Ей хотелось пить, но при этом рот ее, язык, губы, все тело, включая самые укромные местечки было влажным и, как ей казалось, издавало странные, не слишком приятные, хотя и вовсе не отталкивающие запахи. Она облизнула губы и укусила верхнюю. Сладковатый привкус на языке. Согнула и снова выпрямила скованные ноги. Что-то липкое и теплое как будто испачкало внутренний изгиб бедра. Ольга подумала, что будь она одета как следует, вышло бы ее более срамно, поскольку вместо ног, на коже которых все сейчас быстро высохнет, намокли бы панталоны. Как уже упоминалось, она была не на шутку испугана своим нынешним положением, однако к страху примешивалось и совершенно новое для нее ощущение, которому она пока не могла найти подходящего названия. Его нельзя было спутать с покоем, который охватывает тебя, когда все самое ужасное вдруг оказывается позади. Все только начиналась, Ольга это отчетливо понимала. Не было это и предвкушением неведомого, от чего у нее захватывало дух в детстве, когда она с родителями входила в огромный английский магазин на Невском и ждала подарка. Если бы страх мог родить удовольствие, то именно «удовольствие» и было бы наиболее верным определением тех чувств, что заставляли сейчас ее сердце отчаянно биться, а грудь – делать ровные и глубокие вдохи. Ольга знала, что такого не может быть, что это чудовищный обман и она горько раскается за свой инфантилизм и неожиданную распущенность, однако ничего не могла с собой поделать, так увлекал ее сюжет стремительно разворачивающейся вокруг драмы.

Экипаж стало раскачивать сильнее. Шум с улицы больше не касался ее ушей, и Ольга сделала вывод, что они миновали черту города.

Мысль о времени, прошедшем с момента утреннего отъезда из дома, и дорожная тряска заставили ее невольно прислушаться к нуждам своего юного организма. Вскоре ей будет необходимо сделать остановку и выйти. Неловкость складывающегося положения привела Ольгу в такое отчаяние, что она открыла глаза и бросила вопросительный взгляд на спутниц. Те по-прежнему делали вид, будто не замечают ее, связанную, беспомощную и покинутую в тени неуютного сиденья.

Она попыталась повернуться на другой бок, но у нее ничего не получилось, зато низ живота заныл и стал предательски напрягаться.

В усиливающихся муках прошло не меньше четверти часа. Все это время Ольга пыталась отвлечься, размышляя о том, что никогда прежде не испытывала подобных позывов в ситуации, когда ей так или иначе приходилось волноваться. Для этого ей достаточно было сменить обстановку, к примеру, уехать гостить к теткам или выбраться летом на дачу, и на день-два она просто забывала о маленьких неудобствах. Теперь же они как будто нарочно напомнили о себе в отместку за предыдущее к ним пренебрежение.

– Я хочу… – не сдержалась в конце концов она.

– Что, что? – раздраженно откликнулась Татьяна Францевна.

– Можно мне в туалет?..

Ольга посмотрела на собеседницу. Татьяна Францевна даже не скрывала злорадной улыбки.

– К сожалению, мы не можем тебя развязать, дорогуша. Придется потерпеть.

– Я уже час терплю! Я не могу больше! – Голос несчастной сорвался.

– Что будем делать? – покосилась Татьяна Францевна на Софи, которая села, зевнула и протерла обеими кулачками глаза.

– Не знаю, – пожала плечами та. – Мне пока не хочется.

– Я сейчас умру! – взмолилась Ольга, чувствуя, что еще минута, и она готова будет опозориться прямо перед ними.

– Ладно, давай попробуем.

Татьяна Францевна выглянула в окно и велела невидимому кучеру остановиться. Потом они вместе с Софи встали, подняли сиденье, и Ольга увидела в руках женщины маленький железный горшок с ручкой и крышкой. Горшок был поставлен прямо на пол в узком проходе между сидениями. Крышку сняли. Белая эмаль притягивала взгляд и манила. Софи сначала помогла Ольге сесть, потом, поддерживая за плечи, встать и повернуться. Татьяна Францевна левой рукой приподняла ей сзади подол платья, а правой упиралась в спину, пока девушка осторожно сгибала колени и садилась.

– Не больно? – поинтересовалась она, когда напряженные ягодицы Ольги коснулись металлического ободка.

– Немного, – призналась девушка и наклонилась грудью к коленям.

Она еще надеялась, что ее оставят одну, но обе женщины продолжали сидеть – одна рядом, другая напротив нее – присматриваясь и, пришло ей в голову, прислушиваясь. Между тем упругая струйка ударила в стенку горшка, и Ольга с наслаждением зажмурилась. Сильнее сжала ноги, чтобы звук стал глуше и невнятнее. Она не видела, но чувствовала, что Софи улыбается.

– Ты все? – спросила Татьяна Францевна, когда журчание прекратилось, дав тем самым понять, что его было прекрасно слышно.

– Нет еще, – выдавила из последних сил Ольга, скорее представляя, нежели ощущая, как из нее неторопливо выскальзывает нечто тяжелое и длинное, и тут же с ужасом поняла, что когда она встанет, это нечто смогут увидеть все желающие, даже кучер, если ему будет позволено. Но желание освободиться от постыдного бремени было всепобеждающим, оно давило на нее, как она – на живот, выталкивая из себя одну за другой скользкие твердые колбаски, падавшие в озерцо ее же собственной мочи и обдавая редкими брызгами натянутую кожу ягодиц. Через минуту она отняла от колен красное, пылающее лицо и пробормотала: – Все…

Теперь все действия были проделаны в обратной последовательности. Не будучи в состоянии воспользоваться руками, чтобы привести себя в порядок, и не ожидая, что кто-нибудь ей в этом поможет, Ольга снова легла вдоль сидения с неотвязным ощущением нечистоты. Татьяна Францевна с легкой усмешкой громко накрыла горшок крышкой и убрала туда, откуда взяла.

– Трогай, – крикнула она кучеру.

Экипаж затрясся на ухабах дальше.

– Могу я все-таки знать, куда мы едем? – осмелела после пережитого унижения Ольга.

– Нет, – отрезала Софи и фыркнула. – Ты там еще не была, это точно.

Однако Татьяна Францевна оказалась более разговорчивой.

– Сегодня у тебя свидание, – сказала она, делая знак Софи, чтобы та прекратила паясничать. – От того, как оно пройдет, будет во многом зависеть вся твоя дальнейшая судьба. И судьба твоего отца, кстати. Хотя в этом он виноват сам.

– Мой отец ни в чем не виноват, – нашла в себе силы возмутиться Ольга.

– Переубеждать наивных – неблагодарное дело, – философски заметила Татьяна Францевна. – Даже ты кое в чем виновата, милочка. Например, в том, что родилась женщиной.

– Что же в этом дурного? – искренне удивилась Ольга, охотно поддерживая разговор, чтобы не оставаться наедине со своими мыслями и откуда ни возьмись появившимся чувством голода.

– Ничего, конечно. Просто все зависит от того, как ты сама относишься к своей участи. Если правильно, то постепенно понимаешь, что быть в наше время женщиной – одно удовольствие. Природа наделила тебя даром повелевать. Причем повелевать теми, кто по скудоумию считают хозяевами жизни себя. То есть, мужчинами. Единственное, пожалуй, неудобство состоит в том, что тебе постоянно придется им подыгрывать и поддакивать, какие бы глупости они ни говорили или ни делали. Они ждут от тебя покорности? Дай им ее. Не скупись. Пусть они решат, что тебе это даже нравится. А тебе и в самом деле это может понравится. На то ты и женщина. Но никогда нельзя забываться. Если увлечешься, тебя из возлюбленной легко превратят в служанку, а из служанки – в никчемную рабу. Прекрасно, если ты сама выберешь такой путь и будешь наслаждаться происходящими с тобой переменами. Но есть и иные пути. Иногда мужчина, превративший тебя в свою служанку, сам начинает хотеть стать твоим рабом. Этого не нужно бояться. Этим нужно немедленно пользоваться. Потому что тогда власти твоей не будет границ. Рожденный повелевать тоскует по зависимости. Он может не выказывать этого на людях, но на то тебе и дана женская тонкость, чтобы чувствовать непроизнесенное, понимать по взглядам и жестам, покорно отдавать избраннику ключи от твоего пояса верности, чтобы при малейшем желании открывать потайной замок одним поворотом ноготка…

– Я хочу есть, – невзначай призналась заслушавшаяся было столь необычных для нее наставлений Ольга.

– С этим, милочка, тебе придется повременить, – сказала Татьяна Францевна и добавила, кивая на Софи: – Как и нам, собственно. Нас должны накормить, когда мы доедем до места.

– А долго еще?

Софи выглянула на улицу, подумала и заявила, что не меньше получаса.

– Маменька волноваться будет, – напомнила Ольга.

– Ирина Александровна знает, что мы вернемся не раньше среды. – Татьяна Францевна тоже посмотрела в окно и кивнула, как бы подтверждая расчеты Софи.

– Среды?! Но ведь сегодня еще только пятница?

– Вот именно. Поэтому нам совершенно некуда спешить.

Ольга ошалело переводила взгляд с улыбающейся женщины на задумчиво взиравшую на окно девочку. Она сразу же поверила Татьяне Францевне. Перед их отъездом мать только раз появилась из своей комнаты, была немногословна и чем-то явно удручена. Ольге она не сказала ничего, никаких слов напутствия, только кивнула и попросила… что же она попросила? Ольга не могла вспомнить. Хотя нет, она попросила ее «не капризничать». Как странно… мать как будто знала, что ей предстоит превозмогать себя, чтобы окончательно не потерять присутствие духа. Не капризничать? Или она намекала на то, что нужно безоговорочно подчиняться?

Она закрыла глаза и стала прислушиваться к движению экипажа. В детстве отец читал ей о почтовых голубях, которые, будучи отвезенными за сотни верст от дома в непроницаемых ящиках, безошибочно находили дорогу обратно. Она попробовала считать подъемы, спуски и повороты, но скоро сбилась и снова открыла глаза. Голубкой надо родиться. Ей это не было суждено. Что же ей тогда суждено?..

– Приехали, – внезапно сказала Софи, однако экипаж еще некоторое время плавно покачивало, прежде чем он замер окончательно, дожидаясь, пока Татьяна Францевна откроет дверцу.

Ольга запрокинула голову и успела заметить в образовавшемся проеме край высокого крыльца с колонной. Усадьба. Дверца захлопнулась. Софи выскользнула через другую, за которой Ольга на мгновение увидела оранжевые в закатном солнце стволы сосен. Некоторое время она лежала одна, всеми покинутая, испуганная и голодная. Наконец послышались приближающиеся голоса. Первой распахнулась дверца в изножье, Ольга ждала, что сейчас кто-то появится, она узнала голос Татьяны Францевны, но тут бесшумно открылась вторая дверца, и на лицо Ольги упала непроницаемая тьма. Девушка попыталась высвободиться, но не смогла и сразу поняла, что на нее накинули капюшон. Она невольно подумала, что такие капюшоны надевают перед охотой беркутам. Только сейчас, похоже, добычей была она сама.

– Несите ее в дом, – сказал мужской голос.

Сильные руки подхватили ее под мышки, осторожно подняли с сиденья, кто-то цепко взял ее за щиколотки, и Ольга почувствовала, что ее несут, поворачивают, вверх по ступеням крыльца, скрип двери, теплый воздух проникает под платье, она уже в доме, однако ее не оставляют, ее несут дальше, опять скрип двери, поворот, и опять вверх, вверх, когда же это кончится?..

Ольга видела себя со стороны: в помятом платье, под которым она совершенно голая, связанная по рукам и ногам, в дурацком капюшоне. Она готова была разрыдаться, но вместо этого приняла единственно правильное решение и расслабилась.

– Кладите, – сказал все тот же голос.

Ее положили животом на что-то мягкое и упругое. Кожаный диван? Скорее всего. Отпустили. Она не шевелилась. Ждала. Удаляющиеся шаги. Приближающиеся шаги. Звякает цепочка на ногах. Щелчок. Она чувствует свободу: ее наконец-то растреножили.

– Не дергайся. – Это уже голос Татьяны Францевны.

Она и не дергается, она готова ждать и терпеть. Лишь бы накормили. И не били. Ольге помогают подняться с дивана. Теперь она может идти сама. Однако никуда идти не надо. Она просто стоит и ждет, когда за спиной расстегнут наручники.

– Стой спокойно.

Куда уж спокойнее! Она хочет растереть затекшие кисти, но широкие кожаные браслеты по-прежнему сжимают запястья. Ее подталкивают вперед.

– Подними руки, – приказывает Татьяна Францевна.

Именно приказывает, не говорит. Как будто они здесь не одни, и за ними наблюдают, отчего Татьяне Францевне приходится выказывать излишнюю жесткость. А может быть, это ее обычное поведение?

Подняв руки над головой, Ольга уже не в состоянии их опустить: руки снова прикованы, только теперь не друг к другу, а к двум веревкам, нет, к двум бряцающим цепочкам, свисающим откуда-то сверху.

– Ноги поставь вместе.

Ее снова стреноживают. Свобода оказалась слишком недолгой. Ольга в отчаянии. Под капюшоном трудно дышать. Она кашляет.

– Стой тихо!

А она хотела подать голос и попросить, чтобы ее все-таки накормили. Хотя нет, наверное, лучше еще потерпеть и выждать подходящего момента. Голова слегка кружится. Цепи тянут. Запястья ноют. Ноги не держат.

Кто-то прикасается к ее груди, начинает расстегивать пуговицы на платье.

– Что вы делаете? Ее запретили раздевать.

Пальцы соскальзывают, но верхние пуговицы остаются не застегнутыми. Они как лишнее напоминание о ее беспомощности. В самом деле лишнее. Ольга знает, что не может сопротивляться чужой воле. Только очень хочется есть. Шаги удаляются. Никакого движения вокруг. Она одна.

Ольга мотает головой, трется щекой о плечо, надеясь, что таким образом сможет избавиться от унизительного колпака. Наивная, она не сразу замечает, что колпак затянут на ее шее тесемкой, а потому снять его без посторонней помощи никак не возможно. Отказавшись от попытки увидеть, где находится, она начинает прислушиваться. В этом сейчас тоже мало смысла, поскольку слышны только сковывающие ее цепи.

Стоять с поднятыми руками без движения – занятие не из легких. Стараясь подыскать хоть сколь-нибудь удобную позу, Ольга постепенно переносит вес на руки, но от этого через некоторое время затекают запястья, и она даже привстает на цыпочки, чтобы их размять.

Так проходит не менее четверти часа.

Внезапно она слышит сквозь непроницаемую для света ткань колпака приближающиеся шаги и легкое постукивание. Кто-то входит в комнату – если она в комнате, – опираясь на трость. Старик или хромой. Или и то и другое. Какая разница?..

– Как тебя зовут?

Это ее спрашивают? Ольга не уверена и молчит.

Твердый кончик палки – трости? – упирается ей в грудь, упирается больно, царапая голую кожу в том месте, где расстегнуты пуговицы.

– Как тебя зовут?

– Ольга…

– Полное имя!

– Ольга Юрьевна… Колмакова…

– Хорошо. – Палка съезжает по животу на бедро. – И сколько тебе лет?

– Семнадцать.

После короткой паузы:

– Девственница?

– Да, – торопливо отвечает Ольга. Она уже не задается вопросами, кому и зачем это все нужно, она устала и спешит, надеясь, что тем скорее закончатся ее мучения.

– Очень хорошо. Ты знаешь, куда тебя привезли?

– Нет.

Она уже обратила внимание на то, что голос такой же жесткий и колючий, как кончик палки, который сейчас подцепляет подол ее платья и неумолимо тащит его вверх, открывая все, что тот только что скрывал, до самого пупка и даже чуть выше.

– Ты хочешь остаться у меня?

Она застигнута врасплох. Разве ее желания кто-нибудь спрашивает? Разве она не бессильная пленница чьей-то прихоти? Потом она понимает, что если ответит отрицательно, ее могут вышвырнуть на улицу и вообще не накормить. Голод учит ее жить одним мгновением…

– Да…

Подол опускается. Слышен невнятный шепот. Шаги обходят ее слева. Кто-то жарко дышит ей в затылок. Задирается подол сзади. Это уже не палка: сухая ладонь ложится на правую ягодицу и слегка сжимает ее. Даже под колпаком Ольга невольно зажмуривается. Ладонь сравнивает упругость обеих ягодиц.

– Пожалуй, я приму тебя, – говорит голос и обращается к кому-то, кто все это время был здесь: – Покажите Ольге Юрьевне ее комнату. Через полчаса мы будем ужинать.

Постукивание в ритме неторопливого шага опять удаляется и в конце концов исчезает вообще.

Руки отстегиваются от цепей. Оковы на ногах тоже открыты, и теперь Ольга может идти. Ее берут за плечи и подталкивают вперед. Она чуть не падает, но сохраняет равновесие и только больно стукается бедром обо что-то твердое.

– Осторожно, – слышится сзади голос, и это голос Татьяны Францевны.

Ольга испытывает удивительно приятное ощущение подчинения чужим рукам, задающим сейчас направление. Она невольно представляет себе, как ее подводят к пропасти и позволяют сделать последний шаг. Она не в силах этому помешать, она может только надеяться на то, что этого не произойдет. Делая шаг за шагом в неизвестность, она невольно осознает, что уже почти любит эти непредсказуемые невидимые руки…

Обещанные полчаса до ужина Ольга провела в полном одиночестве и мраке, лежа на чем-то жестком и пахнущим пылью. Затхлый воздух, окружавших ее со всех сторон, наводил на мысль о подземелье. Как ни странно, она не помнила, чтобы по дороге сюда ей приходилось спускаться по ступеням.

Перед тем, как оставить ее, с Ольги сняли капюшон. Она уже лежала и успела заметить в проеме закрывающейся двери невысокую мужскую фигуру. Вместе с незнакомцем ее покинул свет, сменившийся непроглядной тьмой. Обретя свободу рабыни в клетке, Ольга осторожно воспользовалась ею, села, спустила ноги на пол и вытянула перед собой руки. Ощупав пустой воздух, она медленно встала и прежде всего двинулась в том направлении, где была дверь. Дверь обожгла ее холодом металла. Присев на корточки, Ольга поискала замочную скважину, но так ничего и не обнаружила и поняла, что скорее всего заперта снаружи на засов. Опять встала и начала передвигаться вдоль стены, оглаживая ее ладонями. Так она скоро описала круг по периметру комнаты и снова уперлась коленями в твердый угол лежанки.

Легче всего в звенящей тишине было прислушиваться к себе самой, и потому Ольга услышала жалкие оклики внутреннего голоса, подсказывавшего ей, что в ее положении лучше не тратить время на поиски несуществующего, отчего аппетит разыгрывается с еще большей силой, а лечь и постараться ни о чем не думать. Она так и поступила, и первое, что сразу же всплыло у нее в сознании, было детское восприятие употребляемой почти во всех книгах фразы «И тут ему в голову пришла мысль…». Неужели авторы действительно имеют в виду, что до этой самой мысли голова героя была пуста и не обременена ровным счетом никакими, даже самыми примитивными размышлениями? Ольге же до сих пор, а теперь – особенно, подобная бездумность представлялась обидным ляпсусом человеческого языка: никто не может жить, не думая в режиме того же сердца, остановка которого равносильна смерти. Сейчас ей больше всего хотелось ошибаться в своих предположениях и обладать даром «безмыслия», ибо она была совершенно уверена в том, что отсутствие работы ума дарует более легкое, а следовательно – и более быстрое преодоление времени с его тревогами и сомнениями.

Прошло, по всей вероятности, никак не меньше часа, когда она вышла из полузабытья и поняла, что ее обманули. Ужина не будет. Но почему? Чем она заслужила подобного издевательства? А может быть… может быть, ее вовсе не обманывали. О ней просто забыли! Заперли на наружный засов в тюремной камере и оставили умирать от голода и жажды. Нет, этого просто не может быть. Она же им, все равно кому, нужна. За нее можно даже получить выкуп, если цель ее похищения заключалась именно в этом. Хотя, похитители не могут не знать о судьбе, постигшей ее отца, и догадываться, что получили в заложницы бесприданницу. Но ей-то от этого не легче. Умирать-то ей. В одиночестве. В неизвестности. В темноте…

– Эй… – окликнула Ольга неизвестно кого. Приподнявшись на локте и глядя в том направлении, где должна была находиться дверь, она крикнула еще раз: – Эй!

Наслушавшись ответной тишины, Ольга в отчаянии вскочила с лежанки, споткнулась, чуть не подвернула ногу, ойкнула и оказалась упирающейся обеими ладонями в уже знакомый холодный металл. Глотая невидимые, но от того не менее горькие слезы, она сжала кулачок и нанесла двери сильный удар, оставшийся… беззвучным. Попробовала еще: металл был слишком толстым и тяжелым, чтобы загудеть.

И тут дверь сама собой подалась и начала открываться внутрь.

Ольга потрясенно отпрянула вглубь комнаты, чтобы увидеть, как ширится разлитая по полу полоска света, и фигуру, стоящую у ее истока. Все тот же мужчина, который привел ее сюда, совершенно незнакомый. Невысокий, плотно сбитый, с короткой стрижкой и внушительным подбородком, рассеченным пополам глубокой ямкой. Теперь она видела, что одет он в старомодный бархатный камзол пурпурного цвета и серые, вероятно шелковые, бриджи.

Пока мужчина молча смотрел на нее, у Ольги возникло желание броситься к нему и потребовать объяснений, расплакаться, накричать на него и взмолиться о том, чтобы ее покормили. Однако он опередил ее, сделав знак приблизиться. Теперь она уже подчинялась его воле и потому не чувствовала сил поступать по-своему.