Полная версия:
Сказание о Павшей
Толпа застыла. Шёпот полз, как дым:
– Она не богиня… Она лгала нам… Мы же почитали тебя веками…
Вождь выступил вперёд. Его лицо было мрачным, будто высеченным из камня:
– Кто ты, если не божество?
Кровь стекала по её виску, смешиваясь со слезами. Рана медленно зарастала, но даже белого шрама не осталось, как напоминания.
Я ничего вам не обещала, – пронеслось в голове Кристианы. – Ни вечного урожая, ни бессмертия. Только хлеб для голодных, воду для жаждущих, исцеление для больных… разве этого мало?
В её ушах шумел ветер, и в том шуме звучал голос Нилы:
«Сестра… теперь ты по—настоящему одна.»
Даже дети предают, – подумала она, глядя на мальчика с камнем. – Те самые, кого мы с тобой создали из воды, льда и нашей крови. Меня предали те для кого я оставила небеса.
А у подножия башни уже собиралась новая толпа. Со взглядом, в котором жила не вера – а жажда власти.
Глава седьмая
Золотые цепиБогиня сидела в своём, кое как склоченном доме для неё, и размышляла. О прошлом, настоящем и будущем. Как же так вышло, что её самая сильная мечта обернулась такой трагедией? С момента ухода на Землю для Кристианы время сплелось в тягучую, безразличную вечность. Годы? Дни? Не имело значения. Ведь люди привыкли…
У чудес, как у вина, есть срок хранения. Со временем трепет сменился привычкой. Привычка – требованием. Требование – жадностью. Они выстраивались в очередь с рассветом, как к рынку: кто за исцелением, кто – за любовью, кто – за потомством. И если в начале просьбы были просты – облегчить боль, вернуть слух ребёнку – теперь они звучали иначе. Жёстко. Требовательно. Невозможно.
– Пусть мой муж разлюбит свою наложницу. Навсегда.
– Сделай так, чтобы сосед сдох, а его виноградник стал моим.
– Я хочу, чтобы мой ребёнок родился с кожей, как у богов. Белоснежной.
Она отказывала. С мягкостью. С терпением. Объясняла:
– Я не могу менять сердца людей. Не могу тронуть нити смерти. Это не власть, а рабство.
Но они не слушали. Не хотели понимать. Они слышали только то, что не могли всего получить.
«Боги обязаны служить нам!»
Они больше не воспринимали её как чудо, а видели в ней равную. но ни этого ли она хотела? Нет – это уже было не равенство, сейчас в них проявлялась гордыня, желание и алчность. Так бывало. Когда богиня ещ жила на небесах она видела такое, но не придала значения. Думала, что люди меняются, понимают свои ошибки. Однако ошиблась…
Жрецы, некогда падавшие перед ней ниц, те кому она была учителем, матерью, светилом в жизни, теперь поднимали кулаки к небу. Их глаза горели, как у сумасшедших пророков. Они требовали больше знаний, силы, но в заполненном до краёв стакане больше воды появится не может.
– Она прячет силу!
– Если она – богиня, почему жадничает?
– Мы веками молились. Теперь пусть платит.
Она всё ещё верила в них. Даже тогда. Она думала: это временное. Это жар – не болезнь. Но люди – не воспаление. Они – голод. И если дать им палец, они проглотят душу.
И раз не можешь получить желаемое мягко, то иногда приходиться заставить, применить силу. Люди не хотели ждать, просить или получать отказы. Они хотели всё и прямо сейчас.
На следующей день к ней явился сам Лугаль—Кур. Его тучное тело облегал затканный хитон, а глаза блестели влажным блеском хищника, учуявшего беззащитную добычу.
– Ты думала, отвергнув моих жрецов, избежишь моего гнева? – Его голос напоминал скрип несмазанных колесниц.
– Они не твои дети, – холодно заметила богиня. – Они дети под моим началом и наполненные моим знанием.
Он лишь проигнорировал её. Пальцы, украшенные перстнями с печатями власти, впились в её подбородок, заставляя смотреть в лицо, покрытое язвами чревоугодия.
– Если не хочешь творить чудеса по первому слову… родишь мне дитя. Полубога. Моя кровь в твоём чреве – вот истинное чудо, достойное царя!
Он рванул её за волосы, прижимая к вышитым подушкам ложа. Запах его пота, прогорклого масла и сладковатой амбры заполнили пространство. где-то у входа переминались стражники – их глаза блуждали по её бледным бёдрам, уже деля между собой очередь.
– Ты создана для нас, – сказал он. – И раз живёшь на моей земле, обязана подчиняться моим законам. Исполняй волю людей!
Его голос был густой, как патока, и в нём не было ни капли сомнения. Его пальцы, увешанные кольцами, сжали её запястье, но она даже не почувствовала боли. Ей было его жаль. Кичится своей властью, потому что за ней – пустота. Больше ему нечем похвастаться. Жалкий человек.
Тогда она впервые подумала: «О, как же я заблуждалась, позволив им самим решать свою судьбу! Их выбор слеп, их сердца легковесны. Довольно. Больше никакого выбора. Я буду сама назначать царей. Буду искать того, в ком есть сила и честь, того единственного, достойного, и сделаю его род столпом, на котором будет держаться мир… Буду растить его наследников, как своих птенцов, вкладывая в них мудрость, которую они сами обрести не смогут. А я буду стоять за их плечом, направляя и оберегая».
Но мужчина омерзительно улыбался уже смакуя сладость её тела. Он видел картины, как веселиться с ней не спрашивая воли богини. Для него мир это место, в котором всё можно купить.
– Я не хочу, – сказала она. Тихо. Без злости. Без страха.
Но он не слышал. Он смотрел на неё, как на добычу, – не прекрасную, не желанную, а нужную. Как лев смотрит на антилопу. Без поэзии. Только голод.
Когда он рванул её к себе, она не закричала. Её тело стало холодным, как вода в подземных источниках. Он отшатнулся – не от ужаса, а от унижения.
– Ты принадлежишь нам!
– Я не вещь, – сказала она. – А ты не бог, чтобы приказывать мне.
Она вспомнила, как раньше жила с сестрой. Как проводила время в окружении Наунет и Каукет. Как наблюдала с небес за людьми вместе с Тотом. И вдруг её плоть стала льдом, чужим всему человеческому.
«Нун был прав,» – подумала она в тот момент. – «Мне никогда не стать своей, для них.»
Её кожа вдруг стала холоднее стали. Король вскрикнул, отдёргивая обожжённые пальцы. На его ладони вздулись кровавые волдыри.
– Я создала мир, – прошептала Кристиана, и в голосе её впервые зазвучала сталь. – Ты же не способен создать даже достойную смерть.
– ЛОМАШТУ! – Заревел он, швыряя в не ритуальный кинжал. Лезвие вошло в её тело. – Ты не похожа на богиню! – Продолжал кричать мужчина.
– А не решать ли богине, как ей выглядеть? – Ответила она не ожидая ответа.
Кристиана опустила голову и аккуратно вынула сталь, рассматривая, как сильно изменилась её сущность от пребывания на земле. Кровь вновь была – красной.
– Раз не можешь служить ложем – послужишь примером! В цепи её! Пусть научиться благодарности в клетке!
Когда стража, дрожа, набросила на неё первые путы, Кристианы даже не вздрогнула. Она всё ещё надеялась, что это шутка. До конца верила, что не могут её дети быть – алчными. И тогда её осенило. Горькая, железная мысль, от которой застыла кровь. Она научила их колдовать. Она дала им силу, чтобы они лечили и созидали. А они… они заковали свою учительницу, мать, в цепи. Кандалы из золота – не потому, что оно прочнее железа, а потому что символичнее. Золото – то, чего они жаждали. Золото – как святость, как власть, как награда. Их богиня стала их сокровищем. Их трофеем. Их собственностью. Но для неё золото стало проклятием – болью.
– Не хочешь давать – мы возьмём сами.
Они ломали её крылья. Не в гневе – в расчёте. Чтобы не сбежала. Они знали: свет не любит темниц. Значит, надо сделать её тенью. Каждую ночь к ней приходили. Сначала жрецы. Потом – воины. Потом – купцы, старейшины, женщины. Их просьбы были одинаковы:
– Дай нам силу.
– Дай бессмертие.
– Дай мне богатства, чтобы затмить всех врагов моих.
Она отказывала. Снова. Снова. Снова. И каждый раз её голос становился тише, словно гаснущая свеча. Но они не слушали. Они брали. Заставляли.
Пытались выпить её кровь, как сладкое вино. Заставляли шептать слова над полями, целовать землю – как будто её губы могли сделать почву плодородной. Исщипывали крылья, как у куриц, веря, что её перья дадут им сил, станут оберегом.
Она терпела. Потому что всё ещё верила. До сих пор лелеяла глупую надежду. Верила, что кто-то вспомнит, что она спасла их, что она – живая, а не чудо на продажу. Но даже вера трескается. Как глина в засуху.
Последняя капля пришла в лице ребёнка. Опять, в виде ребёнка. Девочка. Семи лет. Та самая, что когда-то, горя от лихорадки, слабыми пальчиками сжимала подол её платья и звала мамой. Теперь её рука сжимала рукоять ножа.
– Мама сказала… если я принесу твоё сердце, папа не умрёт.
Мир замер. Пыль висела в воздухе. Кристиана улыбнулась. Тихо. По—матерински. Она не знала станет ли это её концом или её бессмертная стать сможет пережить это. Однако и узнавать ей не хотелось. Ведь на каждых весах две части и даже бессмертные, что живут вечно, могут умереть, просто нужен правильный подход.
– Ты боишься?
Девочка кивнула.
– Не бойся.
Но когда холод стали коснулся её кожи, случилось нечто. Не крик, не стон – тишина. Тишина, что громче любого грома. И в этой тишине что-то разорвалось. Не в груди – всюду. Древняя, хрупкая нить, что связывала её с этим миром, певшаяся песнями Наунет и смехом Нилы, лопнула. Не плоть – не боль.
Душа.
Она посмотрела на маленькое дитя – и поняла: нет в нём прощения. Она преследует свои цели и не сопереживает богине, что подарила ей жизнь. Никто не придёт. Никто не вспомнит. Никто не поймёт. Они не хотят богиню. Они хотят – сосуд.
И если она не богиня…
– …то буду Погибелью.
Она подняла глаза и в них уже не было света.
Стены храма затрещали, как старое дерево в грозе. Земля зашевелилась под ногами. Золотые цепи, веками символ славы и власти, потрескались, как старый пергамент.
– Вы хотели силу? – её голос был холоден, как вечность. – Получите.
И мир, что когда-то звал её матерью, вдруг замер, почувствовал ледяное дыхание истины: он только что сам разбудил свою Погибель.
Глава восьмая
Пепел и обещаниеШумер горел. Позже его стали называть Вавилоном, будто имя могло спасти от памяти. Но для неё он всегда оставался другим – страной, где впервые отвергли чудо. Местом погибели для неверующих.
Пламя ползло по домам, как змей, глухо урча в развалинах. То, что веками казалось вечным, рассыпалось в клочья копоти, растворялось в дыме, становилось прахом. Кристиана стояла посреди этого шороха умирающего мира – среди криков, искр, осыпающихся плит, и не шевелилась. Её ладони были в крови, но не чужой – собственной. Лёд, сорвавшийся с пальцев в слепом приступе ярости, был её же плотью, её же мукой, её же болью. Он шёл сквозь неё, будто она была не богиней, а сосудом для разрушения. Она кричала беззвучно, и этот крик рвал землю. Она разбивала камни, не поднимая рук. Не наказывала – отказывалась быть сосудом.
Капли холодной влаги падали на землю и тут же окрашивались в розовое, смешиваясь с пеплом, замораживая траву под собой. Мир, которого она когда-то хотела коснуться с добротой, обугливался, крошился и исчезал у её ног.
Башня, которую люди воздвигли из надежд, упрямства и гордыни, рушилась, как сон. Они хотели добраться до богов. Хотели поставить ступень над ступенью, камень над камнем, чтобы глаза смертных смотрели свысока на небо. Но они не знали, что не каждый взгляд вверх достоин ответа. Камни осыпались один за другим, будто сама глина отказывалась держать ту ложь, на которой всё строилось.
Она видела, как из пепла выглядывают лица – не стариков, не солдат, а детей. Их глаза были стеклянны, но в них не было невинности. Только жадный, безмолвный упрёк. Даже дети научились ненавидеть.
Кристиана смотрела, как исчезает не только башня – исчезает иллюзия. Иллюзия о человечестве, о справедливости, о благодарности. В ней что-то ломалось беззвучно, как тонкий лёд под ногами – трещины шли не по телу, а по сути. Она знала, что не хотела этого. Хотела предостеречь, остановить, отвести. Она пришла не карать. Но разве могла богиня лгать, даже самой себе?
Её крылья, некогда светлые, как заря, теперь были чёрными по краям, как у птицы, облетевшей край горящего мира. Перья ломались, отваливались, оставляя за собой клочья. Она шла – медленно, шаг за шагом, и под её ногами песок холодел. Пустыня, когда-то раскалённая добела, теперь вымерзала под её стопами. За ней оставались белёсые следы – мёртвые, безжизненные, как соль после отступившего океана. Люди, завидев её издали, отшатывались, закрывали лица, бежали. И не потому, что она шла с гневом, яростью, болью. А потому что теперь в её присутствии не было милости.
И всё же один человек не отступил.
Он вышел из тени, когда солнце почти коснулось горизонта. Его одежда была покрыта пылью, но он не казался ни воином, ни беженцем. Он стоял ровно, просто, словно сам воздух под ним его держал. Кристиана остановилась, и тишина между ними была пуще шума. Он не опустил взгляд. Не дрогнул.
– Ты тоже боишься меня? – спросила она, и голос её прозвучал, как треск льда в горах, глухо и сухо.
– Нет, – ответил он, словно это было очевидно. – Я боюсь только того, что такие, как ты, уйдут, не оставив нам ни шанса, ни прощения.
Она ничего не сказала. Просто смотрела. Его слова не ранили, не согрели – лишь застряли в ней, как семя в мёртвой земле.
– Они это заслужили, – наконец произнесла она, и в этих трёх словах не было сомнений.
– Разумеется, – сказал он и кивнул, будто соглашался с приговором, вынесенным миру. – Но, может быть, ты всё—таки захочешь договориться?
Она не поняла, зачем. Ради чего? Но за его спиной шевелились тени. Люди. Не воины, не жрецы, не цари. Просто те, кто остался. Те, кто не сбежал. Они не ждали чуда. Не ждали прощения. Но стояли. Смотрели. Дышали. Ждали слова. Пусть даже проклятия.
– Как твоё имя путник?
– Нармер, госпожа, —с улыбкой ответил мужчина. – Молю вас вновь, помогите нам. Потому что, если не поможете то людской род действительно обречён.
Она хотела спросить «почему». Почему ты не боишься, как все? Почему не отступаешь, не прячешь глаза? Но в этот момент земля дрогнула под ногами, словно сердце мира пропустило удар.
из-за дюн донёсся звук. Не рычание зверя. Это было что-то иное – древнее, тягучее, с таким эхом, будто само время застонало. Она замерла. Звук этот был ей знаком, как узнают собственный шрам, даже если он зашит и скрыт. Это не просто буря. Это было как дыхание чего-то, что долго спало в недрах мира и теперь повернуло лицо в её сторону.
Нармер обернулся, и в его взгляде вспыхнуло знание, простое, как огонь.
– Похоже, у нас осталось не так много времени, чтобы решить, кто мы: жертвы, враги… или союзники.
Он произнёс это спокойно, как человек, привыкший делать выборы, даже если оба пути ведут к гибели. Кристиана смотрела на него и на песок за ним – на зыбкую стену, что поднималась к небу, заслоняя свет, становясь всё гуще, как тень забвения.
Внутри неё бушевало что-то странное – не гнев и не прощение. что-то новое. Как будто из обломков её ярости, из дыма, из льда, из этой крови и пепла складывалось нечто третье. Не богиня. Не чудовище. Женщина, способная выбрать.
Она опустила взгляд на свои руки. Ладони светились, по телу текла сила, как тлеющая река под кожей. Руки дрожали, как от мороза, и всё же сжимались в кулаки. Она могла снова поднять бурю. Могла обратить эту землю в безмолвный ледник. Но вдруг это показалось ей меньшим путём. Слишком лёгким.
Пламя Вавилона всё ещё дымились позади. Песок дрожал впереди. А между ними стоял человек, не просящий ни чуда, ни наказания. Только шанс.
– Я видел, как Шумер строился на костях. Видел, как жрецы продавали чудеса по весу золота. Я пришёл к тебе, потому что остался жив, и не хочу больше молчать.
Она сделала шаг. Медленный, глухой. Земля под ней больше не замерзала. Песок остался тёплым, как если бы впервые за долгое время он осмелился быть живым. Он не пошёл к ней навстречу, но и не отступил.
– Мы – паломники, – продолжил он, – те, кого не приняла ни одна земля. Я хочу создать место, где мои люди будут в безопасности. Помоги нам спастись от кары богов, а я дам тебе то, что не смогли дать шумеры.
Он замолчал – и в этой паузе прозвучало главное.
– Дом.
Выбор был сделан.
И из пепла, из обугленных крыльев, из крови на её руках медленно – мучительно – начинала расти новая тень. Не ярости. Не кары. Не мести.
А обещания.
Кристиана посмотрела на него.
– Хорошо, – сказала она. – Я помогу вам.
Глава девятая
Перерыв10 апреля 2019 года, Франция, ПарижАудитория замерла. Слова профессора Брейкен повисли в воздухе, чем-то густым от ужаса и любопытства. Тишина была настолько оглушительной, что слышалось лишь мерное тиканье старинных часов на стене.
Десятки пар глаз были прикованы к Эйвери Брейкен. Она выдержала эту паузу, позволив каждому студенту прочувствовать тяжесть услышанного. Это была не сухая история, а хроника ужаса, до которого они могли мысленно дотянуться.
Лили, та самая любопытная студентка, сидела бледная, широко раскрыв глаза. Её рука непроизвольно сжала край стола, костяшки пальцев побелели. И вот, когда напряжение достигло своего пика, профессор Брейкен нарушила молчание. Её голос, всё ещё тихий и ровный, прозвучал почти невыносимо буднично.
– А теперь – перерыв, пятнадцать минут.
В зале пронёсся общий выдох, смешанный с недоумённым шёпотом. кто-то нервно засмеялся. кто-то потянулся за водой дрожащей рукой.
Эйвери аккуратно сложила свои бумаги на кафедре, её движения были точными и выверенными, словно она только что объявила о контрольной работе, а не о древнем сказании.
– Используйте время с умом, – добавила она, снимая очки и протирая линзы мягкой тканью. – Освежитесь, приведите в порядок мысли. По возвращении мы углубимся в перевод свитка. И, пожалуйста, – она подняла взгляд, и её голубые глаза, теперь ничем не прикрытые, холодно обвели аудиторию, – постарайтесь не обсуждать услышанное за пределами этих стен. Некоторые истории… притягивают к себе внимание, которое нам ни к чему.
Она улыбнулась. Улыбка была тёплой, но не дотягивающей до глаз. Затем она развернулась и вышла через боковую дверь, оставив за собой гробовую тишину.
Дверь за ней мягко закрылась с тихим щелчком.
И тут тишина взорвалась.
– Вы слышали это?! Буря, что была гневом самих богов!
– И этот Нармер, который вышел из пепла и не испугался!
– Она знает больше, чем говорит, я уверена! Вы видели её лицо, когда она говорила о договоре с ним?
– Как вообще можно было быть такой легкомысленной? Это же… это же просто глупо!
– А мне жалко богиню… Она так много пережила, каждый бы разозлился на её месте, ведь её хотели убить!
Лили молчала, уставившись на пустую кафедру. Её ум лихорадочно работал, складывая обрывки фраз, намёки, тот странный блеск в глазах профессора, когда та читала. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Вспомнила, как профессор Лейн, куратор её курса, перед своим внезапным отъездом как—то обмолвился о «странных артефактах» и «аномалиях, которые переворачивают всё с ног на голову».
Эта история скрывает что-то огромное и тёмное. И Лили отчаянно хотела докопаться до истины. Кто написал это сказание? Зачем? И самое главное, что за мумия держала его в своих руках?
Она посмотрела на часы. Перерыв только начался. Пятнадцать минут внезапно показались ей вечностью. Девушка подумала, что не сможет так долго ждать продолжения, её разъедал интерес.
Лили не пошла в коридор с остальными – осталась в аудитории, уставившись в окно. За стеклом плыли обычные парижские облака, но ей чудились в них очертания песчаных бурь и древних богов. Её пальцы сами собой потянулись к телефону. Быстро набрала в поиске: «Карнак, находка, археологи, кома». Выдало лишь несколько скупых новостных заметок о «чрезвычайном происшествии на раскопках» и «госпитализации членов экспедиции». Всё было слишком чисто.
Она переключилась на университетскую базу данных. Доступ к материалам экспедиции Лейна был закрыт. Всплывало окно: «Требуется авторизация уровня 4—A. Обратитесь к профессору Э. Брейкен». Лили отбросила телефон. Так и есть. Всё вело к ней. К этой женщине, которая сейчас, наверное, за той самой дверью пьёт кофе и смотрит на эти же облака, зная всё.
Но сдаваться было не в её правилах. Она не могла себе этого позволить – слишком сильно её разъедал интерес. Словно действуя на автопилоте, она выхватила ноубтук из сумки, и приглушённый щелчок защёлки прозвучал в тишине пустой аудитории как выстрел.
Её пальцы, слегка дрожа, пролетали по клавишам, запуская браузер. В поисковую строку она вбила: Sorbone.database/archives
Монитор ослепительно вспыхнул в полумраке, выхватывая из полумрака её сосредоточенное лицо. Поиск выдал сотни ссылок, но взгляд Лили сразу прилип к первой – официальному порталу архивов университета. Машинально она ткнула на неё, и сердце на мгновение замерло, прежде чем на экране возникло знакомое окно входа. Чудом система запомнила её данные.
«Спасибо, профессор Лейн», – промелькнуло у неё в голове.
Пару месяцев назад он, ценя её педантичность и ответственность старосты, доверил ей доступ для систематизации архивных материалов к предстоящей экспедиции. Тогда это казалось рутинной работой с пыльными файлами. Теперь же этот забытый пароль был единственным ключом.
Она кликнула «Войти». Экран мигнул, и перед ней развернулась цифровая бездна – гигабайты сканов, отчётов, каталогов и фотографий. Виртуальный лабиринт, в котором она искала одну—единсвтенную нить.
В строке фильтра она с лихорадочной поспешностью ввела: «Раскопки. Египет. Карнак. 2019. Джон Лейн».
Загрузка длилась вечность. Лили ловила себя на том, что бессознательно постукивает ногой по ножке стула, и заставила себя остановиться. Наконец, на экране возникла папка с заветными материалами. Она открыла основной отчёт.
Её глаза бегали по строчкам, выхватывая сухие данные: цели миссии, схемы раскопов, список участников, надежды на «сенсационные находки». Лили сама не понимала, что она вообще пытается найти, но что-то или кто-то не позволял ей прекратить, словно вёл. Она пролистывала всё быстрее, пока не достигла раздела «Каталог найденных артефактов».
Сердце застучало чаще. Десятки позиций: масляные колбы, ритуальные маски, фрагменты погребальных одежд, истлевшие кости, украшения, мумия, саркофаг… Её взгляд скользнул по списку, зацепившись за невзрачную строчку: «Объект №17. Кольцо. Серебро, изумруд. Нестандартная символика». Но это было не то. Она искала что-то другое.
И вот оно. «Объект №24. Рисунок на пергаменте. Хорошая сохранность. Стилистически атипичен».
Лили увеличила изображение. Пергамент был небольшой, но детали проработаны с пугающей чёткостью. И на неё смотрело лицо. Лицо молодой женщины с чертами которые Лили видела каждый лень вот уже несколько лет. Тот же разрез голубых глаз, та же линия скул, тот же высокий лоб, тонкие губы… волосы только отличали этих женщин.
Это была точная копия Эйвери Брейкен.
Но в то же время это был иной, жутковатый образ. Белые, как лунный свет, волосы обрамляли лицо мертвенной бледности. Во взгляде застыла не человеческая эмоция, а холодная, вневременная отрешённость. Это было лицо богини из того самого сказания, воплощённое на пергаменте.
– Не может быть… – выдохнула Лили, и её шёпот показался ей оглушительно громким в полной тишине.
По спине побежали ледяные мурашки. В ушах зазвенело, в висках застучала кровь. Она инстинктивно рванула головой вверх, вглядываясь в густеющие сумерки аудитории. Тени в углах казались неестественно густыми и живыми. Преследующее ощущение, что за ней наблюдают, сжало горло. Она обвела взглядом ряды пустых стульев – ни души. Лишь пылинки, танцующие в луче заходящего солнца.
Она сглотнула комок в горле и снова уткнулась в экран, пытаясь загнать панику вглубь логикой.
«Сходство… слишком идеальное, чтобы быть случайным. Просто совпадение? Невозможно. Значит, история может быть правдивой? – её мысли путались, набегая друг на друга. – А если да… то что это значит? Что богиня – Маат была реальной?»
От этой мысли стало не по себе.
«Быть может она… полюбила смертного? И ребёнок… – мозг судорожно выстраивал цепочку. – У них должен был родиться ребёнок. Дитя, в чьих жилах текла кровь божества и смертного. Династия… только так можно объяснить такую пугающую схожесть…»
Лили представила эту связь – внезапную, запретную, трагическую. Любовь, пережившая тысячелетия, запечатлённая в человеческом теле. Она посмотрела на портрет профессора Брейкен на сайте факультета, затем на древний рисунок. Холодок ужаса и восхищения сковал её.
«Неуежли Эйвери… прямой потомок богини? Последняя наследница рода, растящегося глубины веков? Это… безумие. Но это единственное, что объясняет эту идентичность.»
