Человек в пальто

— Господи, Сашка! — сквозь слёзы выдавила она, пытаясь перевести дыхание. — Ты… ты бы себя видел! Словно пингвин на льду! Я же говорила, что вино до добра не доведёт, а мы его даже не открыли! Спаситель презентаций, блин. Цел? Бутылки живы?

— Живы, живы… — проворчал Саша, поднимая с полу свой кожаный портфель и потирая ушибленное колено, хотя сам уже не мог сдержать глупой улыбки. — Это всё твоя сталинская архитектура. Слишком крутые ступени для простых смертных.

Лена, всё ещё продолжая тихонько хихикать и подтрунивать над его грацией, поднялась на четвёртый этаж и остановилась перед массивной дубовой дверью. Она дважды повернула ключ в сложном замке, и дверь плавно, без единого скрипа, отворилась внутрь.

Глава 5. Квартира Лены. Откровенный разговор

Когда Саша переступил порог, он невольно затаил дыхание. Квартира Лены была просто шикарной. После его тесной, сиротливой однушки, где из мебели были только продавленный диван, подоконник да стол, это место казалось настоящим дворцом. Просторная двухкомнатная квартира встретила их безупречным паркетом, который мягко поблёскивал в свете уличных фонарей, высокими трёхметровыми потолками с изящной лепниной по краям и широким длинным коридором. На стенах висели аккуратные картины в тонких рамах, а у стены стоял огромный зеркальный шкаф-купе — писк моды начала двухтысячных. Здесь не было и следа той давящей, сырой атмосферы, которая преследовала Сашу дома. Здесь пахло уютом, дорогой чистотой и едва уловимым ароматом духов Лены.

— Ну, добро пожаловать в мои скромные пенаты, — улыбнулась Лена, скидывая туфли и вешая плащ на плечики. — Проходи, не стесняйся. Тапочки вон в углу, если хочешь. И топай сразу на кухню, я сейчас подойду.

Саша аккуратно разулся и прошёл по коридору направо. Кухня оказалась под стать всей квартире — большая, квадратная, с огромным панорамным окном и гарнитуром приятного фисташкового цвета. Посреди комнаты стоял круглый деревянный стол, накрытый светлой скатертью. Саша поставил пакет на стол, вытащил обе бутылки тёмно-красного вина и плитку шоколада.

Через минуту вошла Лена. Она уже успела переодеться в свободный домашний свитер крупной вязки, который делал её ещё более хрупкой и домашней. В руках она держала два высоких, тонких хрустальных бокала и металлический штопор.

— Так, кавалер, — она с улыбкой пододвинула к нему бутылку и инструмент. — Сила у нас сегодня ты, так что открывай. А я пока сделаю какую-нибудь нехитрую закуску.

Саша взял прохладную бутылку, вонзил спираль штопора в податливую пробку и с коротким, сочным хлопком вытянул её наружу. По кухне тут же разлился густой, терпкий аромат винограда и тепла. На секунду Саша поймал себя на мысли, что кошмар действительно отступил. В этой светлой, шикарной квартире, рядом с улыбающейся Леной, Высокому Человеку просто не было места. Рубиновая струя с густым, тягучим журчанием наполнила хрустальные бокалы почти до краёв. Саша аккуратно поставил бутылку на светлую скатерть, стараясь не пролить ни капли, и протянул один бокал Лене. В тёплом свете кухонной люстры вино казалось почти чёрным, живым. Лена приняла хрусталь, коснувшись его пальцев своими — тёплыми, сухими, совсем не такими, как у того человека. Они тихо звякнули бокалами, и этот чистый, долгий звук растаял в высоких сталинских потолках.

— Ну, за то, что мы выжили, Сашка, — Лена сделала приличный глоток, зажмурилась от удовольствия и блаженно опустилась на стул, поджав под себя одну ногу. — Ух, терпкое. Хорошо-то как. Слушай, я только сейчас поняла, как у меня гудят ноги после нашей марш-броска по бульвару.

Саша тоже пригубил вино. Оно приятно обожгло горло, разливаясь по телу ленивым теплом. Напряжение в спине, державшее его весь день, наконец-то начало понемногу отпускать. Он оперся локтями о стол и внимательно посмотрел на девушку. В этом объёмном домашнем свитере, без строгой офисной юбки и папок, она казалась совсем другой — настоящей, беззащитной и очень уютной.

— Лен, — негромко начал он, разглядывая блики света в своём бокале. — Вот мы работаем вместе уже полтора года, за соседними столами сидим, а я о тебе почти ничего не знаю. Ну, кроме того, что ты ненавидишь растворимый кофе и можешь переспорить начальника отдела кадров. Ты ведь местная, да? В этой квартире выросла?

Лена мягко улыбнулась, крутя бокал за тонкую ножку. В её глазах промелькнула лёгкая, светлая грусть, какая бывает, когда человек оборачивается назад, в далёкое прошлое.

— Местная, — кивнула она, переводя взгляд на панорамное окно, за которым в темноте угадывались силуэты старых тополей. — Эта квартира вообще дедушкина. Он у меня инженером знатным был, мосты строил, вот в пятидесятых и получил ордер на эту сталинку. Я здесь родилась, считай. Моё детство — это вот этот самый двор, огромная песочница и вечные синяки на коленках. Знаешь, я ведь была жуткой пацанкой. Мама всё пыталась из меня балерину сделать, платьица с рюшами покупала, банты эти капроновые вязала... А я их ненавидела. Стоило ей отвернуться, как я уже на вершине вон того тополя с мальчишками гнёзда ворон считаю. Мама плакала, отец смеялся, а дед говорил: «Ничего, характер у девки есть, не пропадёт».

Она сделала ещё один глоток, и на её щеках проступил едва заметный розовый румянец. Вино определённо шло ей на пользу, стирая дневную усталость.

— А потом начались девяностые, — Лена вздохнула, и её голос стал чуть тише. — Мне как раз лет двенадцать исполнилось. Подростковый период — это вообще отдельная песня, врагу не пожелаешь. Дедушка умер, родителям перестали платить зарплату на заводе. Наступили времена, когда мы месяцами ели одну картошку с огорода, которую у тётки в деревне копали. Помню, как в школе все девчонки резко начали мериться шмотками. Появились эти польские журналы, капоры цветные, джинсы-варёнки... А у меня ничего этого не было. Я донашивала старую куртку старшего двоюродного брата — огромную, коричневую, в которой выглядела как бесформенный мешок. Меня в классе из-за этого жутко травили. Знаешь, как больно в четырнадцать лет, когда с тобой мальчики не хотят танцевать на дискотеке просто потому, что у тебя туфли «Прощай, молодость» и нет денег на импортную косметику?

Саша слушал её, не перебивая. Каждое её слово находило в его душе странный, болезненный отклик. Оказывается, за этой бронёй уверенной в себе, пробивной карьеристки скрывалась точно такая же травмированная девочка из нищих девяностых, как и он сам. Только он замкнулся в себе, а она выбрала другой путь — сражаться.

— И что ты сделала? — тихо спросил Саша, ломая плитку пористого шоколада на аккуратные квадратики.

— А я разозлилась, Саш, — Лена упрямо вскинула подбородок, и в её глазах на секунду блеснул тот самый офисный огонь, который он так хорошо знал. — Поплакала в подушку пару ночей, а потом поняла: если я сама себе жизнь не устрою, никто за меня этого не сделает. В пятнадцать лет я пошла работать. Летом листовки на остановках раздавала, зимой в палатке у метро пирожками торговала — руки примерзали к ящикам так, что кожа слезала. Зато в десятом классе я сама, на свои собственные, заработанные деньги купила себе первые фирменные джинсы. Пришла в них в школу, села за парту и так посмотрела на наших классных королев, что они ко мне больше за версту не подходили. Тогда-то я и поняла: зубы надо показывать сразу.

Она взяла кусочек шоколада, отправила его в рот и довольно зажмурилась.

— Ну а дальше — институт, вечернее отделение. Днём работа, ночью зубрёжка. Когда наш шеф только открывал эту фирму, полтора года назад, ему нужен был человек, который не побоится разгребать тонны старых документов и мотаться по налоговым в любые морозы. Объявление в газете нашла. Пришла на собеседование в своём единственном строгом костюме, который у подруги выпросила. Шеф посмотрел на меня, поспрашивал про законы и говорит: «Ты молодая слишком, не справишься, тут волки сидят». А я ему прямо в глаза: «Если не справлюсь за две недели — уволюсь сама и денег не возьму. Но я справлюсь». Он посмеялся, но взял. И вот, видишь, теперь я здесь. Сижу в дедовской квартире, пью хорошее вино с лучшим аналитиком нашей конторы и чувствую, что всё это было не зря.

Лена весело рассмеялась, её смех заполнил просторную кухню, разбиваясь о фисташковые фасады гарнитура. Она посмотрела на Сашу с какой-то особенной, тёплой нежностью.

— Вот такая я историческая личность, Сашка. Из пацанки на тополе — в старшие менеджеры. А ты сидел и думал, что я с золотой ложкой во рту родилась? Теперь твоя очередь. Рассказывай, откуда у тебя этот вечный взгляд побитого волка и почему ты так реагируешь на тени за окном?

Саша замер с бокалом у самых губ. Вопрос Лены повис в воздухе, тяжёлый и прямой. Тепло кухни вдруг показалось ему удушливым, а рубиновое вино в хрустале — похожим на затекшуюся кровь.

Прямой вопрос Лены словно сорвал хлипкую заслонку, которую он так старательно выстраивал весь этот вечер. Тепло фисташковой кухни мгновенно показалось ему душным, а аромат вина — приторным, отдающим железом.

— Да ладно тебе, Лен, — Саша попытался выдать беззаботную усмешку, но голос подвёл, прозвучав глухо и натянуто. Он судорожно завертел бокал в пальцах. — Моя история скучная. Родился, учился, пришёл в контору. Никаких тополей, никаких джинсов, выгрызенных зубами. Самая обычная серая жизнь. Давай лучше ещё по одной? За твоего деда-инженера. Хороший был мужик, судя по всему.

Лена не шелохнулась. Она медленно опустила свой бокал на скатерть и внимательно, не мигая, уставилась на Сашу. Её мягкий, но пронзительный взгляд офисного аналитика сейчас видел его насквозь.

— Не надо, Саш, — тихо, но твёрдо перебила она. — Не закрывайся. Я же вижу, как у тебя руки ходят, когда ты эту бутылку держишь. Я тебе душу наизнанку вывернула, рассказала про всё своё позорище с капорами и нищетой, потому что доверяю тебе. А ты опять включаешь своего побитого волка. Мы полтора года спина к спине этот отдел тащим. Расскажи. Тебе станет легче.

Саша замолчал. В ушах снова тонко, навязчиво зазвенело. Он посмотрел на Лену — её лицо было полно такого искреннего, неподдельного сочувствия, что внутри него что-то окончательно надломилось. Гордость, страх, скрытность — всё это вдруг показалось мелким и ненужным. Ему отчаянно, до боли захотелось, чтобы хоть кто-то в этом мире узнал, почему он каждую ночь умирает от страха на своём подоконнике.

— Ладно, — выдохнул он, чувствуя, как с плеч падает невидимая бетонная плита. — Ладно. Только… пообещай, что не посчитаешь меня сумасшедшим.

Лена молча кивнула, подавшись вперёд и сжав пальцами край скатерти.

— До девяносто четвёртого года у нас всё было идеально, — Саша прикрыл глаза, и на его лице впервые за вечер появилась тёплая, настоящая улыбка. — Знаешь, такое абсолютно счастливое, беззаботное советское детство. Папа работал ведущим технологом, мама на мелькомбинате. А брат Лёшка… Лёшка был моим кумиром. Старше меня на семь лет. Настоящий ураган. Он знал все дворовые песни на гитаре, учил меня драться, защищал от старшаков. Помню, летом девяносто третьего он на свою первую зарплату — где-то раздобыл подработку — купил мне огромный арбуз. Мы притащили его на речку, раскололи прямо об камень и ели руками, истекая сладким соком и смеясь до икоты. Лёшка всегда говорил: «Мы с тобой, Саня, ещё горы свернём. Вот подрастёшь, я тебя на машине катать буду». У него была такая улыбка… солнечная, понимаешь? Ему все верили. И я верил. А потом… потом пришёл этот чёртов девяносто четвёртый.

Саша замолчал, его лицо снова осунулось и потемнело. Он медленно залез во внутренний карман своего помятого пиджака, выудил оттуда старый, потёртый кожаный бумажник и затрепанными пальцами достал из самого дальнего, потайного отделения небольшой, сложенный вчетверо листок бумаги. Бумага была плотной, глянцевой, но на сгибах уже совершенно обтрепалась и пожелтела от времени.

Саша аккуратно развернул её на светлой скатерти прямо между бокалами.

На Лену глянуло знакомое каждому человеку из девяностых сине-зелёное оформление с серией, номером и чётким, до боли узнаваемым типографским шрифтом: «Один билет Акционерного Общества МММ». По центру красовался строгий портрет Сергея Мавроди.

— Вот, — Сашин голос упал до зловещего шёпота. — Это всё, что осталось от нашей семьи. От Лёшки. Он скупил их тысячи. Думал, что спасает нас от голода, обещал мне новый велик, маме — шубу. А когда всё рухнуло… пришли бандиты. За долгами. Требовали реальные доллары, которые он взял под проценты у каких-то авторитетов. Дали неделю. Сказали, если не вернёт — сожгут квартиру вместе с нами.

Саша договорил фразу и вдруг замер. Его взгляд намертво прилип к глянцевому портрету Мавроди на билете. В глазах поплыли жуткие, радужные пятна. Звуки кухни Лены — тихий джаз из коридора, мерное тиканье настенных часов — начали стремительно отдаляться, словно он погружался на дно ледяного океана. На смену им пришёл пронзительный, режущий уши свист чайника. Тёплый свет фисташковой кухни померк, превращаясь в грязный, серый полумрак.

Саша провалился назад. В прошлое. В тот самый страшный день своей жизни.

Это было хмурое, промозглое ноябрьское утро 1994 года.

Одиннадцатилетний Саша возвращался из школы. Портфель казался необычайно тяжёлым, ноги в промокших ботинках безбожно мёрзли. Во дворе не было ни души — только ветер гонял по серой грязи палую листву. Лёшкина неделя, которую ему дали бандиты, истекла как раз сегодня. Мама ушла в ночную смену, папа уехал в область пытаться перепродать какие-то остатки заводских деталей, и Саша всю дорогу из школы молился только об одном: чтобы дома всё было спокойно. Чтобы чёрная Беха не стояла у подъезда.

Машины во дворе не было. Саша облегчённо выдохнул, взбежал на свой шестой этаж и остановился у двери. Сердце испуганно ёкнуло — входная деревянная дверь была не заперта. Она была слегка приоткрыта, сиротливо покачиваясь на сломанных петлях. Из тёмного коридора квартиры веяло могильным, замогильным холодом.

— Лёша?.. — тихо, с замиранием сердца позвал Саша, переступая порог. — Лёх, ты дома? Я пришёл.

В ответ стояла мёртвая, звенящая тишина. Ни звука. Саша аккуратно скинул мокрую куртку и прошёл по тёмному коридору в большую комнату. В квартире стояла зловещая тишина, и внутри Саши было странное чувство, а по всему ковру веером валялись те самые проклятые билеты МММ — сотни бесполезных сине-зелёных бумажек.

Саша сделал ещё шаг и поднял голову. Время для него остановилось навсегда.

Посреди комнаты, прямо под потолком, в петле из толстого бельевого шнура висел его старший брат. Тот самый Лёшка. Шнур был намертво прикручен к тяжёлому металлическому крюку той самой пятирожковой люстры, которую папа принёс вместо зарплаты и которую бандиты растоптали неделю назад. Лёшка успел её починить и повесить.

Голова брата была неестественно, жутко заломлена набок. Лицо посинело, опухло и стало совершенно неузнаваемым, а когда-то живые, весёлые глаза теперь превратились в два мутных, пустых и стеклянных провала, которые смотрели в никуда. Его ноги в старых домашних трениках висели в полуметре от пола, застыв прямо над поваленной набок кухонной табуреткой. Рядом с табуреткой валялась разбитая хрустальная подвеска от люстры.

Саша оцепенел. Земля буквально ушла у него из-под ног. Громадный, удушливый ком ужаса перекрыл горло, не позволяя издать ни единого звука. Он не мог ни заплакать, ни закричать. Мальчик просто стоял, парализованный этой трагической, леденящей кровь картиной, и смотрел, как полы Лёшкиной старой рубашки едва заметно покачиваются от сквозняка из окна. Брат казался неестественно длинным, огромным и… лёгким, словно в нём совсем не осталось веса. На полу, прямо под его застывшими босыми ногами, в лужице растёкшейся грязи лежал клочок бумаги с корявой надписью: «Простите. Я не смог. Они вернутся».

Маленький Саша стоял посреди разгромленной комнаты, задрав голову вверх, и земля буквально уходила у него из-под ног. В ушах звенело так сильно, словно туда залили кипящий свинец. Образ посиневшего, жутко заломленного лица Лёшки и качающейся пятирожковой люстры выжегся на сетчатке его глаз навсегда. И вдруг эта глухая, леденящая маска ступора, сковавшая одиннадцатилетнего мальчишку, с треском лопнула.

Из самой глубины его детской, неокрепшей души вырвался дикий, нечеловеческий крик — помесь животного рыдания и глухого, захлёбывающегося воя. Саша закрыл лицо грязными от уличной пыли ладошками, и сквозь пальцы хлынули горячие, безудержные слёзы. Его худенькие плечи судорожно вздрагивали под заношенной школьной формой.

— Лёша… Лёшка, зачем?! — сквозь удушливые всхлипы, теряя рассудок от горя, закричал Саша.

Он бросился вперёд, попытался ухватиться за синие штаны брата, раскачивающиеся в полуметре от ковра, но пальцы лишь беспомощно скользнули по грубой ткани. Ноги Лёши были холодными. Вокруг веером лежали сотни проклятых сине-зелёных билетов МММ, и Саша в порыве ярости начал топтать их, рвать ногами, пачкая грязью из подворотни портрет Мавроди.

— Лёха, вернись! Зачем ты это сделал?! Я же говорил тебе, я же просил не брать долг! Лёшенька, открой глаза, пожалуйста! Пожалуйста, снимите его, кто-нибудь, помогите!

Его дыхание срывалось на свистящий, астматический хрип. Он звал брата так громко, с таким отчаянием, что его крик, казалось, должен был разорвать тонкие хрущёвские стены. Саша понимал: если он прямо сейчас ничего не сделает, если не найдёт помощь, то Лёшу уже никогда не спасти. Мама вернётся с мелькомбината через пару часов, и этот ужас убьёт и её тоже. Не помня себя, Саша развернулся и бросился вон из квартиры.

— Надо позвать… надо скорую, надо дядю Мишу из сороковой! Он сильный, он спасёт Лёху! — безумно бормотал мальчик, вылетая в холодный подъезд.

Тяжёлая деревянная дверь осталась распахнутой настежь. Саша бежал по крутым, грязным бетонным ступеням вниз на пятый этаж, спотыкаясь, обдирая локти о шершавые стены. Весь подъезд, пропахший кислым запахом сырости и дешёвого табака, заполнился звуками его отчаянных, захлёбывающихся рыданий.

Он подбежал к сороковой квартире, где жил их сосед, дядя Миша — огромный мужик, бывший десантник. Саша начал неистово, со всей силы колотить в хлипкую деревянную дверь маленькими кулачками. Дверь отзывалась глухим, жалобным треском.

— Помогите! Пожалуйста, дядь Миш, откройте! — кричал Саша, в кровь сбивая пальцы о жёсткие косяки. — Там Лёшка… мой брат! Он висит! Дядь Миш, умоляю, помогите его снять, он ещё тёплый, он дышит! Ну же, откройте кто-нибудь!

Дверь не открывалась. Время в девяностые было страшное: за дверью послышался испуганный женский шорох, щёлкнул дополнительный засов, но люди боялись бандитов, боялись разборок и не спешили впускать чужую беду в свои дома.

— Уходите отсюда! Чего орёте?! Сейчас милицию вызову! — донёсся из-за двери напуганный, дрожащий женский голос сожительницы дяди Миши.

— Откройте! Пожалуйста-а-а! — Саша завыл, его голос окончательно сорвался на хриплый, сиплый фальцет.

Поняв, что здесь не откроют, мальчик, теряя последние силы, бросился к соседней двери. Он колотил в неё ногами, наваливался всем своим маленьким худым телом на дверное полотно. Ошмётки старой дерматиновой обивки летели в стороны, мелкая штукатурка сыпалась ему на голову. Его пальцы были разбиты, из-под ногтей сочилась кровь, мешаясь со слезами.

— Люди! Да что же вы делаете?! Помогите! Там же брат мой… Лёха… — Саша обессиленно прижался лбом к холодной, заплёванной стене подъезда, медленно сползая на корточки прямо на грязный цементный пол. Его рыдания превратились в тихое, жалобное скуление раненого зверька. — Почему никто не открывает?.. Мама придёт, что я ей скажу?..

Наверху, на седьмом этаже, со скрипом приоткрылась одна из дверей, и оттуда высунулась голова недовольной старухи в выцветшем халате:

— Ироды! Прекратите ломать двери! Понапились, наркоманы проклятые, Лёшка ваш опять дружков привёл?! Я участковому пожалуюсь!

Саша сидел на корточках, обхватив руками голову, и его била крупная дрожь. Подъезд старой хрущёвки казался ему огромным склепом. Вокруг царила звенящая, равнодушная пустота 1994 года — эпохи, где каждый был сам за себя, где за долги убивали, а билеты МММ ломали человеческие жизни.

Тук-тук-тук.

Звук был сухим, чётким и ритмичным. Это был не грохот выбиваемых дверей и не эхо Сашиных детских рыданий. Это Лена аккуратно постукивала по столу штопором, пытаясь привлечь его внимание.

Саша резко, с хрипом втянул в себя воздух, словно только что вынырнул из ледяной проруби. В глазах поплыли радужные пятна, серый цемент подъезда хрущёвки мгновенно растворился, уступая место тёплому, мягкому свету фисташковой кухни. Под ногами снова был дорогой паркет, со стены мерно тикали часы, а по светлой скатерти расплывалась багровая лужица опрокинутого вина, медленно затапливая сине-зелёный билет МММ.

Саша сидел абсолютно неподвижно, его пальцы мёртвой хваткой вцепились в край стола так, что побелели суставы. По бледным щекам катился крупный, холодный пот, а дыхание было рваным, свистящим.

Лена смотрела на него с нескрываемым испугом. Она замерла со штопором в руке, её брови были тревожно приподняты, а в глазах читалось искреннее непонимание.

— Саш… Саша, ты чего? — тихо, с заминкой спросила она, подаваясь вперёд. — Что с тобой? Ты завис… просто выключился на пару минут. Я тебя спрашиваю, какой вкус у этого шоколада, а ты уставился на этот билет Мавроди и даже не моргаешь. У тебя зрачки огромные были. Что? Что случилось?

Саша судорожно сглотнул горький комок, подступивший к самому горлу. Сердце в груди колотилось как сумасшедшее, готовое вот-вот пробить рёбра. Образ брата Лёшки, висящего под раскачивающейся люстрой, всё ещё стоял на подкорке его мозга, но Сашина натренированная годами скрытность и инстинкт самосохранения сработали на автомате. Ему стоило титанических усилий разжать пальцы, вытереть ладонью липкий пот со лба и выдавить из себя слабую, виноватую улыбку.

Он не мог рассказать ей правду. Не мог признаться, что его брат повесился из-за этих бумажек. Если он скажет это сейчас — вся иллюзия их весёлого, безопасного вечера рухнет, и Лена окончательно убедится, что он сошёл с ума. Нужно было врать. Врать быстро и убедительно.

— Извини, Лен… — Саша поправил воротник рубашки, стараясь, чтобы его голос звучал как можно ровнее, хотя внутри его всё ещё била мелкая дрожь. — Что-то меня… накрыло воспоминаниями. Посмотрел на этот билет МММ, и прямо перед глазами встал тот девяносто четвёртый год.

— И что там? — Лена с облегчением выдохнула, но бокал из рук не выпустила, продолжая внимательно изучать его лицо. — Ты так побледнел, Саня. Будто призрака увидел.

— Да почти призрака, — Саша наспех поднял опрокинутый бокал и вытер скатерть бумажной салфеткой, стараясь замаскировать дрожь в пальцах. — Просто вспомнил, как у нас в девяносто четвёртом сосед по подъезду, дядя Миша, с ума сходил, когда эта пирамида рухнула. Он ведь десантник бывший, огромный такой мужик, все деньги туда ухнул, даже машину продал. И вот когда Мавроди арестовали, у дяди Миши крыша и поехала. Он посреди ночи пьяный бегал по этажам, ногами во все двери колотил, орал, в кровь кулаки сбивал, умолял помочь ему какие-то долги вернуть. Мы с братом тогда в шкафу прятались, боялись, что он нашу деревянную дверь вынесет к чёртам. А соседи… никто не открывал. Все сидели за засовами, боялись. Такой ужас был, Лен. Весь подъезд его криками исходил: «Помогите, люди, помогите!». Я этот его голос до сих пор забыть не могу. Вот… бумажку эту увидел, и прямо уши заложило от того старого крика.

Лена слушала его, постепенно расслабляясь. На её лицо вернулось прежнее сочувственное выражение. Она мягко и аккуратно положила руку поверх его ладони.

— Господи, Сашка… Девяностые у всех были жуткими, — тихо вздохнула она, поглаживая его пальцы своим тёплым, успокаивающим жестом. — У людей тогда массово рассудок мутился от этой безысходности. Понимаю, почему тебя триггернуло. Ребёнком такое увидеть врагу не пожелаешь. Но ты послушай меня: дядя Миша этот — в прошлом. Девяносто четвёртый год прошёл. Сейчас нулевые, мы с тобой сидим в тёплой квартире, пьём вино. Всё закончилось, Саш. Ты в безопасности.

— Да… ты права, — Саша кивнул, делая глубокий, судорожный вдох и убирая пожелтевший билет Мавроди обратно в потайной карман бумажника. — Всё закончилось. Просто глупые детские страхи. Давай лучше выпьем за то, чтобы этот кошмар никогда больше не возвращался.