ОРДЕН

В коридоре на втором этаже ей встретилась Софи.

– Осматриваю дом, – пояснила девочка, поглаживая стену ладошкой и хитро глядя в потолок. – А какая здесь твоя комната? – Ольга нехотя показала. – Можно войти?

Оказавшись в спальне Ольги, Софи тотчас же прошла к открытому окну и выглянула на улицу. Глубоко вдохнула. Повернулась к остановившейся на пороге хозяйке. Легко подпрыгнула и уселась на подоконник.

– Тут тоже хорошо, – сказала она, болтая ногами в белых гольфах, и добавила без паузы: – К тебе, наверное, часто молодые люди лазают?

– Что за глупости! – возмутилась Ольга, невольно прикрывая дверь, чтобы не услышали родители.

– А вчера у тебя никого ночью не было? – Софи зажмурилась и стала похожа на маленькую рыжую лиску.

– Вчера я болела! – чуть не закричала от страха Ольга и отступили в темный угол, подальше от солнечного света.

– Ну, болела, так болела, – протянула девочка, роняя одну из туфелек на пол. – С кем не бывает. Меня вот тоже вчера в поезде укачало. Даже вырвало. Представляешь? Прямо на попутчика моего: старенький такой дядечка попался, все на меня заглядывался, а когда я ему все штаны замочила, он только обрадовался и бросился расстегиваться…

Софи скорчила такую забавную гримаску, что потрясенная столь неожиданными подробностями Ольга рассмеялась.

Сидевшая на подоконнике девочка уронила вторую туфельку.

– … а на самом деле он просто хотел показать мне одну вещь, которую он там прятал. Здоровенная такая была штуковина, в волосах вся, хотя сам он был совершенно лыс. Представляешь, он хотел, чтобы я взяла эту его гадость в рот, говорил, что у меня сразу все пройдет.

– А ты?..

– А что я? Мне было плохо. Сказала, что если не отстанет, позову кондуктора, и отвернулась к стенке. Потом он вышел.

– И тебя родители одну отпускают?

– Мне уже скоро шестнадцать. Что со мной будет? Да и вон тетя моя кого надо знает, в обиду не даст.

Ольге как-то не очень верилось в столь простое решение вопроса безопасности. Заметив написанный на ее лице скептицизм, Софи спрыгнула с подоконника и как была, в одних гольфах, подбежала к ней, на ходу засучивая рукав платья.

– А это видела? – гордо выпалила она, оголяя руку и выворачивая левый локоток, так что Ольге бросился в глаза крохотный цветок, аккуратно выколотый чуть ниже сгиба. – Это мой талисман. Один тетин друг сделал. Белая лилия. Теперь мне никто не может вреда причинить. Есть еще слова, которые я знаю, но тебе не скажу.

– Очень надо…

– Сегодня не надо, завтра понадобится.

Без туфелек девочка была еще меньше. Ольга опасливо смотрела на нее сверху вниз, не зная, что еще сказать.

– Ладно, у тебя хорошо, но мне пора идти. Попозже еще зайду. Не хворай.

Софи подхватила подол и бесшумно скользнула в коридор. Туфли забыла, подумала Ольга, подходя к окну, чтобы остановить сквозняк и спотыкаясь. Она их даже попробовала примерить. Туфельки были ей как раз по ноге.

_________________

Дневник

К вечеру того же дня стало известно, что у Юрия Мироновича Колмакова, помощника статского советника при городской управе Петербурга, и в самом деле большие неприятности по службе. Его обвиняли, ни много ни мало, в перерасходовании средств из государственной казны.

Обстоятельство это сообщил украшенный густыми усами городовой, явно довольный произведенному фурору и не без тайного интереса оглядывающий потрясенных домочадцев из сумерек прихожей. Открывшая ему было входную дверь Ирина Александровна покачнулась, как стебелек в образовавшемся сквозняке, всплеснула плетьми бессильных рук и молча прошла мимо застывшей посреди комнаты Ольги в гостиную, откуда уже выходил бледный Юрий Миронович.

– Я сейчас… – бросил он вытянувшемуся при его появлении по стройке смирно городовому и добавил вполголоса: – Потрудитесь прикрыть дверь, милейший. Мой арест – не лучшая причина для моей семьи, чтобы простужаться.

Ольгу покоробило слово «арест», и она посмотрела на отца. Вероятно, во взгляде ее читался не только вопрос, но и жалость, потому что Юрий Миронович, тяжело улыбнувшись ей, отвернулся и стал искать шляпу и плащ. Плащ висел, где ему и полагалось висеть, на вешалке, однако Юрий Миронович никак не мог его найти, зачем-то шарил обеими руками по карманам, окликал жену, коленопреклоненную перед иконостасом и оглохшую ко всему вокруг, долго выбирал подходящий зонтик, наконец, нашел плащ, сгреб в охапку дочь, шепнул ей «я не виноват, дорогая» и растворился в ночи следом за городовым.

Отвернувшись от пустой прихожей, Ольга стала смотреть, как мать судорожно крестится, вздрагивает покатой спиной и отбивает поклоны безучастным ликам святых угодников.

До ее сознания стало постепенно доходить, что пусть и временная, но потеря отца означает для них обеих значительно больше, чем просто расставание с любимым человеком. Из года в год, все семнадцать лет ее жизни, отец содержал семью. Ирина Александровна, происходившая из небогатого, но дворянского рода, никогда не трудилась, кроме как по домашнему хозяйству. Положение Юрия Мироновича в обществе вполне к этому располагало. Ольга никогда не знала, сколько именно получает отец за труды в городской управе, однако дорогие подарки ко дню рождения и выезды на воды и в Италию, где у Ирины Александровны жили дальние родственники, два раза в год свидетельствовали о том, что деньги в семье водились в достатке. Теперь же, с этого самого дня, в их жизни многое должно невозвратимо измениться. Сможет ли отец занять прежнее свое положение после того, как его оправдают? Да и как он, всем прекрасно известный своей исключительной честностью, вообще мог попасть под чье-то подозрение? Ольга вспоминала рассуждения отца о том, что раз себя зарекомендовав с лучшей стороны, нельзя пускать дальнейшее на самотек, необходимо постоянно, всякий день и час придерживаться однажды избранного праведного пути, ибо стоит тебе случайно оступиться, вернуться вспять будет куда как труднее, чем не допускать подобной оплошности.

Помощи бедным женщинам ждать было неоткуда. Даже старший брат вот уже несколько дней как уехал в Москву на какой-то юридический симпозиум при тамошнем Университете и до сих пор не звонил и не писал. Да и не началась у него разве другая жизнь с той самой поры, как Ольга ненароком увидела его в саду перед Мариинским в компании черноволосой субтильной особы женского пола, по цыплячьей походке которой она без особого труда заключила, что сердце брата похитила кто-то из балерин. Родителям она, разумеется, ничего про эту встречу не сообщила, да и самому Андрею говорить ничего не стала. Она тогда впервые представила себе, что бы почувствовала, окажись сама на его месте в обществе какого-нибудь танцовщика. Почему именно образ танцовщика являлся к ней первым, когда она думала о мужчине, Ольга не вполне понимала, но только морщила носик, размышляя, как правильно пишется это слово, когда записывала его в свой тайный дневник.

При мысли о дневнике, этом единственном свидетеле ее детских терзаний и недомолвок самой себе, Ольге стало зябко и тоскливо и захотелось кому-нибудь выплакаться.

К ведению дневника ее еще в детстве приучила Ирина Александровна, полагавшая таким образом, под предлогом чистописания и умения выражаться на бумаге, установить опосредованную связь с дочерью и вовремя упреждать ее опрометчивые суждения и поступки. Ольга исправно слушалась родительских наставлений и доверяла толстенькой тетрадке все, как ей тогда казалось, самое сокровенное, приводя тем самым Ирину Александровну в тихий восторг и умиление. Однако, за год до своего семнадцатилетия Ольга тайком от всех, с бьющимся сердцем, завела второй дневник, невзрачный с виду, тоненький, легко умещавшийся на ладони, но несоизмеримо более притягательный, нежели первый, писавшийся теперь исключительно для отвода как материнских – Юрий Миронович вообще никогда не интересовался подобными, не относящимися к делу вещами, – так и, вероятно, своих собственных глаз.

– У вас наверху ванная свободна? – вывел ее из задумчивости неожиданный вопрос.

Ольга оглянулась и увидела выходящую из-за дверей в гостевую половину Софи. Девочка была в легкой ночной рубашке, серебристо-прозрачной и едва прикрывающей ее тонкие коленки; в одной руке она несла сложенное пополам толстое махровое полотенце розового цвета, а в другой – мешочек с женскими туалетными принадлежностями. Рыжие локоны свободно растекались по худеньким плечам и делали свою хозяйку похожей на сказочную Златовласку. Софи была босиком.

Заметив выжидательный взгляд, Ольга спохватилась, кивнула и поспешно добавила:

– Да, конечно, только там придется дольше ждать, пока вода нагреется…

– Это ничего страшного, я подожду, – пожала плечами Софи, продолжая путь к лестнице. – А то тетя сегодня неважно себя чувствует и отказалась меня к себе пускать.

Ольга не решилась переспросить девочку, имеет ли та в виду, что если бы самочувствие тети позволяло, они наверняка приняли бы ванну вместе. Софи стала лениво восходить по лестнице. У нее были приятно-сильные икры и стройные голени. Голые пятки неторопливо играли в чехарду со ступеньками. Ольга почувствовала, что краснеет, погладила ладонью щеку, словно прогоняя слезу, и бросила через плечо взгляд на мать: та ничего не слышала и не видела, запертая в углу своих горестей.

Софи между тем скрылась наверху. Ольга постояла, раздумывая, и, решив, что лучше ей сейчас остаться одной, поспешила следом за девочкой, но только успела заметить, как та прикрывает за собой дверь слева по коридору, и свернула к себе в спальню.

Сев на кровать, она некоторое время смотрела на свой фотографический оттиск, стоящий у стены на столике под лампой, и вспоминала, как четыре года назад до слез долго прихорашивалась в ателье мастера, хорошего знакомого отца. Из витого овала рамки на нее взирала хорошенькая кукла в бантах и кружевах, усаженная в шелковые волны пышного платья с оборками посередине упругого дивана, неловко сложившая под едва выступающей грудью руки в белых перчатках, напряженная и слегка испуганная.

Ольга улыбнулась своей младшей копии, легко передразнила позу, вспомнила, как после съемки отец повел ее в «Белую лилию» есть мороженое, и она потом чуть не заболела, переев холодного чернослива с ледяным морсом из брусники…

«Белая лилия»… Теперь ей почему-то стало казаться, что все теперешние злоключения их семейства начались именно с нее.

Ольга завалилась на правый бок и, не разуваясь, подогнула под себя ноги.

Мать. Отец. Софи. Ее тетя. Ночной гость в образе доморощенного доктора. Не складывается ли все это в некую паутину, единственной целью которой является заплести невидимыми нитями совпадений ее пробуждающееся после детства сознание? Но для чего? Почему объектом этого необъяснимого заговора стала именно она? Или ей только хочется так думать?..

<В этом месте часть рукописи зачеркнута>

Она не заметила, как извлекла из-под кажущейся мягкости перины заветную тетрадь и теперь, лежа на спине, почти не останавливаясь для раздумий, испещряет страницу за страницей убористой вязью девичьих откровений.

Ей почудились шаги за дверью, и карандаш в дрожащих пальцах замер.

Кто-то стоял в коридоре и тоже прислушивался.

Она решила, что узнает дыхание Софи. Бесшумно соскользнула с кровати и тоже босиком подкралась к замочной скважине. Боясь наткнуться на влажный зрачок с другой стороны, нагнулась и посмотрела. Никого. Осторожно приоткрыла дверь и выглянула наружу. Коридор был пуст. Беззащитно оглянулась на брошенный посреди постели дневник. Ничего, она только на секунду.

Продолжая сжимать забытый в руке карандаш, Ольга решительным шагом преодолела расстояние между спальней и ванной комнатой.

Изнутри доносился плеск воды и слышался чей-то приглушенный голос.

Она присела на корточки и заглянула в замочную скважину. В замочной скважине сидел ключ, и ничего не было видно. Тогда она выпрямилась, собралась с духом и постучала. Стук получился довольно громким, однако ничего за ним не последовало: плеск и разговор продолжались.

Ольга постучала настойчивее.

Кажется, подействовало: плеск затих, послышались приближающие шлепки босых ног по мокрым плиткам пола.

Дверь резко распахнулась, обнаружив за собой совершенно голое рыжеволосое создание, жеманно согнувшее в колене длинную ножку, однако не предпринимающее ни малейших попыток прикрыться.

Глядя на потревоженную купальщицу, Ольга ошарашено понимала, что та не могла знать, кому именно открывает дверь, и на ее, Ольгином месте, мог по идее оказаться любой из домочадцев. Она даже успела подумать, что подобную неосмотрительность можно было бы хоть как-то объяснить, окажись девочка до глубины души возмущенной непрошеным вторжением и в пылу раздражения не подумав о мерах предосторожности, однако Софи выглядела более чем спокойной и невозмутимой.

– Так и будем стоять? – вовсе не по-детски усмехнулась она, не меняя позы. – Застудить меня решила?

– С кем ты тут… говорила?

Бровки Софи взлетели. Обняв себя за плечи руками, она повернулась на одной ноге, обратив к Ольге худенькую влажную спину с проступающими ребрами и малюсенькие нежные ягодицы, и окликнула в туман заволакивающего все пространства пара:

– Эй, выходи!

Поскольку никто не отозвался, девочка снова вернулась к Ольге, ловко поймала ее за руку и почти насильно притянула внутрь со словами:

– Чем стоять так, лучше сама проверь.

Ольга невольно сделала шаг за порог и почувствовала себя в западне. Растерявшись в первый момент, она нашла в себе, однако, силы не подать вида и прошла сквозь облака пара к наполненной до краев ванне. Отдернув занавеску, она убедилась в том, что кроме них с девочкой в этой комнате никого нет, и с раздраженной миной обернулась.

– Зачем весь этот маскарад?

– Какой маскарад? – переспросила Софи, щелкая засовом и снова подходя к Ольге почти вплотную. – Никакого маскарада.

Она изменила направление и по очереди переступила ногами через край ванны. Снова обняла себя тонкими руками и, поеживаясь, села в воду.

Девочки молча смотрели друг на друга.

Софи первой опустила глаза. Улыбнулась обволакивающей ее пене и легла затылком на край ванны.

– Раз уж ты здесь, – обратилась она к Ольге, – не подашь мне мочалку? Я забыла ее на столике, когда открывала тебе.

Ольга не нашла ничего лучше, чем исполнить ее просьбу. Когда она передавала мокрый комок, сочившийся мыльной водой между пальцами, руки их встретились. Софи рассмеялась, полоснула по раскрасневшемуся лицу Ольги внимательным взглядом из-под длинных ресниц и снова встала в полный рост по колено в воде.

– Потри меня сзади, пожалуйста.

И, победоносно вернув мочалку окончательно сбитой с толку хозяйке, повернулась к ней спиной, плавно согнулась пополам, выставив маленькую гладкую попку, взялась за угол ванны и выжидательно замерла.

Ольга не сразу заметила, что безропотно подчинилась и теперь осторожно гладит тугую кожу, оставляя белый пузырчатый шлейфик и стараясь ни в коем случае не дотрагиваться до блестящей поверхности голой рукой. Зато она сразу же уловила движение Софи, когда та, утомленная однообразием ее почти неуловимого массажа, сама стала двигать слева направо бедрами и ритмично приседать, так что Ольга могла бы теперь вообще не шевелить рукой. Что она и сделала, когда увидела, как раздвигаются не по-детски сильные ляжки девочки и шелковистая узенькая промежность льнет к ее дрожащему большому пальцу.

Подняв глаза, она встретилась взглядом с помутневшим взором Софи, которая смотрела на нее из-за собственного плеча и бедра одновременно.

Софи прикрыла веки и сладко улыбнулась посетившему ее видению.

Ольга почувствовала на своих пальцах цепкие пальцы девочки. Они по-хозяйски сковали запястье и заставили безвольную руку стать на время своеобразным насестом для этой мокрой, жаркой, противоестественной страсти.

Странное дело, если первым желанием Ольги было закричать и броситься вон из заполненной сладкими парами ванной, уверенность, с какой чужая рука овладевала ее волей, вынудила ее замешкаться и потерять драгоценные мгновения решимости. Через минуту ей уже начало казаться, будто нет ничего более естественного, чем нежить мягкое, податливое лоно доверительно обнаженной девочки и искать в этом не только оправдание своей сговорчивости, но и небывалое удовольствие, которое до сих пор она испытывала лишь тогда, когда могла позволить себе испить поутру чашку горячего какао, закусывая твердыми осколками терпко пахнущего шоколада.

– Поцелуй меня… – увидела она слова на алых губах Софи.

Замешкалась, не сразу сообразив, как это сделать. Улыбка девочки вывела ее из легкого оцепенения и подсказала единственно верный путь.

Влажная кожа ягодицы намочила ей кончик носа. Но кожа была настолько живая и упругая, что не хотела отпускать ее губ и просилась на укус. Ольга попробовала, но зубы соскользнули, и на языке появился привкус мыла.

– Об этом мы не договаривались, – прыснула Софи и быстро присела на корточки, погрузившись в воду по самый копчик. Там она повернулась вокруг себя, оказавшись к Ольге лицом, и стала медленно запрокидываться назад, в результате чего скоро уже лежала в ванне, а на поверхности оставались лишь омываемые крохотными волнами сморщенные соски и рыжая шевелюра.

– Зачем ты это делаешь? – спросила Ольга, наклоняясь над ней, словно ее руку по-прежнему не выпускали настойчивые детские пальцы.

– А тебе разве не нравится? – наморщила носик купальщица. – Ты сама пришла сюда.

Ольга промолчала.

– И я тебе нравлюсь, – продолжала Софи, высовывая из воды и кладя на край ванны розовую ножку. – Потому что я младше тебя на целых два года, но у меня уже было столько мужчин, сколько не будет у тебя до самой свадьбы. Хотя, кто знает…

Ольга слушала алые губы.

– И потому что я тебя понимаю. Потому что со мной ты видишь, что можешь делать все, или почти все, о чем когда-то мечтала. Я доступная. Да?

Краем глаза Ольга замечала, как поднимается к ее лицу, роняя капли, маленькая ступня. Она вопросительно покосилась на улыбающуюся из пены девочку.

– Целуй. Сегодня ты будешь рабыней, купающей свою госпожу.

– Я не рабыня…

– Хорошо, служанкой. Целуй.

Ольга подняла бровь. Девочка ждала. Ступня начинала дрожать. Капли стали редкими.

Ольга подложила под тонкую щиколотку ладонь, и дрожь прекратилась. Ноготки были аккуратно подрезаны и отполированы. Никаких заусенцев или тем более мозолек. Идеальная ножка Золушки.

Она прикоснулась к костяшкам большого пальца губами.

Софи глубоко вздохнула.

Ольга повторила поцелуй, подумала, приоткрыла рот и позволила пальчику скользнуть внутрь, в нежный капкан ее острых зубов. Во рту его встретил теплый язык, который шаловливо потрогал ноготок, мягкую подушечку, остался доволен, и губы сомкнулись.

Ольга, удивленная собственному восторгу, самозабвенно сосала большой пальчик правой ступни Софи, о существовании которой совсем недавно даже не догадывалась. На мгновение она подумала, что когда все кончится – а все это не может не кончиться, – она возненавидит себя за эту слабость и будет права. Но пока… пока… какое это может иметь значение?

– Хватит. – Ступня легонько толкнула Ольгу в подбородок и, обретя свободу, ускользнула в воду. – Служанка мне надоела.

Ольга оторопела, но не успела обидеться, как Софи уже обнимала ее за шею, моча платье, и целовала в губы:

– Теперь мы просто подруги!

Оставшуюся часть купанья Ольга просидела на табурете, только наблюдая и ничего не предпринимая. Потому что ей ничего не приказывали. Сама же она еще не знала, чего хочет и что может себе позволить.

Переступив через край ванны и забыв о существовании полотенца, которым следовало вытереться, Софи преспокойно села к ней на колени, еще раз обняла и поцеловала. Потом разжала объятья и, глядя прямо в глаза, медленно съехала на пол, оказавшись простертой ниц. В таком положении она отстранила подол Ольгиного платья и лизнула языком край ее туфли.

– Ты сделала мне приятное, и я не могу не отблагодарить, – пояснила она свою внезапную выходку и лизнула туфлю еще раз. – Убери-ка ногу. – Ольга поспешно отпрянула и увидела, как девочка целует пол в том месте, которое только что попиралось ее туфлей. – И так будет всегда.

Ольга не успела понять, что именно будет всегда. Софи поднялась с пола и, вспомнив наконец про полотенце, сняла его с крючка и закуталась.

– А сейчас оставь меня, мне нужно подумать…

Не оглядываясь, Ольга вышла из ванной, поразилась прохладе встретившего ее коридора и поспешила к себе. Хлопнув дверью, она как подкошенная рухнула на кровать и пролежала так некоторое время, пока мысль о неосмотрительно оставленном здесь дневнике не вытеснила воспоминания о только что пережитом. Вскочив, она прогладила ладонями все одеяло, заглянула под кровать, разметала подушки, сбросила одеяло на пол, села на него и растерянно огляделась.

Дневник пропал.

_______________

Гостиный Двор

К удивлению Ольги, мать не стала возражать, когда наутро, сразу после чая, Татьяна Францевна невзначай испросила ее разрешения взять «милую Оленьку» с собой на прогулку: они с Софи, видите ли, собирались посетить торговые ряды Гостиного Двора и прикупить кое-что на хозяйские нужды. Ирина Александровна даже не посмотрела на дочь и только утвердительно кивнула, как будто ее спрашивали о чем-то само собой разумеющемся. У Ольги не нашлось слов, чтобы возразить. Вчерашняя потеря тайного дневника окончательно убедила несчастную девушку в том, что в ее жизни с некоторых пор происходят весьма серьезные перемены. Она только спросила мать, нет ли каких вестей от батюшки, но та ничего ей не ответила, опустила голову и поспешно вышла из-за стола.

– С Юрием Мироновичем все будет в порядке, – уверенно поставила чашку на красную скатерть Татьяна Францевна. – Ты же не думаешь, Оленька, будто он в чем-то виноват?

– Нет, конечно…

– Ну, вот видишь. – Женщина бросила взгляд на Софи, увлеченно сдувавшую пар с блюдца. – На матушку внимания не обращай: ей сейчас не до тебя. Понимаешь? – Ольга рассеянно кивнула, думая о другом. – Тем более, что есть надежда, что Меркулов поможет.

То, с каким странным пренебрежением в голосе она произнесла фамилию своего мужа, покоробило Ольгу. Подняв на собеседницу глаза, она сразу же их опустила: Татьяна Францевна едва сдерживала смех, и в этом было что-то жуткое и дикое. Прежде она всегда называла мужа в присутствии хозяев не иначе как Андрей Николаевич. Теперь же ее тон давал понять, что маскарад закончен.

Софи громко отхлебнула из блюдца и хихикнула.

У Ольги стала медленно кружиться голова.

В тошнотворном полузабытьи перед ней на какой-то миг предстала смутная перспектива ее будущего существования в этом мире обмана и шантажа. Врагами сделались все, даже мать, испуганно бросившая ее на поругание этих неописуемых женщин. За что? Почему именно она? Кто утвердил ее на эту роль, в которой умышленно не выписан финал? Вернее, его просто нет. Чтобы не пугать начинающую актрису? Ольга понимала, что роль не для нее. Она должна была играть, подыгрывать, но она не могла, у нее все получалось чересчур искренне и уже не походило на роль. Может быть, в этом-то и был замысел неведомого режиссера? Гениальная наивность? Или удел глупости?

– А что будет, если я не поеду с вами? – Она услышала свой голос и сама же испугалась.

Софи больше не хихикала, уткнувшись в блюдце и выжидая ответа «тетушки». Та с видом полнейшего безразличия и даже не удостаивая Ольгу взглядом, процедила:

– Ничего не будет. – Потом добавила: – Или ты решила, будто тебя кто-то силком тянуть собирается? А может, ты не доверяешь? Мне не доверяешь? Или вот Софи?

– Как в ванную залезать, так она первая, – буркнула девочка достаточно громко, чтобы сделалось слышно не только в гостиной. – Я тете еще ничего не рассказывала, – покосилась она на Ольгу. – Рассказать?

– Про что это ты там? – оживилась Татьяна Францевна. – Какую ванну?

Ольге стало окончательно тошно.

А то «тетя» не знает! А то она не прокралась тем временем в комнату и не выкрала дневник! В пору сделать самую что ни на есть театральную ремарку «в сторону».

– Хорошо… Я поеду с вами, куда вам хочется. Вы довольны?

– Дитя мое, – Татьяна Францевна подняла бровь и вслед за ней так же гибко поднялась из-за стола. – Ну конечно, мы довольны. Мы очень даже довольны. Только поездка отменяется. Мы никуда не едем. У меня мигрень. Приятно оставаться.

Она вышла быстрым шагом и резко прикрыла за собой дверь.

Никак не ожидавшая подобной развязки Ольга попыталась найти объяснений у Софи, однако девочка осталась безучастна и только бросила, что, мол, с тетей такое временами бывает.

Некоторое время они сидели молча, не глядя друг на друга, и Ольга все боялась, что, стоит ей заговорить, Софи тоже покинет ее, а это было бы совсем ужасно. Правда, в душе она надеялась, что происходящее теперь – только продолжение розыгрыша, учиненное над ней квартирантками, цель которого – подавить ее, сломить волю и каким-то неведомым образом незамедлительно этим воспользоваться. Догадывались ли они, насколько преуспели в своем предприятии и как близок ее надлом? Догадывалась ли об этом сама Ольга? Вероятно, да, потому что в прохладной гостиной, под легким платьем и накинутом на плечи как дань недавнему недомоганию платком ее бросило в жар, и она почувствовала струйку пота, побежавшую вниз по ложбинке позвоночника…