ОРДЕН

Откинувшись на спинку стула, она перевела дух и только сейчас посмотрела на Софи. Девочка взирала на нее исподлобья, хмурая, без тени игривости в блестящих глазах. Сдаваясь, уступая очередной рубеж своей и без того несоразмерно слабой обороны, Ольга улыбнулась ей примирительно и почти что робко. В душе она надеялась, что память о произошедшем в ванной комнате до какой-то степени все же объединяет их. И потому, еще немного подумав, тихо сказала:

– Может быть, я бы согласилась поехать с вами, если бы ты объяснила мне по порядку, что происходит. Ведь что-то же происходит, я чувствую…

– По порядку? – Софи уперлась в край стола локотками, сжала кулачки, положила на них подбородок и невинно повеяла на Ольгу длинными ресницами. За легкомысленной позой безошибочно читалась внутренняя борьба. Очевидно девочка была не готова брать ответственность на себя, не переговорив предварительно со старшими. Однако стремление выглядеть взрослой и самолично все решать одержало верх, и она с детской заговорчивостью продолжала: – Ты кое-кому приглянулась. Тебе хотят сделать интересное предложение.

– Да? И кто же?

– Я не знаю всего, – неохотно призналась Софи и шмыгнула носом.

На Ольгу снизошло внезапное озарение.

– Это он услал моего отца?

– Разумеется. – Ее догадливость, казалось, нисколько не удивила девочку. – Теперь ты знаешь еще одну причину, почему тебе не нужно спорить с моей тетей.

– А она и в самом деле твоя тетя? – поспешила переменить тему потрясенная приоткрывающейся правдой Ольга.

– Это долгая история, – по-взрослому ответила Софи, отстранилась от стола и села поудобнее, положив ногу на ногу. – Татьяна – моя единственная родственница. Точнее, у меня вообще нет родных. Так что она меня воспитала.

– Ты называешь ее просто Татьяной?

– Ее все так называют.

– А ты знаешь такого господина по фамилии Вагнер?.. – пошла ва-банк Ольга.

– Это дядя моего хозяина. – Софи взяла из вазочки печенье и не долго думая проглотила целиком.

– Твоего кого?

Тщательно прожевав, девочка вытерла губы, сделала хитрую гримаску и невпопад ответила:

– У тебя тоже будет хозяин.

– Муж что ли? – все еще не понимала Ольга. – Но у тебя же не может быть мужа… Постой, как же его звали?.. – Она попыталась вспомнить встречу в «Белой лилии». -Реджинальд, кажется? Так это он и есть?

– Ты с ним тоже знакома? – Софи от удовольствия вся подалась вперед. – Ну и как он тебе? Скажи он потрясающий мужчина!

– Я не знаю… я видела его только мельком… Так ты его невеста, получается? – Ольга с сомнением посмотрела на собеседницу. – Он же тебя раза в два старше.

– Почти в два, – не без гордости пояснила Софи. – Сначала мне исполнилось пятнадцать, а уж только через два с половиной месяца ему – тридцать. Мы знакомы уже скоро пять лет. Но только я же тебе говорю, что он мой хозяин, а никакой не муж. Это разные вещи.

– Не понимаю…

– Я его собственность.

– То есть?..

– Я ему принадлежу. Он мне – нет. Когда он кого-нибудь полюбит, то женится, не спросясь. Может даже на тебе. А я не могу выйти замуж без его согласия. Даже если полюблю кого-нибудь другого, хотя люблю только его. Это так здорово!..

Она восторженно закатила глаза и снова откинулась на спинку стула. Ольга смотрела на нее, не зная, плакать ей или смеяться.

– Так что же мне делать?

– Ты правда хочешь, чтобы я тебе посоветовала?

– Правда…

– И ты этому совету последуешь?

Ольга осеклась, заглянула в хитрые глаза Софи и сказала, вставая:

– Скорее всего…

– Тогда успокойся и делай то, что тебе говорят. Соглашаясь, ты получишь больше, чем потеряешь, если будешь пытаться все понять и подстроить под себя.

– А ты будешь со мной? – жалобно вырвалось у Ольги.

– Не всегда. Но я тебя подготовлю.

Ольга потерянно улыбнулась, кивнула, уже ни к кому, собственно, не обращаясь, и, захваченная новыми мыслями и чувствами, поднялась к себе…

Она сидела на подоконнике, обхватив оголившиеся из-под юбки колени обеими руками, и грелась в лучах нахлынувшего из-за вчерашних туч солнца, когда в комнату к ней без стука вошла и остановилась на пороге Татьяна Францевна. Одета она была точно также, как в ту первую встречу в «Белой Лилии»: салатного оттенка парчовое платье, черная шляпка с короткой вуалью и длинные, по самый локоть, перчатки с серебристым отливом, вероятно, шелковые. В руках она опять держала изящный зонтик, похожий своими расхлестанными кисточками на большую детскую хлопушку.

– Ты готова, Ольга Юрьевна? Софи обещала, что больше с твоей стороны глупых возражений не будет. Она правильно тебя поняла?

– Да, – сказала девочка, соскальзывая с подоконника и одергивая сзади подол. – Я готова.

Хотела бы я знать, к чему, мысленно разговаривала она с собой, следуя за Татьяной Францевной вниз по лестнице. Но если речь только о том, чтобы прокатиться до Гостиного Двора и обратно, то почему бы и нет?

Речь была, конечно же, не только об этом…

Ольга поняла это сразу, как только они сели в ожидавший их уже на набережной, чуть в стороне от крыльца (отчего она не видела его с подоконника своей комнаты) просторный экипаж темно-малинового цвета с закрывающимися дверцами, зашториваемыми окошками и молчаливым кучером, худоба которого делала его похожим на деревянную куклу в не по-летнему черном плаще и строгом английском котелке. Софи уже была внутри, а на коленях у нее лежал распахнутый на середине Ольгин дневник.

Ольга ничего не сказала и послушно села напротив улыбающейся девочки. Татьяна Францевна села рядом с ней, захлопнула дверцу, откинула шторку на окне, оказавшемся, к счастью, без стекол, и крикнула в спину кучеру, чтобы трогал.

– Эта тетрадка, – сразу же начала женщина, стоило экипажу прийти в покачивающееся движение, – хранит в себе немало интересного, моя дорогая.

Она сделала знак, и Софи, быстро отлистав почти к самому началу, прочла:

«Сегодня 13-е января, пятница, и я начинаю верить в дурные дни. Все утро прождала прихода В.Т., а он почти меня не заметил. Раньше он всякий раз усаживал меня к себе на колени и что-нибудь обязательно дарил. Неужели я так подурнела?»

– Вполне безобидно, но уже чувственно, – прокомментировала услышанное Татьяна Францевна. – Что-нибудь еще, Софи…

«Всю ночь снился один и тот же сон. Повторился три или четыре раза. Я приставала к мужчине, который прошлым летом повстречался нам с матушкой, когда мы ходили по грибы. Во сне я хотела понять, чем он отличается от меня. Я каждый раз раздевалась перед ним догола и ждала, пока он сделает то же самое. И каждый раз сон прерывался и начинался заново…»

– Вот это уже более по существу, – заметила женщина, забирая у Софи тетрадь, но вовсе не для того, как подумала бледная Ольга, чтобы прекратить пытку, и продолжала на случайно выбранной странице:

«Этот пьяный остановился прямо под окнами, и я сверху отчетливо видела, как при свете фонаря он роется у себя в брюках, а потом достает что-то и мочится прямо на стену дома. Он так резко запрокинулся, что я не успела спрятаться. Он стал смотреть на меня, а в руках у него что-то росло и становилось длинным и прямым…»

– Она совсем такая, как мы! – восторженно воскликнула Софи и подсела к постепенно теряющей сознание Ольге. Теперь та была зажата с обеих сторон, но предосторожность, если это делалось из ее соображений, оказалась напрасной: девушка и помыслить не могла, чтобы избавиться от назойливого соседства, не то что попытаться вырваться из катящейся неведомо куда душной тюрьмы.

– А кто в этом сомневался? – поддакнула Татьяна Францевна, захлопнула дневник и внимательно посмотрела на его автора. – У тебя горят щеки, дорогая моя, – констатировала она, хотя Ольга была бледна, как мел. – Тебе жарко?

Девушка кивнула, не найдя ничего лучшего. Ей и правда было тяжело дышать.

– Милочка, помоги ей, – сказала Татьяна Францевна и стала смотреть, с каким проворством пальчики Софи распускают шнуровку на Ольгином платье.

Под платьем оказалась шелковая сорочка.

– Как ты, однако, жарко одета! Ну да ничего страшного: у нас тут тебя никто не увидит, так что можешь не стесняться. – И замершей на мгновение Софи: – Продолжай, продолжай!

Ольга бессильно запрокинулась на кожаную спинку сидения и стала смотреть в окошко на проплывающие мимо по другую сторону Фонтанки разноликие фасады домов. Спустив бретельки сорочки с ее худеньких плеч, Софи внезапно оказалась сидящей у нее в ногах на полу экипажа. Ольга поняла, скорее чем почувствовала, что ее разувают. Сидящая рядом женщина только смотрела на нее, улыбаясь уголками губ. Потом протянула затянутую в перчатку руку за шею Ольги и слегка привлекла девушку к себе. Поддавшись и подавшись слегка вперед, Ольга заметила, что лиф платья, а следом за ним и сорочка предали ее и упали свободными складками до талии. Холодная перчатка медленно стекла с плеча, по голой левой грудки, на левое бедно, тоже уже оголившееся усилиями не теряющей время Софи.

Дома плыли все медленнее и медленнее…

С нее сначала скатали чулки до щиколоток. По очереди сняли туфельки. Превращенные в два белых комка чулки были деловито засунуты внутрь и отставлены вместе с туфельками в дальний конец пустующего сидения. Ольга не могла больше смотреть на дома и закрыла глаза. Она чувствовала, как две маленькие руки теплыми мышками забираются ей под платье и берутся за тесемку панталончиков. Чтобы помочь им, она в нужный момент приподнялась и была неприятно удивлена жестким прикосновением кожаной обивки к бедру.

– Согласись, что так лучше, – услышала она над ухом тихий голос Татьяны Францевны и попыталась представить себя со стороны – голая до пояса, босиком, с голыми ногами, в смятой сорочке и задранном выше колен платье. Кивнула.

«Я представляю себя рабыней в древнем Риме. Я нагая, и меня продают перед толпой толстых и бородатых мужчин. Я смотрю на них с платформы и поворачиваюсь…»

– Вот видишь, милочка, твоя новая подружка давно об этом мечтала. Мы нисколько не развращаем ее, что бы мы ни делали. Мы только помогаем ей разобраться в себе.

Софи опять сидела рядом и смотрела на Ольгу. Ольга не видела ее, не поднимая век, но ощущала на щеке легкое дыхание. Она, наверное, ждала, что девочка тоже разденется, как тогда, в горячей ванной, однако та и не думала следовать ее мысленным сигналам.

Экипаж между тем, поскрипывая, свернул на Невский. В открытые окошки сразу устремились посторонние звуки. Где-то совсем рядом прогарцевала лошадь. Кричали мальчишки. Заливистый собачий лай. И несмолкающий, близкий гул голосов…

Ольга словно очнулась ото сна и испуганно покосилась по сторонам. При желании ее могли увидеть прохожие с улицы. Однако одеться ей не дали. Сильные руки Татьяны Францевны помешали ей даже натянуть на грудь сорочку.

– Расслабься… – шепнула под ухом Софи, напоминая утренний разговор, и поцеловала Ольгу в ямку ключицы.

– Кому какое дело, что мы не в древнем Риме? – так же вкрадчиво заговорил голос слева. – И кто возьмется доказать, что люди с тех пор менялись? Они всегда хотели и хотят одного и того же. Они хотят чувствовать. Хотят любить. И пусть любят их. Разве это желание наказуемо?

Уловив в ее словах недосказанность, Ольга привстала, торопливо, чтобы не передумать, стоптала с себя последнее и снова села, теперь совершенно обнаженная, умирающая от страха и… восторга. От ее тела исходил слабый аромат утреннего мыла, смешанный с едва различимым запахом нежного девичьего пота.

Обе спутницы переглянулись, но промолчали.

<В этом месте часть рукописи зачеркнута>

Ольга вытянула ноги и уперлась кончиками пальцев в кожаный угол сидения напротив. Все стало вдруг хорошо и свободно. Действительно, никого не нужно бояться. Надо только сделать первый решительный шаг. Если не можешь войти в холодную воду, учил ее отец, нырни с мостика. В селе Поленово, где они летом жили на даче, она так и делала. Сразу за их домом в удобной близости находился пруд, но вода в нем была проточная, согревавшаяся разве что после недели постоянной жаркой погоды. Эти купания, точнее, некоторые из них, тоже попали в ее тайный дневник. В Паленово впервые в жизни, в тринадцать с небольшим лет, она увидела голых мальчиков. Их там была целая стайка – веселых, блестящих, беззаботно резвящихся в зарослях камыша деревенских ребят. Она гуляла тогда с мамой, и Ирина Александровна громко прикрикнула на «бесстыдников», чтобы те спрятались, пока они с дочкой не пройдут. Ее послушались, но когда Ольга, увлекаемая рассерженной рукой родительницы, украдкой оглянулась через плечо, двое из них оказались стоящими не за, а перед кустами, не то прикрывая, не то вставляя напоказ то, что расслабленно болталось у них между ног. До того случая она совершенно не отдавала себе отчета в том, что мальчики и девочки чем-то отличаются, и уж тем более, что этих отличий стоит стесняться. Сейчас, сидя нагишом между двумя хорошо одетыми женщинами, она невольно вспомнила, что за год до той достопамятной встречи в камышах, сама купалась почти там же, а всю ее одежду стерег на берегу отец…

Отец? Неужели это было на самом деле? Она совсем забыла о том лете. Разумеется, упоминание о нем не могло попасть в ее интимную тетрадь, которую она завела три года спустя. Но сейчас она со всей очевидностью воскресила в памяти те несколько раз, когда на пруд ее водил отец. Юрий Миронович в то лето был, как всегда, поглощен работой, и вырывался к отдыхающей в Поленово семье крайне редко, однако ему удалось застать удивительно теплую и погожую неделю, на протяжении которой он уже под вечер выходил с дочкой на прогулку и всякий раз предлагал искупаться – соблазн, перед которым Ольга не могла устоять. Было только одно условие: она должна делать это голышом, чтобы не замочить одежду, ибо в противном случае, если maman узнает об их проказах, купанье непременно отменят. Ольга охотно кивала, вприпрыжку сбегала на берег и, не успевал Юрий Миронович подойти, как она уже стояла по щиколотку в воде и ошпарено сучила руками. Вот тут-то и приходил на помощь отец с его «нырни с мостика». Собственно, мостик был здесь же, поросший бурым мхом и длинный, он стелился над гладью воды, и прыжок с него погружал девочку одним махом по самые плечи.

– Хорошо, что нас сейчас не видят мужчины, – нарушила воцарившуюся в экипаже тишину Татьяна Францевна, протянула руку и погладила перчаточными пальцами Ольгино колено.

– Почему? – осмелилась спросить пробуждающаяся от сна Ольга.

– Они не умеют ценить женскую красоту.

– Не все, – поправила ее Софи, и Ольга увидела, как по рыжим волосам девочки пробежал солнечный зайчик из окна.

– Мне с вами сейчас и в самом деле покойно, – неловко призналась Ольга и посмотрела Татьяне Францевне в глаза.

– Это хорошо. Очень даже хорошо, – кивнула та и слегка потянула колено девушки на себя. Ольга уступила, и ноги ее вскоре оказались довольно широко разведенными в стороны.

Софи перегнулась через ее правое бедро и заглянула под слегка подрагивающий от непривычной свободы живот. Если вспомнить вчерашнее купанье, подумала Ольга, то теперь они наверняка квиты.

– Ты никогда тут не бреешь? – поинтересовалась между тем Софи, протягивая руку и касаясь самыми кончиками пальцев густого темного руна, странно контрастирующего с нежной кожей бедер. – Я тебя потом научу, как выводить волосы.

– Это не к спеху, – заметила Татьяна Францевна, продолжавшая следить за устремленным на нее беззащитным взглядом Ольги. – Ты водишь дружбу с разными мужчинами, и для тебя бритье волос – средство гигиены. Ей же пока достаточно как следует мыться. Кроме того, не нам с тобой решать, как она должна выглядеть. – А кому, хотела спросить Ольга, но смолчала. – К тому же, мы скоро будем на месте. Тебе придется слегка одеться, милочка.

Ольга надела только то, что позволила ей сама Татьяна Францевна. Софи опять вызвалась помогать. Она ловко натянула на поднятые к потолку экипажа ноги девушки ее чулки, по очереди надела и застегнула туфли, подняла с пола сорочку, отложила по молчаливому кивку наставницы в сторону и взялась за платье. Вместе с сорочкой Ольге было отказано и в панталончиках. Она по-прежнему оставалась голой под одеждой, только теперь этого никто не видел…

Экипаж притормозил, дернулся вперед и остановился окончательно. Худой кучер открыл дверцу со стороны Татьяны Францевны и помог всем трем женщинам выйти на улицу. Оказалось, что они уже свернули с Невского, обогнули Гостиный Двор и теперь находились у того его входа, который Ольга никогда прежде не посещала, поскольку именно отсюда торговцы завозили свой товар. Тут было полным полно грубо пахнущих лошадей, заваленных хламом повозок, вечно голодных собак, мусорных и навозных куч, всюду царили гвалт и суета. Опасливо смотря под ноги, чтобы не наступить в неубранные еще с мостовой навозные кучи, Ольга проследовала за своими спутницами под сень галереи и внутрь широко раскинувшегося здания.

Ступив с улицы под каменные своды, она сразу же ощутила царящий здесь холод, который в другое время назвала бы «приятной прохладой». Теперь же он раздражал ее, напоминая о себе всякий раз, когда она делала шаг и легкий ветерок проникал под подол ее внезапно ставшего таким невообразимо коротким платья и ласкал едва прикрытые чулками ляжки и совершенно обнаженный, предательски влажный пах.

– Сюда, – сказала Татьяна Францевна, распахивая перед ней застекленную белую дверь, за которой оказалась длинная зала, сплошь заставленная самыми причудливыми изделиями из металла и кожи, начиная с плеток и нагаек и заканчивая собачьими ошейниками и шпорами.

Одну стену залы занимали высокие, под самый потолок стеллажи, с которых свешивались, из которых торчали, на которых висели всевозможные вообразимые и невообразимые кожаные приспособления для, как поняла Ольга, верховой езды, охоты и еще неизвестно для чего. Все остальное пространство, оставляя лишь узкую дорожку для прохода, заполонили вещи более громоздкие и понятные: седла со сбруями, кованые решетки для каминов, массивные кресла и диваны, кожа которых лоснилась словно от сознания своей дорогой исключительности, саблезубые капканы всех видов и размеров, довольно странного вида кожаные качели различного фасона и многое, многое другое, отчего у Ольги скоро зарябило в глазах. Однако, как оказалось, эта зала и была целью их приезда.

Навстречу гостьям вышел длиннобородый гигант в красной косоворотке с засученными рукавами и в кожаном переднике ниже колен. Ольге подумалось, что именно такими великанами на Руси принято изображать былинных богатырей-кузнецов.

– Чем могу? – начал он неожиданно тонким для своей внешности голоском и нервно разминая огромные кулачищи.

Вместо ответа Татьяна Францевна бросила взгляд на Софи, которая кивнула, оголила левую руку и показала кузнецу свой маленький локоток с изображением цветка лилии. Ольга с интересом следила за происходящим. Кузнец молча поклонился дамам, разомкнул наконец кулаки и, стараясь не пускать больше петуха, нарочито низким голосом осведомился:

– К вашим услугам, сударыни? Чего изволите?

– Нам нужно приобрести у вас несколько вещей, – сказала с легкой задумчивостью Татьяна Францевна, поворачиваясь на каблучках к стеллажам и, как показалось Ольге, заодно подмигивая ей. – Ошейник, ремешок, плетку, корсет и, пожалуй, наручники. У вас имеются кожаные наручники?

– Насколько я понимаю, – невозмутимо отозвался великан, – вам нужен ансамбль?

– Совершенно верно, милейший.

Продавец в переднике ловко проскользнул между двух седел поближе к стеллажам и стал с видом охотника выискивать что-то в бесконечном многообразии населявших их предметов. Сняв с крючка широкое кольцо ошейника из толстой кожи темно-малинового цвета с бронзовыми клепками, он вопросительно оглянулся на женщин. Безошибочно угадав, о чем он намерен спросит, Татьяна Францевна ткнула перчаткой в сторону Ольги:

– Это для нее.

Ольга опешила, только сейчас сообразив, что все это время речь шла именно о ней. Плетка, корсет, наручники предназначались… ей?

Татьяна Францевна сделала ей знак приблизиться. Кузнец вложил ошейник в протянутую руку Софи, та открыла и вручила его тете, и через какую-нибудь минуту Ольга впервые в жизни узнала, что чувствуют собаки, когда хозяева сажают их на поводок. Кожаное кольцо жестко обняло шею, уперлось в подбородок, не давая опустить голову, а кузнец уже передавал Софи маленькое зеркальце, чтобы новая хозяйка могла сама оценить пикантность обновки.

– Не нужно, – остановила племянницу Татьяна Францевна и поменяла зеркальце на такого же темно-малинового цвета поводок, с тихим металлическим щелчком пристегнувшийся к ошейнику.

Ольга проследила всю длину поводка, конец которого оказался в руках кузнеца. Взгляды их встретились, кузнец улыбнулся и выронил поводок на пол, где его тотчас же подобрала развеселившаяся Софи.

– Ну как, самой-то тебе нравится? – поинтересовалась Татьяна Францевна и, не дожидаясь ответа, напомнила, что заказывала еще и корсет.

– Корсеты у нас рядом с примерочной, – сказал великан, вставая на цыпочки и сдергивая сразу несколько убедительно поблескивающих плеток. – Пока посмотрите вот это.

Относительно плеток мнения Ольги не спросили. Софи уже тянула ее за собой. Ольга только успела заметить, как Татьяна Францевна взвешивает в руке тяжелую черную рукоятку, увенчанную с одной стороны внушительных размеров шишаком.

– Чтобы при ударе рука не соскальзывала, – услышала она ответ кузнеца на немой вопрос и вслед за тем голос разборчивой покупательницы: – А поменьше нет? Она у нас еще маленькая…

Корсажи напоминали выпотрошенных рыб, от которых остались только остовы, обтянутые тугой кожей.

– У меня есть вот такой, – не замедлила поделиться с ней своей гордостью Софи, тыкая пальцем в маленькие распахнутые латы черного цвета, на которых мертвой бахромой висела длинная шнуровка. – Только мне не здесь покупали.

– А зачем они вообще нужны, эти корсеты?

Им помешала Татьяна Францевна, подошедшая сзади и взявшая Ольгу двумя пальцами за ошейник.

– Тебе не все следует знать, – сказала она наставительно и твердо. – Лучше зайди в примерочную и разденься.

Ольга уже стояла на коврике в одних чулках, когда из-за занавески к ней вышла Татьяна Францевна с двумя корсажами: один был узкий и длинный, другой такой же узкий, но короткий; оба были того же цвета, что и ошейник на худенькой голой девушке, смотревшей на Ольгу из зеркала на стене. Следом за тетей проскользнула Софи. Ольга послушно подняла руки и повернулась к женщинам спиной. Длинный корсаж не только прикрыл, но и так туго сдавил ей грудки, что, обыкновенные на вид, они теперь вдруг приобрели удивительную вызывающую выразительность, чуть ли не вываливаясь из-под кожаного верхнего края наподобие двух пышных сфер какой-нибудь дородной матроны. Вынужденная созерцать себя в зеркале, Ольга не могла не признать, что смотрится соблазнительно. Ее смущало только то, что нижняя часть корсажа едва закрывала ей пупок, оставляя на виду интимную часть живота и почти всю округлость голых бедер.

– Сюда нельзя! – услышала она окрик Софи и увидела на дальней стене огромную сутулую тень кузнеца. Ей стало приятно. О ней заботились. Вероятно, в душе она ожидала чего-то другого.

Второй корсет оказался скорее узкой стягивающей талию полоской. Снизу он был такой же открытый, как и первый, зато сверху не доставал до груди сантиметров десять.

– По твоим глазам я уже вижу, который из них нравится тебе больше, – сказала ей с улыбкой Татьяна Францевна, протягивая руки и кладя ладони на Ольгины плечи. – Этот бы хорошо смотрелся на женщине раза в два тебя старшей, у которой груди, вскормившие не одного ребенка, утратили свежесть и повисли двумя большими переспелыми плодами. А твоих крошек лучше на свободу не отпускать. – Она провела костяшками пальцев по напряженным соскам, заставив их вздрогнуть. – Мы возьмем первый.

Она вышла за занавеску договориться с кузнецом о цене, и вошедшая в тот же момент Софи помогла Ольге расшнуровать и снять забракованный корсет.

Уже в экипаже, когда они тронулись, Ольга вспомнила о наручниках. Татьяна Францевна посмотрела на Софи, и обе женщины рассмеялись. Ольга не сразу поняла причину их взаправдашнего веселья. Сообразив же, что к чему, ярко покраснела и отвернулась к окну. Она приняла их условия. Она ни о чем не спрашивала, ничему не удивлялась. Она ждала, ощущала и принимала. Больше таинственное будущее не пугало ее. Теперь ее пугало другой вопрос: почему она не заметила, как произошла в ней эта перемена? Глядя на прохожих за окном и металлические прутья ограды, из-за которых пытались прорваться наружу плененные ветви кустарника (она не знала названий многих растений, и потому кусты были для нее всегда кустами, а деревья – просто деревьями), она постепенно пришла к еще более страшному выводу: если события последних дней с такой легкостью превратили ее, Ольгу Юрьевну Колмакову, из обыкновенной, скромной семнадцатилетней петербурженки в молодую девицу более чем свободных нравов, которая позволяет надевать на себя собачий ошейник с поводком и получает определенное удовольствие, разоблачаясь донага в компании почти незнакомых ей женщин, значит, эти пороки уже были в ней, значит, кому-то хватило ума, дерзости и терпения найти их и выпустить на свет, как кровоточащее, пульсирующее, еще живое сердце, вырванное из груди несчастного и показываемое ему смеющимся палачом…