ОРДЕН

Когда она подошла, мужчина отодвинулся в сторону, освобождая проход. Ольга переступила через порог и обнаружила, что стоит в коридоре, ведущем к лестнице. Значит, она все-таки спустилась сюда и не заметила этого. Как странно. Правда, за спиной мужчины коридор шел в противоположном направлении, она не видела точно, куда, однако, вероятно, ее привели как раз оттуда. Куда теперь?

Незнакомец указал взглядом в сторону лестницы. Повернувшись, Ольга услышала за спиной лязг закрывающейся щеколды. Правоту ее догадки подтверждало и то, что на пути по коридору она миновала еще четыре металлические, закрытые на засов двери. Судя по всему, она тут не единственная пленница.

Мужчина шел следом, не прикасался к ней, не заговаривал. На мгновение Ольга подумала, что сейчас еще сильнее покорна чужой воле, чем когда слепо переступала ногами, направляемая посторонней рукой.

Начался подъем по лестнице. Высокие пролеты создавали ощущение, будто они забираются на башню. После первого пролета перед Ольгой открылся вид на просторную гостиную, ограниченную с противоположной стороны огромными окнами, занавешенными тяжелыми синими гардинами. Гардины были раздвинуты. В одном из окон мутно переливался лунный диск, свидетельствовавший о наступлении ночи. При свете ламп Ольга различила в глубине заставленного роскошной мебелью пространства Татьяну Францевну, полулежащую на подушках отделанного под золото дивана, и Софи, стоящую боком к ней под витой колонной бронзового канделябра. Обе женщины уже успели переодеться и теперь были облачены в шелковые домашние халаты, темно-синий и светло-розовый соответственно. Ольга подумала, что в подобных халатах можно не только совершенно спокойно принимать гостей, но и самой без зазрения совести появляться в обществе.

От созерцания этой идиллической сцены Ольгу отвлек ее провожатый, уже начавший подниматься по лестнице дальше. Обитательницы гостиной не обратили на них ни малейшего внимания, занятые, вероятно, беседой, которая была с такого расстояния просто не слышна. Ольга последовала за мужчиной, стараясь погромче цокать каблучками по ступеням. На середине пролета она еще раз бросила взгляд на гостиную, ожидая, что ее все-таки заметили, однако край потолка уже скрыл и золотой диван, и бронзовый канделябр.

<В этом месте часть рукописи зачеркнута>

– Куда мы идем? – не выдержала наконец Ольга, когда они миновали второй пролет, оставили позади подобие первой гостиной, только пустое, с голыми стенами и окнами и погруженное в полумрак, в котором при свете все той же луны девушка не сразу различила силуэты двух лежащих на полу овчарок, и стали подниматься еще выше. – Почему вы ничего мне не говорите?

Не оглядываясь, мужчина так же молча шел вверх. Ольга решила, что он просто глухой, и не нашла ничего лучше, как покрепче ухватиться за перила и идти дальше.

Когда третий пролет остался позади, странный провожатый, не дожидаясь, пока девушка догонит его, свернул с лестницы и исчез за углом. Ольга на какое-то мгновение замешкалась, осознав, что сейчас, вероятно, самый подходящий момент для того, чтобы повернуться и броситься наутек, однако ничего подобного она не совершила, а вместо этого только перевела дух на последней ступеньке и поспешила вдогонку за мужчиной.

За углом оказался почти такой же коридор, по которому ее пять минут назад выводили из темницы, только этот был еще уже, а потолки еще ниже. Во всю длину стен висели старые, слегка похожие на распоротые мешки гобелены, запечатлевшие заурядные придворные утехи: охоту на кабана, игру в мяч, скачки, катание на лодках и не то дуэль, не то начало сражения. Гобелены всегда производили на Ольгу гнетущее впечатление. Они казались ей саванами умерших и наводили на мысли о могильном прахе. Куда как приятнее было бы ей сейчас увидеть живописные итальянские акварели или даже голландские натюрморты. При воспоминании о надрезанных лимонах и перевернутых кверху лапками фазанах она сглотнула слюну и из последних сил нагнала провожатого, который уже распахивал перед ней дубовую дверь, держа за толстое бронзовое кольцо, поскрипывающее в пасти маленького льва.

Из-за двери пахнуло жаром. Удивленная этому обстоятельству, Ольга опасливо заглянула внутрь и была поражена открывшейся ей картиной.

Прямо напротив нее возвышалась арка огромного, в человеческий рост камина, в адском зеве которого, едва прикрытого намордником решетки, полыхал прирученный огонь. Перед камином лежала шкура бурого медведя с головой, обращенной к двери. В круглых зрачках каким-то странным образом плясали всполохи пламени. Пространство между камином и шкурой составляло не более двух шагов и было выложено водянисто поблескивающим мрамором.

Слева от камина Ольга заметила сидящего в массивном кресле седого мужчину в домашнем шелковом халате алого цвета с золотыми вкраплениями. Мужчина был ей не знаком, и она сразу же переключила внимание направо, туда, где под раскидистой комнатной пальмой стоял на одной ножке стол, весь, как показалось ей, заваленный яствами. Она сразу же рассмотрела большую вазу с тропическими фруктами и серебряный чайник, однако захлестнувшие ее с порога запахи красноречиво говорили о том, что этим угощение явно не ограничивается: пахло специями, луком и хорошо прожаренным мясом.

Ольга утратила способность рассуждать. Остались только инстинкты. Но именно инстинкты подсказали ей в последний момент, что во всем этом великолепии непременно нужно ждать подвоха.

Она остановилась на пороге, в шаге от медвежьей головы и постаралась сосредоточиться на хозяине комнаты. Тот поднял на нее прозрачный взгляд маленьких глаз, сделал жест немому слуге, и Ольга услышала, как дверь за ее спиной закрылась. Они остались одни.

Ольга чувствовала, что ее рассматривают. Она буквально осязала всем телом медленно скользящий по платью взгляд, колкий и внимательный, не упускающий ни одной детали и в то же самое время умиротворенно равнодушный. Она читала о том, что взгляд незнакомого мужчины может раздевать понравившуюся ему женщину. Сейчас она была в праве ожидать того же, тем более что все предшествовавшие этому причудливому свиданию приготовления тому способствовали, однако ее не покидало волнительное ощущение, будто их надежно разделяет платье, изрядно помятое, запылившееся в дороге и, собственное, единственное, что на ней осталось, но все же взгляд не проникал под него.

В следующее мгновение она подумала, что поняла природу этого неожиданного для нее открытия. Мужчина наверняка отлично сознавал, что если прямо сейчас потребует, хотя нет, просто скажет, чтобы она разделась, Ольга сделает это если и не с охотой, то без лишних колебаний, поскольку от ее сговорчивости могло зависеть, когда ее допустят к заветному столу. Он знал это, видел по ее устремленному в пол и чуть в сторону взгляду, хотел сказать – и не говорил. Ему достаточно было того, что и она это знает.

– Что ты застыла на пороге? Проходи. Ты, должно быть, проголодалась за день.

Голос был еще сквернее, чем глаза. Но то, о чем он говорил, звучало как буколическая песня…

– Прости, что не могу предложить присесть, – продолжал со своего места хозяин. – Как видишь, кроме моего допотопного кресла да пола в этой комнате сидеть просто не на чем. Так что придется тебе откушать стоя. Ты не возражаешь?

Ольга отрицательно мотнула головой, уже не имея возможности ответить, потому что набила рот чем-то вкусным и сочным. Она была счастлива.

Чудовищная по своему бесстыдству трапеза продолжалась несколько минут в полном молчании. Постепенно к Ольге стало возвращаться сознание того, что же на самом деле с ней происходит, и она с ужасом увидела себя со стороны, полоумно улыбающуюся, перепачканную всевозможной снедью, жадно пожирающую с нескольких блюд одновременно, руками, облизывая скользкие пальцы, стоя боком к совершенно незнакомому ей мужчине, хозяину этого дома, к ее хозяину…

Она с трудом заставила себя остановиться и выпрямилась.

На нее смотрел человек лет шестидесяти пяти, хотя, может быть, и старше, о чем нельзя было судить по по-прежнему густым, но уже покрытым пепельной сединой волосам, которые, вместе с близко посаженными глазами, большим носом и узким ртом делали его похожим на волка. Лицо его и в самом деле сужалось в направлении подбородка, скрытого узкой бородкой, опоясывавшей губы и обрывавшейся на скулах. Если бы черты этого недоброго лица были несколько изменены и обрели большую выразительность, Ольга с готовностью окрестила бы его «Мефистофелем», образ которого никогда не вызывал в ней должной неприязни и был скорее притягательным, каким и следовало быть пороку в глазах невинной девушки. Однако сидевший перед ней человек не обладал даже отрицательным обаянием, он был обыкновенным «дяденькой с бородкой» и тем казался ей только еще более опасным.

– Как тебе мое угощенье? – поинтересовался тот, глядя сквозь Ольгу и поигрывая тростью.

– Спасибо… Очень вкусно…

– Посмотри на меня.

Но она как раз смотрела на него!

На мгновение ей подумалось, что собеседник слеп. Однако следующая его фраза рассеяла ее сомнения:

– У тебя красивые волосы, девочка. Подойди, я хочу их потрогать.

Она послушно приблизилась к креслу и слегка наклонилась навстречу поднявшейся с подлокотника руке. Его пальцы были похожи на лапки большого паука, ухватившегося за кончики локонов и побежавшего вверх с такой быстротой, что девушка невольно отпрянула. И чуть не вскрикнула от боли: пальцы не пускали ее и тянули голову назад. Она закусила губу и снова наклонилась. Разве могла она рассчитывать на что-либо другое?..

Прямо перед собой она теперь видела алый блеск халата, от которого исходил чужой ей запах, запах силы, власти и желания. Она расслабила мышцы шеи и прижалась лбом к прохладному шелку.

Тут пальцы отпустили ее. Она не сразу поняла, что с ней все еще играют, и не поднимала головы, пока мужчина не велел ей снова посмотреть на него. Взгляды их встретились. Нет, она не увидела в них никакого желания. Все это ей только казалось.

– Открой рот.

Она машинально послушалась и опять почувствовала пальцы, которые теперь осторожно сдавили ее нижнюю губу и оттянули, чтобы их хозяин мог лучше рассмотреть ее ровные зубы. Лицо мужчины было совсем близко. Пока он изучал ее зубы, она рассматривала волоски его бородки, обнаруживая, что на самом деле стрижка не такая ровная, как кажется на расстоянии. Старалась при этом не дышать, не уверенная в чистоте дыхания после еды.

– Высунь язык.

Ольга отвлеклась и, высовывая, как ей велели, язык, слегка прикрыла веки. Опомнившись через мгновение, она поняла, что все те же пальцы трогают ее влажный язычок, хотя со стороны могло показаться, что это она их лижет.

– Хорошо. – Мужчина подтолкнул ее за подбородок, и Ольга выпрямилась. – Подай-ка мне бокал. Вон там, на камине.

Она приблизилась к камину, приятно успокаиваясь исходящим от него теплом, и увидела стакан из толстого стекла, который никогда сама не назвала бы «бокалом». Но хозяину виднее. В стакане на одну четверть была налита желтая жидкость. Ольга по запаху сразу определила, что это коньяк: отец частенько приносил домой бутылки, которые дарил по разным случаям своему начальству, статскому советнику Плотвину. Иногда эти бутылки оставались дома, и отец пил их с гостями. Несколько раз она видела, как он уходит с бутылкой к себе в кабинет, и ей становилось смешно, а однажды она не выдержала и втихаря пригубила из початой, оставленной без присмотра на кухонном столе, обожгла горло, дико закашлялась и с тех пор считала отца все равно что глотателем огня.

Когда Ольга вернулась и вежливо протянула мужчине бокал, он отрицательно покачал головой, улыбнулся своим мыслям и кивнул на стоявшую поодаль мраморную консоль с цветком в керамическом горшке.

– Поставь пока туда.

Это было испытание. Значительно менее трудное, чем она могла бы ожидать, но совершенно на первый взгляд никчемное, а оттого сбивающее с толку возможной своей подоплекой. Ее просто попросили переставить коньяк с камина на консоль.

– Сядь.

Ольга оглянулась, хотя прекрасно знала, что садиться ей не на что: только что она была вынуждена стоя ужинать. Она уже не скрывала растерянности и понимала, как комично смотрится со стороны. Особенно в глазах этого непостижимого человека, все нарочно подстроившего и теперь ехидно упивающегося ее унижением. Неожиданно он сам пришел к ней на помощь:

– Вот сюда, на подлокотник.

Она осторожно присела и сразу же почувствовала коленом его сухую ладонь, которая не ласкала, а просто легла на ее ногу, как ложится на брюхо поверженной антилопы лапа разгоряченного удачным прыжком льва. Эту сцену она видела на картине, впечатлившей ее в гостях у одного из близких друзей отца, куда их года два назад пригласили на крестины маленького сына хозяев…

Ольга перевела медленно скрывающийся за пеленой слез взгляд с красивой, уверенной в своих действиях руки на бородатое лицо. Странная догадка заставила ее вглядеться в него попристальней… Что, если не было бы этой самой бороды? Превозмогая нахлынувший на нее страх, Ольга постаралась напрячь воображение. Лицо. Борода. Борода без лица. Лицо без бороды… Так она и знала! Она уже видела этого человека. Видела именно там, на крестинах лысого ребенка, куда пришли многие из коллег Юрия Мироновича. Как же много значит для внешности мужчины, есть ли у него растительность на лице, или он предпочитает красть у себя по несколько минут каждое утро на ее тщательное удаление…

Ольга судорожно думала о том, как зовут ее заочного знакомца, однако мысли путались, а близость разгадки причины всего того, что происходило с ней до сих пор, не позволяла сосредоточиться.

– Ты знаешь, зачем ты здесь?

Нет, ей все равно не разгадать этого сейчас. Ее о чем-то спросили?

– Простите, я не поняла…

– Это очень плохо. Ты должна учиться слушать, когда с тобой разговаривают. Иначе тебя ждут не только неприятности, но и разочарования.

Смысл последней фразы остался для Ольги неясным, что, правда, в нынешнем ее положении, не имело сколь нибудь существенного значения.

– Простите…

– Это излишне. Итак, скажи мне, по дороге сюда тебе объяснили, зачем ты здесь?

– Нет…

– Как, совсем ничего? – в голосе было искреннее удивление.

Ольга постаралась вновь напрячь память.

– Мне сказали, – неуверенно начала она, – что у меня будет свидание… и что оно очень важное и для меня, и для моего отца… и что я должна всех слушаться…

– Всех слушаться ты не должна. – Рука оставила в покое ее колено и заскользила выше, увлекая за собой подол. Замерла на середине бедра. – Только меня.

– Хорошо…

Старик остался явно доволен ответом. Пальцы его слегка дрогнули, но выше подниматься не стали.

– Ты наелась?

– Да, спасибо.

– Теперь снова подай мне бокал и можешь ступать. Пока я больше не хочу тебя видеть. Спокойной ночи.

Откуда ни возьмись в руке хозяина возник колокольчик, на звон которого явился все тот же слуга с рассеченным надвое подбородком. Не решив еще, радоваться ли ей или обижаться, Ольга встала с подлокотника и, как была, боясь даже одернуть платье, направилась мимо огромного камина к распахнутой двери. Ее била мелкая дрожь.

_______________

Ольга

У обезьяны были совершенно человеческие внимательные глаза, голубой взгляд которых не отпускал Ольгу ни на мгновение. Мартышку звали Стася, и она была приставлена к девушке в качестве соглядатая.

Сейчас они обе, Стася и Ольга, сидели на тяжелых чугунных лавках с изящными витыми спинками, в тени и аромате сиреневых кустов, ели фрукты из стоявшей между ними прямо на траве корзины и рассматривали друг друга. Стася была в теплой вязаной попоне зеленого цвета, надетой через голову, и такой же зеленой шапочке, делавшей ее похожей на маленького бравого солдата. Ошейник был замаскирован под белое жабо, а поводок к нему лежал здесь же, на лавке, ни к чему не пристегнутый.

В отличии от обезьяны, Ольга была почти раздетой, в одной узкой набедренной повязке, правда, и ее шею стягивал ошейник, не такой красивый, как у Стаси, но зато надежно прикованный за прочную цепочку к одной из ножек лавки. Сидеть на голом железе было холодно и жестко, однако Ольга старалась не думать об этом и тщательно пережевывала сочную грушу. Она радовалась тому, что руки и ноги ее свободны и при желании она может даже встать и походить вокруг лавки, чтобы немного согреться.

Когда их около часа назад привели и посадили сюда, солнце еще стояло высоко и приятно припекало. Теперь тень от кустов удлинилась, накрыла собой лавку Ольги и красноречиво напомнила о приближающемся вечере. Втором вечере ее странного плена…

День в чужом именье начался с того, что в комнату Ольги, все ту же, лишенную окон темницу, вошла Татьяна Францевна, стройная, в легком синем платье, напоминавшем фасоном тунику и оставлявшем обнаженным левое плечо. Ее сопровождал вчерашний слугй, по всей видимости, единственный в доме. Слуга остался стоять в дверях и наблюдать за женщинами. Татьяна Францевна ни словом не обмолвилась о вчерашнем Ольгином свидании, поинтересовалась, как та себя чувствует, сообщила, что уже шесть часов утра (Ольга никогда еще не вставала так рано!) и что пора умываться и завтракать, поскольку сегодня им обеим предстоит немало важных дел. К «важным делам», как выяснилось впоследствии, относился, в частности, холодный душ, после которого Ольга не могла согреться до тех пор, пока не отхлебнула из маленькой чашечки горячей жидкости, оказавшейся крепко сваренным кофе. Пить пришлось стоя, кутаясь в мокрую простыню, служившую одновременно и одеждой и полотенцем. Слуга молча держал поднос и ждал, пока она не поставит чашку обратно. Все это происходило в одном из подвальных помещений, мокром и, вероятно, никогда не отапливавшимся. Сам «душ» заключался в том, что Татьяна Францевна стояла посреди просторной, но с подавляюще низким потолком комнате, выложенной зеленоватым кафелем, и методично поливала скорчившуюся у стены голую Ольгу из черного шланга. Несчастная девочка была вне себя от ужаса, но стойко выдержала пытку, не проронив ни слова. Прежде чем накинуть на нее простынь и позвать слугу с подносом, Татьяна Францевна заставила подопечную попрыгать, поприседать, покрутить бедрами, размять плечи и несколько раз отжаться от покрытого лужами скользкого пола. Под конец она заявила, что проделывая это каждое утро, Ольга скоро укрепит свое здоровье и приобретет необходимую физическую форму. Для чего именно необходимую, она не уточнила.

За душем и гимнастическими упражнениями последовал вполне сносный завтрак по-французски: с круасанами, вареньем и маслом. На закуску был предложен сыр, однако Ольга вежливо отказалась, памятуя о своем вчерашнем унижении, когда с жадностью набросилась на еду, забыв всяческие приличия. Приятнее всего было то, что ей позволили сесть за стол да еще и надеть по такому случаю свое обычное платье. Она не могла не отметить про себя ту немаловажную особенность, что раздеваться ей до сих пор приходилось только в присутствии женщин. Это обстоятельство говорило о том, что хозяин ее – мужчина, не лишенный хотя бы одной человеческой эмоции: ревности.