Сказание о Павшей

Охваченная новым витком одержимости, Лили принялась листать отчёт дальше, ища любые упоминания рисунка. Но там было пусто. Ни анализа, ни интерпретаций, ни даже качественных фотографий с разных ракурсов. Объект №24 будто повис в информационном вакууме – упомянут и тут же забыт.

Словно его старательно игнорировали. Или… замалчивали.

«Если моя идея реалистична, то это сказание уходит куда сильнее в историю и вызывает куда больше вопросов. Потому что, если Ейвери плод любви человека и бога, значит она – нефелим?»

Мысль обрела зловещую четкость. кто-то не захотел, чтобы это лицо увидели. кто-то кто тоже знал правду и пытался её скрыть. И теперь Лили, сама того не делая, дёргала за ниточку, конец которой был надёжно спрятан в тени. И она понимала, что тот, кто прятал, наверняка следит за теми, кто начинает искать.

Звонок с перерыва прозвучал как выстрел, заставив вздрогнуть самых впечатлительных. Студенты нехотя, словно во сне, потянулись назад, в аудиторию. Воздух ещё был заряжен энергией недавних споров и перешёптываний.

Профессор Брейкен уже стояла у кафедры, невозмутимая и собранная, будто и не было никакой душераздирающей истории. В её руках был тот самый свиток, вернее, его современная копия – стопка аккуратных листов с переведённым текстом.

– Надеюсь, вы отдохнули, – её голос вновь приобрёл привычные лекционные интонации, чёткие и лишённые всякого намёка на недавнюю эмоциональность. – Потому что теперь мы переходим к самому главному. К завязке!

Она обвела взглядом зал, поймав ещё не до конца отошедшие взгляды.

– То, что вы услышали ранее, было… преамбулой. Историческим контекстом, если угодно. Теперь же вы увидите, как эта история была записана три тысячи лет назад. Как её видели они.

Лили, не отрываясь, смотрела на профессора. Та история о буре и падшей богине была ужасающей, но это… это было уже самой сутью. Разгадкой. Ответом на все вопросы, которые роем крутились в её голове.

Эйвери Брейкен расправила листы и начала читать. Её голос, всего несколько минут назад такой леденяще—спокойный, вновь зазвучал иначе – теперь в нём слышались отзвуки древнего свитка, шелест песка и голоса, доносящиеся сквозь тысячелетия.

Глава десятая

Сказание Маат

Кристиана знала: буря идёт не просто так. Это был не ветер, не хаос природы – это был гнев. Гнев Огдоады. Гнев самого Нуна. Она чувствовала его до костей. Не просто сердцем – всем своим существом. Она сбежала. Она отвернулась от их мира, от их правил, от воли создателей. Но, пытаясь спасти себя, использовала слишком много. Слишком открыто. Сила Хека, влитая в песок, в воздух, в огонь и лёд – она сияла, как маяк, и они нашли её. Её колдовство больше не скрывала её – оно кричало.

Буря надвигалась из глубин пустыни – не песчаная, не ветреная, а куда более древняя. Она несла с собой пыль, голос забытых чудовищ, страх, смерть и дыхание древних богов.

Люди Нармера, измотанные, испуганные, дрожали, сбившись в тесный круг. Паломники, не нашедшие ни пристанища, ни прощения. Они молились о спасении и жаждали одного – выжить.

Кристиана встала между ними и смертью.

Она подняла руки, и небо, готовое разверзнуться, застыло. Воздух хрустнул, словно под ногами хрупкий лёд. Вокруг лагеря поднялась сверкающая завеса – купол инея, замкнутый, как венец. Буря ударила в него, взвыла, но не прошла. Она, словно дикий зверь, кричала и вопила, стараясь разрушить преграду. С каждой секундой её натиск становился сильнее, болезненнее. Силы Кристианы пульсировали, пронизывая землю. Лёд пел. А богиня была в центре этого события. Она сражалась не за себя, не за людей, она сражалась за правду. За ту ниточку обещания, что предложил ей Нармер – дом.

Буря ушла стороной. Когда всё стихло, люди молчали. Даже дети. Кристиана стояла с опущенными руками, тяжело дыша. Её тело трещало от напряжения, но она не рухнула. Не сдалась.

Нармер подошёл первым. Его взгляд был ясен, и в нём не было восторга – только уважение.

– Мы выжили благодаря тебе, – сказал он. – И я не забуду этого. Мы не забудем этого.

Она не ответила. Только смотрела, как вокруг костров снова загораются жизни.

За всё время своего изгнания она повидала многое: страх, жадность, поклонение, предательство. Но Нрамер был первым. Первым, кто смотрел на неё не как на божество или чудовище, а как на… человека. Пусть и наделённого невероятной силой. Он не просил бессмертия, не требовал чудес. Её присутствие, её совет, сама возможность честного договора – вот что имело для него ценность. В его простом желании простроить дом, вырастить детей и жить в мире она увидела то самое простое, житейское счастье, о котором сама, вечная и божественная, даже не задумывалась. И в этом странном человеке, в его спокойной силе и ясном взгляде, она обрела не поданного – первого друга. Он понимал её с полуслова, будто и вправду носил в груди частицу божественной мудрости.

В ту же ночь они договорились. Нармер встал перед ней, держа в ладони осколок обсидиана. Его кровь уже капала с запястья.

– Я дам тебе то, чего у тебя не было. Дом. Ты будешь жить, как пожелаешь, и никто не посмеет коснуться тебя. Ни человек, ни царь, ни жрец.

Она молча провела рукой по своему запястью. Лёд вспыхнул на коже, и багровая капля упала в песок.

– А я дам тебе то, чего у тебя нет. Щит, невидимый, но несокрушимый. Силы способные дать твоему государству процветания. Волю богини.

Они соединили ладони – кровь на крови, клятва на клятве. Магия вспыхнула, вырвавшись из их тел, и воздух замер.

На песке между ними начал вырастать знак. Не слово и не узор. Символ, будто сама земля решила запомнить эту клятву. Указ. Начертанный не чернилами – силами, впаянными в пульс самой пустыни. Так появился закон Маат – равновесие, заключённое между теми, кто знал цену хаосу.

И в ту же ночь, под звёздами, что были свидетелями их клятвы, родилось нечто большее, чем договор. Родилась идея государства.

– Этой земле, что дала на приют, нужно имя, – сказала Кристиана, глядя на тёмный силуэт берега. – Она чёрная от ила, что приносит жизнь. Пусть же она зовётся Та-Кемет – «Черная Земля». А те пески, что окружают нас огненным кольцом, пусть будут Та-Дешрет – «Красная Земля». Земля плодородия и начала, защищённая от хаоса.

Нармер молча кивнул, и в его глазах она увидела не просто согласие, а полное понимание глубины этих слов.

– А тебе нужен титул, – продолжила она, и в её голосе зазвучали стальные нотки былой власти. – Не вождь, не царёк. Ты будешь тем, кто несёт волю богов и говорит их устами. Ты будешь тем, в ком небо соеденяется с землёй. Ты будет Фараоном. – Она сделала паузу, глядя на него. – Ибо ты единственный, кто достоин. Не по крови, не по праву силы – по праву сердца и разума. Ты будешь моим голосом и щитом для этого народа. Первым ребёнком богов на троне Чёрной Земли.

С тех пор деревня паломников начала расти. Из песка, из надежды, из страха. Кристиана осталась – не в небе, не в храме, а рядом. Сначала она сама оберегала людей. Появлялась на границе деревень, оборачивала в лёд враждебные племена. Люди видели, как враги умирали, не причинив вреда. Потом её стало меньше. Она уходила в тень, становилась легендой.

Нармер правил. Он не называл себя богом. Он называл себя сыном. Помощником и последователем законов Маат. Его слово было простым, но несгибаемым. И пока его народ почитал Кристиану, она отвечала добром. Храмы, возведённые в её честь, были белыми, как её крылья, и полными света. Её называли иначе – Маат. Богиня истины. Богиня равновесия. Та, что судит по весу сердца, а не словам.

– Я создала людей похожими друг на друга по подобию себя, – говорила она однажды Нармеру, – но я не велела им творить Маат. Это их сердца разрушают созданное мною.

– Но так ли это плохо? – отвечал ей Нармер. – Ты ушла от их взглядов, они изменили твоё имя, но суть. Суть твоего праведного слова осталась в их сердцах и они живут по твоим законам. Мы живём по твоим законам.

Прошли годы. Она растила новых правителей – детей и внуков первого фараона. Сдержала слово, однажды данное в пыльной хижине, став незримым стержнем царства, тем, кто ведёт и направляет на истинный путь. Вновь вознесла своих верных до звания жрецов, но на сей раз выбирала с безжалостной мудростью: лишь самых преданных, тех, в ком горела не жажда власти, а искра желания – подарить процветание своему миру.

В будущем верховные жрецы сами стали учить новые поколения, а богиня лишь издалека наблюдала за этим – внимала, следя, чтобы искра не угасла. Она смотрела, как меняются поколения. Иногда являлась – призраком во снах, шёпотом в дыме благовоний, тенью у подножия колонн. Иногда – исчезала на годы. Но древнее колдовство, запечатанное в Указе, всё ещё дышало в такт с землёй. Оно защищало границы. Она хранило справедливость.

Кристиана жила. Без трона. Без титула. Без громкой славы. Но в каждом колосе на полях, в каждой капле воды в каналах, в каждом спокойном вздохе ребёнка была крупица её силы. И Та-Кемет веками платил ей за это единственной валютой, что имела для богини ценность – памятью.

Так было положено начало Золотому Веку. Так родился Закон Маат.

Глава одиннадцатая

Основание

С возвышения, окружённого песками и пальмами, Кристиана наблюдала за рождением города. Здесь, где некогда был лишь песок и шум ветра, начинал расти Мен-Нефер – первый центр Та-Кемет. Люди тянули к себе камень за камнем, рисовали в пыли планы улиц, выравнивали будущие площади, и в их действиях было нечто большее, чем просто строительство.

Это было начало.

Они закладывали не только здания, но смысл. Новый порядок. Её порядок.

Кристиана видела, как её жрецы носили свитки, как женщины готовили пищу для строителей, как дети играли среди будущих колонн. Они больше не боялись. Их страх растворился в земле, питаемой Нилом. Рекой, что назвали в честь её сестры.

Та-Кемет рождался у неё на глазах. Он становился не просто домом, а государством. Слово «Маат» звучало в каждом уголке. В песнях, в молитвах, в законах. Имя её почти не произносили, но всё, что здесь происходило, несло её отпечаток. Равновесие. Покой. Справедливость. Она почти обрела то, о чём мечтала.

Но с каждым днём Кристиана ощущала всё яснее: этот успех стал её самой большой уязвимостью. За ней наблюдают. Не люди. что-то иное. Древнее. То, что когда-то она оставила. Огдоада. Тот. Боги начинали искать её след. Сила её закона, разливавшаяся по стране, сияла как маяк в ночи. Имя Маат звенело слишком громко. Слишком узнаваемо.

Она поднялась с утёса. Тени от пальм вытягивались вдоль песка, будто хотели утащить её прочь. Кристиана знала – прятаться лучше уже не получится. Нужно не скрыться, а исчезнуть. Сотворить такое укрытие, которое скроет сам источник её силы. Иначе они найдут её. И всё это – Мен-Нефер, Та-Кемет, её дети – падёт вместе с ней.

Ветер донёс до неё детский смех. Внизу играли, те, кто вырастет и назовёт это место своей столицей. Своей историей. Она улыбнулась – почти по—человечески. И приняла решение.

Пора исчезнуть. Навсегда.

Глава двенадцатая

Сфинкс

Кристиана стояла перед камнем, выточенным временем и людской памятью. Огромное тело зверя с крыльями, сильное, неподвижное, сторожило границу пустыни. У него было её лицо. Не просто похожее – точное, как отражение в застывшей воде. Те же надбровные дуги. Те же губы. Те же глаза, смотрящие вдаль, будто в саму вечность.

Сфинкс. Первая стража. Последняя память.

Он был величественен. Простирался на множество метров вперёд и столько же ввысь. Только она одна могла с лёгкостью взмыть в небо и увидеть его красоту с высоты. Сфинкс будто дышал под солнцем. Его форма слилась с землёй, и вместе с ней стала бессмертной.

Она провела ладонью по его лапе. Камень был тёплым от солнца, как когда-то – песок под её ногами в день, когда Нармер просил о помощи.

Воспоминания вернулись… Он был первым, кто не испугался… И, веря ей, заключил с ней указ – на крови, на магии, на воле.

В тот день на её руке вновь оказалось кольцо – то самое, подаренное Тотом.

Это кольцо она носила всегда. Оно было памятью о другой жизни, другой любви и другом предательстве – о прошлом. Серебряной нитью, связывавшей её с тем, кем она была до падения. Знаком союза, в который она когда-то поверила. Теперь это был всего лишь холодный металл, напоминание о том, что даже боги лгут.

Тот хотел союза… А Кристиане больше не могла быть одной из них.

Но кольцо… кольцо она всё равно берегла. Не из-за чувств, а потому что оно было частью силы, последним материальным доказательством её божественного происхождения.

Когда потомки Нармера пришли к ней с просьбой увековечить её образ в камне – не как богиню, а как символ начала, – она знала: время пришло. Не просто скрыться. Исчезнуть. Закрыть за собой врата.

– Мы хотим, чтобы ты осталась, – сказал молодой фараон, правнук Нармера. – Не в снах, не в песне, а в камне. Пусть ты забыта – но твоё лицо будет смотреть на зарю нашего процветания.

Сфинкса строили долго. На месте, где был создан указ. Оно стало священным. Камни привозили из дальних карьеров. Кристаллы устанавливали в глаза, чтобы они отражали лунный свет. Крылья вытесали так, будто ветер всё ещё трепал их. Лицо – её лик – было высечено с почти пугающей точностью.

Но внешне было лишь оболочкой. Сфинкс стал не просто памятником. Он стал сосудом. Сердцем. Узлом силы, который удерживал Та-Кемет в равновесии.

Внутри монумента располагались комнаты. Тайные проходы вели вниз – к центральному залу, скрытому под лапами. Там, где воздух становился холодным, как ночь в Дуате. Там она и скрылась.

Некоторое время Кристиана жила внутри Сфинкса, наблюдая за миром через полупрозрачные кварцевые глаза. Внутри были комнаты, вырезанные в камне: покои, залы с надписями, зеркальные коридоры, усиливающие эхо колдовства. Это было её убежище. Её обитель.

Но она понимала: присутствие её силы делало Та-Кемет уязвимым. Огдоада чует её, как зверь кровь. И пока Хека – сила первозданного – сияет в ней, они не отступят.

Она не могла отказаться от своей природы. Но могла скрыть её. Запечатать.

И тогда, в уединении, когда только звёзды и песок знали её мысли, она решила: пора расстаться с тем, что служит компасом, маяком для древних богов. Своей силой.

Именно там она впервые запечатала свою Хека. Спрятала в древнюю комнату—усыпальницу, куда только она знала проход. Там, в глубине камня, она вырезала нишу. И туда – вложила кольцо. Не просто украшение. Не просто символ любви, изменённой предательством. Она заключила в него всю свою магию. Всю Хека. Очищенную, усиленную, собранную в одну точку. Это кольцо стало артефактом – живым, сияющим. Оно пульсировало, как сердце. Его сила пронизывала всю страну.

Пока кольцо лежало в сердце Сфинкса – Та-Кемет был защищён и он мог процветать. Оно чувствовало магию, улавливало опасность, стирало следы. Оно прятало её от глаз тех, кто искал. От глаз богов.

Кристиана знала, что они будут её искать. Потому что она предала их веру, их устои и стала изгоем – богиней, что «погубила» одну из своих. Кристиана понимала, что Нун просто стал бояться их силы, а смерть Нилы просто стала удобным случаем. Случаем, чтобы избавиться от второй богини, что способна встать с ним на одну ступень. Ту, что познала три ипостаси творца.

С этого момента она жила рядом с людьми. Не среди них, но близко. Подле фараонов. Охраняя их, как когда-то охраняла Нилу. Больше не с небес, а с земли.

Говорили, что в полнолуние глаза Сфинкса загорались мягким светом – это кольцо, напитанное Хека, оживало. Пробужденная воля богини, охранявшая народ, что принял её.

С годами входы были запечатаны. Потайные коридоры завалены. Те, кто знал, как войти, давно отошли в Дуат. А Сфинкс остался – как страж и свидетель. Каменный дух, вечно глядящий на восток, туда, где восходило солнце нового мира.

И только Кристиана помнила, что под лапами Сфинкса лежит не только песок. Но и часть её самой.

Прошли века.

Кристиана вспоминала. Как сидела у костра рядом с Нармером. Как слушала, как он пел. Как он смеялся, называя её самой молчаливой богиней на земле. Как он познакомил её с женой, как его дети бегали вокруг неё, не боясь ни её кожи, ни глаз, ни холода.

А потом приходили другие. Люди менялись. Они стали рисовать богов. Смешивать мифы. Рассказы Кристианы об Огдоаде, о Тоте, которого она знала лично, стали обрастать новыми смыслами. Её начали называть Маат, а Тота – её мужем. Люди сочиняли песни о их любви, создавали легенды о детях, которых не было. Они верили в эту историю так искренне, что Кристиана смеялась.

– Какая у них всё же фантазия, – говорила она себе. – Как они умеют переделывать правду, чтобы она грела их сердце.

Она не сердилась. Мир изменялся. Она – тоже. Но Сфинкс стоял. Смотрел вперёд. Сохранял её силу.

Так Та-Кемет обрёл сердце из камня.

Так история стала мифом.

А миф – домом, где жила одна забытая богиня.

Глава тринадцатая

Иные Пирамиды

Но даже Сфинкс, величайшее творение и убежище, со временем стал казаться ей… уязвимым. Слишком величественным. Слишком заметным. Он был идеальным щитом, но и самым большим маяком хека, запечатанная в его сердце, пульсировала мощно, чтобы защитить все её земли Та-Кемет, и Кристиана с ужасом ловила себя на мысли: не привлекает ли эта концентрация силы ещё больше внимания тех, от кого она скрывается? Спрятать источник силы из одного сосуда в другой было мало. Нужно было рассеять её, размножить, создать систему обманок.

Покидать землю, которую помогла взрастить, было бы предательством. Но и бездействие стало бы им. И тогда Кристиана собрала архитекторов, жрецов – тех, кто не знал тайны Сфинкса. Им она предложила гениальную ересь: идею нового храма. Но не места поклонения, а геометрического щита. Так, под видом священного строительства, началась история пирамид.

Первая взметнулась в небо в Иментет. Холодная, бездушная, выверенная до малейшего угла, холодная, как лёд когда-то в её жилах. Её грани из белого мрамора, отполированные до ослепительного блеска, сияли под солнцем, словно само небо касалось земли. Геометрия пирамиды не была случайной: угол в пятьдесят два градуса позволял энергии «проскальзывать» мимо глаз богов. Как отражение в воде – искажённое, ускользающее.

Это была не гробница. Это был алтарь. Запечатанный сосуд, который рассеивал её силу. Каждая грань направляла магические импульсы обратно в пустоту, в мёртвое эхо мира. Каждая линия, каждая комната внутри – лабиринт без выхода, без центра. Чтобы никто, даже случайно, не добрался до ядра.

Каждая новая пирамида становилась новым узлом. Щитом. Барьером не только от богов, но и от нечисти, что, почуяв силу, стягивалась к границам Та-Кемет.

Лишь позже, когда полностью Огдоада отступила, Кристиана позволила погребать там фараонов. Нармер стал первым. Не как дань смерти, а как страж. Его душа, перешедшая в Дуат, навсегда осталась рядом, защищая периметр. Так родился культ фараона—бога. Те, кто правил справедливо, те, кто заключал с Кристианой указ – получали право быть частью этого щита.

Иные называли пирамиды стенами. Но для неё они были печатями. Сигналами тишины. Земля жила под их тенью, и пока эти тени были крепки, Кемет оставался свободным. Но время неумолимо.

И она знала – однажды, всё вернётся. Когда печати дрогнут.

Глава четырнадцатая

Жизнь

Она продолжала жить. Год за годом помогала фараонам восходить на престол. Поднимала их репутацию и следила за их жизнью. Она была тенью фараонов. Скрытым и молчаливым правителем, который направлял и оберегал.

Лишь в редкие моменты, когда тоска по простому человеческому теплу становилась невыносимой, она шла на риск. Её крылья, огромные и сияющие, складывались и растворялись в её спине, оставляя на коже лишь едва заметный рельеф, похожий на старые шрамы – таков был дар богов, желавших иногда пройти среди своих творений неузнанными. Она красила свои белые волосы тёмной хной и прятала сияние глаз, прикрывая их накладными прядями парика. Её кожа так и не темнела до цвета местных жителей, оставаясь бледной, как слоновая кость, а взгляд сохранял глубину и голубой отблеск чужеземки. Чтобы объяснить свою странную внешность, она представлялась знатной критянкой – гостьей с далёкого острова в Верхнем море, аристократкой, пленённой великолепием Та-Кемет и решившей остаться. Слухи о загадочной, молчаливой чужестранке с царской осанкой и неземными манерами ходили по Уасету и Мен-Неферу, но большинство считало её одной из многих иноземных советниц при дворе.

Именно под этим ликом она позволяла себе выйти к людям. Она могла затеряться в толпе во время великого праздника Опет, когда статую Амона-Ра торжественно несли из Ипет-Сут в Ипет-Ресет, и воздух дрожал от гула барабанов, треска разукрашенных трещёток-систров и дымного аромата жертвенного мяса и смолы. Она шла вместе со всеми, чувствуя под босыми ногами нагретый камень мостовой, и вдыхала густой запах Нила, цветов лотоса и человеческого пота.

На празднике Сета она наблюдала за ритуальными боями на тростниковых палках, а на празднике пьянства Хатхор – единственном дне в году, когда женщинам дозволялось напиваться допьяна и плясать с обнажённой грудью, – она стояла в тени пальм, и на её губах играла улыбка, наблюдая, как её строгие, чопорные жрицы забывали о рангах и предавались веселью.

Лишь тогда она чувствовала себя живой, настоящей: не вечной богиней с неизменным ликом, не частью Огдоады, не павшей изгнанницей, а женщиной, которая может ощутить вкус тёплого пива на губах, сладость лепёшки с финиками и восторг ребёнка, вручающего ей слепленную из глины фигуру кошки. Она помогала на рынке поднять рассыпанное зерно, давала совет по выбору ткани молодой невесте и слушала старые сказки, что когда-то рассказывала сама, на набережной. Её принимали. В некоторых сепатах даже запоминали.

Но с каждым таким выходом росла и опасность. Слишком многие начали присматриваться к чужестранке, в чьих глазах таилась бездонная, нечеловеческая печаль. Слишком многие рмт-н-Кемет шептались, чувствуя странную ауру вокруг неё. Замечали, что даже спустя годы её внешность не меняется.

И потому каждый вечер она возвращалась в свою молчаливую крепость – во дворец фараона, в восточное крыло, что принадлежало только ей. Там, в холодных каменных стенах, её вновь настигало прошлое. Всплывали воспоминания о жизни на небе. Она смотрела на своё идеальное, неизменное отражение в отполированном до блеска медном зеркале – ни морщинки, ни шрама, ничего. Ни одной отметины, способной рассказать историю её падений, ран и потерь. Она была как чистейший папирус, на котором никто не смел сделать ни единой пометки. Это сводило с ума.

Утром – в окружении людей, вечером – в полной тишине. Так проходили дни, недели, месяцы, годы. Фараон за фараоном сменяли друг друга. Менялся уклад, столицы, менялась сама земля, но она всё так же оставалась прежней – всё той же мраморной статуей без изъяна.

Спустя столетия даже эти редкие выходы прекратились. Крылья исчезли под плотным покровом иллюзии, шаги стали беззвучными, а её присутствие во дворце – почти мифическим. Она окончательно стала призраком, легендой, мифом, тенью за колонной, шёпотом в ухе фараона. Её мир сузился до размеров дворцовых садов, библиотек с пыльными свитками и бесконечных, выверенных до секунды ритуалов: завтрак, променад, встреча, обучение наследников, ужин, сон. Неделя за неделей, год за годом, век за веком.

Пока однажды привычный порядок не нарушился.

Это был второй год правления Секененра Таа II. Кристиана прогуливалась по берегу Нила, наблюдая, как изменилась земля. И вдруг увидела маленькое тельце. Девочка – не старше четырёх лет, одногодка принцессы Нефертари. Тело, испещрённое зубчатыми ранами от когтей шакала, едва дышащее. Кровь пропитала её волосы, губы были потрескавшимися, веки сомкнуты.

Кристиана замерла. Сердце кольнуло так, как не болело уже века.

– Ты жива… – шёпот сорвался с её губ.

Она знала: жрецы бессильны. Ни золото, ни власть, ни даже угрозы не спасут ребёнка от смерти. Но боги – могут. И она могла. Нарушая собственные запреты, Кристиана рассекла ладонь ногтем и коснулась губ девочки. Магия пульсировала вместе с каплями крови – её божественной крови, способной исцелять и отрывать души от самого Анубиса.

Она плакала. Не от страха, а от того, что чувствовала: снова кого-то теряет. Как когда-то Нилу. Как Тота. Девочка стала олицетворением того, что она не сумела спасти.

В ту ночь она принесла ребёнка во дворец, не отходя ни на шаг. И в утреннем свете девочка открыла глаза – чёрные, как оникс. Так возродилась Ливия.

Она стала первой, кого Кристиана впустила в сердце после вечности одиночества. Девочка с глазами, в которых мог уместиться целый мир, и с улыбкой, которую богиня боялась потерять.