Предел

— Утешительно, — заметил Тео.

Орен тем временем рассматривал пластину так внимательно, будто в ней скрывался ответ на все вопросы мироздания и одновременно ошибка в ведомости.

— Можно? — спросил он у Леи.

— Не активируй ничего.

— Я собираюсь только прикоснуться.

— Это иногда хуже.

Он приложил два пальца к меди.

Рима знала это выражение его лица: взгляд делался неподвижным, а голова чуть склонялась набок. Так Орен слушал то, что предметы могли рассказать о себе. В лаборатории после подобных минут он обычно начинал лихорадочно искать чистую бумагу, затем ругался из-за чужого почерка и заканчивал тем, что исписывал все свободные поля собственных отчетов.

На этот раз он не двинулся почти целую минуту.

— Орен? — окликнула Рима.

— Тише.

Он убрал руку и посмотрел на дверь. Потом снова коснулся пластины, уже всей ладонью.

— Ее установили девять лет назад, — произнес он медленно. — Эдгар входил и выходил сотни раз. Иногда вместе с дочерью. Она узнавала их обоих. В последний вечер Эдгар трижды прикладывал руку, а пластина трижды отказала ему.

— Это есть в отчете, — заметил Дориан.

— В отчете нет главного. Знак был здесь с момента заключения договора. Не нарисован поверх, не добавлен позже. Его появление было частью заверения сделки. А потом его не стало.

— Кто стер? — спросил Тео.

— Я не вижу следов стирания.

— В твоей способности?

— В истории предмета, — уточнил Орен. — Есть момент, когда знак еще существует, и следующий, когда его уже нет. Между ними нет ни чужой руки, ни инструмента, ни попытки повредить металл.

Рима посмотрела на ровную медную поверхность.

— Значит, кто-то настолько ненавидит канцелярские штампы, что научился уничтожать их задним числом. Орен, держись. Они могут добраться и до твоих папок.

Он даже не улыбнулся.

— Это не похоже на уничтожение вещи, Рима.

— Тогда на что?

— На исчезновение основания, по которому она должна была существовать.

Несколько секунд никто не говорил. Из сада доносился шорох листвы, за забором по мокрому асфальту проехала машина.

— Мы можем войти? — наконец спросила Рима.

Лея провела пальцем по косяку.

— Если войдем по одному и не станем трогать стены, вероятность немедленного обрушения невысока.

— Невысока насколько?

— Не надо превращать мое предположение в процент, который потом будешь использовать против меня.

— А я уже хотела попросить расписку.

Лея поднялась и оглянулась на остальных.

— Орен остается снаружи. Мне нужно, чтобы он продолжал наблюдать за пластиной. Тео — на крыльце. Рима, Дориан, вы входите со мной. Если я скажу выходить, выходите немедленно. Спорить будете потом.

— Хочешь, я буду считать это приглашением на семейный ужин? — спросила Рима.

— Хочу, чтобы ты наконец замолчала на полминуты.

— Требования к сотрудникам становятся все жестче.

Ключ повернулся без сопротивления. Дверь открылась.

Внутри пахло пылью, заваренным чаем и чем-то еще — слабым, неприятно сладковатым запахом, который Рима не сумела определить. Свет в коридоре работал. На вешалке висела куртка Эдгара, у лестницы стояли детские ботинки. В доме было слишком чисто для места, где двое людей исчезли при неизвестных обстоятельствах. Сюда приходили специалисты, осматривали каждую комнату, трогали дверные ручки, составляли протоколы. А после ушли, аккуратно закрыв за собой дверь.

Рима медленно прошла по коридору.

— Девочка была наверху? — спросила она.

— Судя по следам, оставленным на подоконнике, — ответил Дориан. — В отчете есть снимки комнаты. Она стояла возле окна. Вероятно, пыталась привлечь внимание отца.

Рима остановилась.

— Ты прочитал отчет?

— Пока ты искала ботинки перед выходом. Клара разрешила.

— И не поделился?

— Тебе нужны были подробности, которые уже были в папке?

— Мне нужно, чтобы ты не решал за меня, какие подробности мне нужны.

Он посмотрел на нее. Совсем недавно подобный разговор закончился бы спором до хрипоты. Рима видела, как у него напряглась челюсть, но Дориан ответил ровно:

— Ты права. Надо было сказать сразу.

— Запиши дату, — бросила она. — Это историческое событие.

— Могу еще поклониться, если поможет.

— Не сейчас. У нас серьезное расследование.

Лея, стоявшая у подножия лестницы, обернулась.

— Закончили?

— Нет, — одновременно ответили они.

— Тогда перенесите семейную ссору на улицу. Здесь ширина коридора не совпадает с внешними размерами дома.

Рима подняла голову. Перед ней тянулся обычный узкий проход с деревянными дверями по обеим сторонам. Ничего необычного, кроме тяжелого ощущения, что его дальний конец расположен слишком далеко.

— На сколько? — спросил Дориан.

— Почти на полтора метра. И расстояние меняется. Я измерила снаружи, затем по полу внутри. За те секунды, что мы стоим здесь, прибавилось еще несколько сантиметров.

— Это работа договора?

— Раньше, возможно, была. Теперь я не понимаю, что именно удерживает форму дома.

Рима посмотрела на лестницу. Лестница выглядела как лестница: ступени, перила, ковровая дорожка. Вспомнив слишком много помещений, которые с виду казались безопасными, она не поспешила проверять.

— Далеко можем продвинуться? — спросила она.

— До середины коридора. Я удержу пространство там, где мы стоим. Не пытайся менять его форму, пока я не скажу, иначе мы начнем мешать друг другу.

— Потрясающе. Я, наконец, оказалась в доме, где мне официально запрещено переставлять мебель.

Они двинулись вперед. Лея шла первой, медленно проводя ладонью вдоль стены. Рима следила, как под ее пальцами штукатурка едва заметно подрагивает, а затем неподвижно застывает, подчиняясь установленной защите. Пространство сопротивлялось переменам, но только в небольшом участке вокруг них. Все, что оставалось позади, вновь становилось чужим и ненадежным.

На половине пути они услышали стук.

Три негромких удара, пауза, еще два.

Звук доносился из стены справа.

Рима оглянулась на дверь гостиной. Между ней и лестницей не было ничего, кроме светлых обоев и одной семейной фотографии. На снимке Эдгар держал за руку девочку с широкой улыбкой. Элис прижимала к груди школьный рюкзак, который явно был ей велик.

Стук повторился.

— Там кто-то есть, — прошептала Рима.

— Там не должно быть помещения, — ответила Лея.

Рима подошла к стене на шаг. Дориан двинулся следом.

— Не приближайся, — сказал он.

Она резко повернула голову.

— Что?

Он остановился. В серых глазах на мгновение появилось то самое холодное выражение, которое она помнила по времени своего плена. Приказ уже почти сорвался с его губ, но вместо этого он посмотрел на стену.

— Я не знаю, куда ведет эта часть коридора. Если ты туда войдешь, я не уверен, что мы сумеем последовать за тобой.

— Тогда не входи.

— Рима...

— Не надо. Я услышала предупреждение.

Дориан сжал пальцы в кулак и разжал. Потом отступил, освобождая ей проход.

Она испытала одновременно облегчение и раздражение. Ей по-прежнему хотелось, чтобы он перестал считать ее очередной проблемой, которую можно решить силой. И по-прежнему было страшно признавать, что иногда он действительно знал о беде больше нее.

Из стены донесся тонкий детский голос:

— Тетя Клара?

Рима застыла. Лея перестала двигаться. Снаружи, за открытой дверью, послышались голоса Орена и Тео, но ни один из них не вошел.

— Элис? — осторожно позвала Рима.

— Тетя Клара, я здесь. Пожалуйста, открой.

Голос был едва слышным, словно девочка стояла за несколькими слоями толстого стекла.

Рима подняла руку. Под обоями что-то слегка выпирало: тонкая вертикальная линия, которой не было мгновение назад. Затем появилась вторая. Между ними проступил темный прямоугольник, подозрительно похожий на дверь.

— Лея, ты это видишь?

— Вижу. И мне это не нравится.

— Отлично. На всякий случай уточняю: если мне что-то нравится, ты обычно запрещаешь.

Из темноты за прямоугольником раздался тихий всхлип.

— Пожалуйста, — повторил детский голос. — Мне страшно.

Рима протянула пальцы к появившейся ручке, но прежде чем коснулась ее, услышала еще один голос.

Свой собственный.

— Ну что ты стоишь? — насмешливо спросили из-за стены. — Открой, пока я не состарилась.

Рима отдернула руку.

Даже Лея на секунду потеряла самообладание. Она резко вдохнула, и край защитного участка содрогнулся. Где-то над ними затрещала штукатурка.

— Уходим, — сказала она.

Из-за темной двери донесся смех Римы. Точный, до последней интонации.

— Это не Элис, — произнес Дориан.

— Мы не знаем, где Элис, — отрезала Рима. — Но сейчас с нами разговаривает точно не она.

Они начали пятиться. Дверь тем временем проступила из стены полностью. Ее ручка шевельнулась. Из щели возле пола выползла тень и потянулась вдоль плинтуса против направления света.

Лея выставила перед собой обе ладони. Пространство вокруг них словно сжалось, отгородив узкую полосу коридора от остального дома. Появившаяся дверь на мгновение замерла, но деревянные панели вокруг нее заскрипели, и Рима увидела, что защищенная область стремительно уменьшается.

— Я не удержу весь проход, — процедила Лея. — Сейчас!

— Держи только нас, — ответила Рима. — Я перекрою остальное.

Она больше не спорила. Протянула руку к стене, но не стала пытаться уничтожить появившийся проем. Не зная, куда он ведет, можно было лишь запереть за ним пропавших людей. Вместо этого она заставила уже существующие доски пола приподняться и сомкнуться поперек коридора, образовав плотную деревянную перегородку. Плинтус выгнулся, старые гвозди с хрустом вышли из дерева и легли вдоль новой кромки.

— Вперед! — крикнула она.

Дориан вытащил Лею из сужавшегося участка. Рима отступала последней, удерживая форму перегородки, пока стены за ней глухо содрогались. С той стороны раздалось несколько ударов, слишком сильных, чтобы их мог нанести ребенок.

— Рима! — позвал Тео с крыльца.

Она бросила последний взгляд на перегородку. В щели между досками на секунду показалось нечто темное и длинное, словно палец с лишними суставами. Затем дерево с треском прогнулось.

Рима резко изменила форму дверной коробки у входа, расширив проем, чтобы Лея смогла выйти, не задевая плечом перекосившуюся стену. Следом шагнула сама. Тео тут же захлопнул наружную дверь.

Изнутри послышался отчетливый стук.

Три удара. Пауза. Еще два.

Они стояли на крыльце, тяжело дыша, пока Лея восстанавливала защиту на небольшой полосе пространства перед порогом. Только когда дрожь медной пластины прекратилась, она опустила руки.

— Это временно, — предупредила она. — Я удержала вход снаружи. Внутри контур по-прежнему нарушен.

— Не самое приятное место для семейных праздников, — выдохнула Рима.

Орен стоял рядом с дверью, мертвенно бледный. Он смотрел на свои ладони, будто только теперь понял, чего именно коснулся.

— Я прочитал не только историю пластины, — тихо сказал он. — Там всегда было условие: кого защита имеет право не впускать. Этот дом должен был удерживать нечто снаружи. Сейчас право решать, кто свой, а кто чужой, исчезло. А сама защита осталась.

— И заперла хозяина снаружи, — закончила Лея.

— Да.

За дверью вдруг зазвучал голос Эдгара:

— Элис, открой. Это папа.

Клара, услышавшая его от калитки, рванулась к дому. Тео успел перехватить ее прежде, чем она поднялась на ступеньки.

— Эдгар! — закричала она. — Эдгар, я здесь!

Ответом стал тихий, почти ласковый смех.

Неизвестное существо умело ждать.

Рима посмотрела на медную пластину. Между уцелевшими знаками оставалась пустота. Впервые за долгое время она почувствовала не желание немедленно высказать миру все, что думает о его устройстве, а настоящий, холодный страх: если такое могло произойти с одним домом, то сколько еще дверей по всей стране держались только на обещаниях?

Вечером кабинет Северина снова оказался забит людьми и бумагами.

Клара уехала после долгого разговора с Тео. Тот не говорил ей, что брат и племянница живы, но обещал немедленно связаться с ней, если появится хоть какая-то подтвержденная информация. Рима слышала его спокойный голос из коридора и думала, какой страшной ценой люди иногда учатся выбирать слова.

Лея закрылась в комнате с чертежами защитных контуров. Она настаивала, что произошедшее нельзя считать обычным отказом охранной системы: в доме сохранилась сила договора, но исчезло правило, определявшее, кому эта сила обязана служить. Риму от этой формулировки пробирало сильнее, чем от воспоминания о темной щели в стене.

Орен, напротив, говорил все быстрее. Он разложил на столе фотографии пластины, копии документов и страницу с тщательно вычерченным знаком Свидетеля. Из соседнего кабинета принес несколько старых договоров, на которых тот же знак оставался нетронутым. Потом потребовал линейку, три разных карандаша и еще одну чашку кофе.

— Не давай ему четвертую, — сказала Рима, обращаясь к Тео. — Начнет разбирать дом на исторические слои, и нам придется снова вызывать строителей.

— Третья была без кофеина, — сообщил Орен, даже не подняв глаз.

— Вот видишь, — сказала Рима. — Он уже торгуется с реальностью.

Дориан молча стоял у окна. Несколько раз он доставал телефон, смотрел на экран и убирал обратно. Рима не спрашивала, кому он пишет. После событий в Надзоре у него осталось достаточно знакомых, перед которыми он предпочитал не объясняться.

— Что-то узнал? — все-таки спросила она.

— Пока проверяю, совпадает ли это с другими сообщениями.

— Другими?

Он повернулся к ней.

— Сегодня утром в больнице на юге страны перестал действовать договор поддержания жизни. В другом городе домашний защитный контур не признал владельца. Подробности еще уточняют.

Рима почувствовала, как воздух в комнате словно стал плотнее.

— И ты собирался сказать об этом когда?

— Когда смогу подтвердить.

— Великолепно. Значит, теперь у нас не один дом, который съехал с катушек, а целая гастрольная программа.

Орен поднял голову.

— Подожди. В больнице сохранился текст договора?

Дориан протянул телефон. На экране была фотография страницы с печатями и подписями. Орен увеличил изображение двумя пальцами. Рима смотрела через его плечо.

Между служебными отметками опять было чистое место.

— Это он, — произнес Орен.

— Кто? — спросила Рима.

— Тот же отсутствующий знак. Не похожий. Не поврежденный. Именно отсутствующий. Я пока не знаю, почему.

На столе лежали два документа. Один охранял дом, другой поддерживал человеческую жизнь. Их заключили разные люди, в разных местах и в разное время. У них не было общего исполнителя, общей цены или одинаковых условий.

Общим было только то, что раньше они имели Свидетеля.

Тео медленно сел на край стола.

— Если это распространяется, нам понадобится помощь. Не только наши знакомые. Все, кто еще умеет работать с договорами.

— У меня есть контакты, — ответил Дориан. — Но прежде нужно понять, что именно мы можем им сообщить.

Рима покосилась на него.

— Ого. Ни слова о том, что надо передать меня под охрану ради всеобщего блага. Прогресс.

Он выдержал ее взгляд.

— Если бы я предложил, ты бы согласилась?

— Нет.

— Тогда зачем тратить время?

Рима не нашлась с ответом сразу. Это раздражало куда больше, чем его самодовольная усмешка.

На столе завибрировал телефон Орена. Он прочитал новое сообщение, нахмурился и развернул экран к остальным. Пришло еще одно изображение договора. На этот раз речь шла об освобождении связанного существа, исчезнувшего из места содержания за несколько часов до сообщения.

— Знак опять отсутствует, — сказал Орен.

Он придвинул к себе лист бумаги и начал выписывать даты.

Рима опустилась в кресло Северина. Когда-то она представляла себе, что однажды сумеет жить без чужих приказов, без необходимости постоянно оглядываться и без человека, который умел превращать любое обещание в поводок. Теперь ее договор с Аскаром был аннулирован. Она могла распоряжаться собственной силой, собственным временем, даже собственным отвратительным утренним настроением.

Аскар исчез. Несколько месяцев о нем не было ни слуху ни духу.

Рима считала это самым полезным поступком за все время их знакомства.

— Скажите мне одну хорошую новость, — попросила она.

Орен не отрывался от записей.

— Мы обнаружили повторяющуюся закономерность.

— Я просила хорошую, а не ту, от которой хочется запереться в подвале вместе с тобой.

— Печать удалось восстановить, — предложил Тео.

— И ты туда же.

Дориан подошел к столу и положил перед ней пакет из пекарни. Тот самый, который никто так и не успел открыть утром.

— Еще есть булочка с вишней, — произнес он.

Рима заглянула внутрь.

— Единственный взрослый человек в этом доме. Какой позор.

Она откусила булочку, затем посмотрела на разложенные фотографии. В каждой — один и тот же пробел. Маленькое пустое место на бумаге или металле, за которым стояли человеческие жизни.

— Ладно, — сказала Рима. — Для начала выясним, куда делся тот, кто за все это подписывался. А потом решим, кому выставить счет за испорченный завтрак.

Орен замер с карандашом в руке.

— Ты думаешь, Свидетель исчез?

— Я думаю, что мне очень не нравится, когда исчезает человек, которого я даже не могу найти в договоре. Особенно если заодно начинают пропадать дети.

В кабинете стало тихо.

Снаружи ветер шевельнул старую табличку над входом. Она коротко стукнула о стену и успокоилась.

Рима допила остывший кофе. Уже в третий раз за день он оказался отвратительным.

Спокойная жизнь опять откладывалась.

Право войти

В половине второго ночи Орен заявил, что не собирается сходить с ума.

Рима, застрявшая на пороге его лаборатории с чашкой чая и половиной вчерашней булочки, сочла это самым тревожным известием за последние сутки.

— А что, была назначена дата? — спросила она. — Я бы подготовила поздравительную открытку. С золотыми буквами и надписью «Наконец-то».

— Я совершенно серьезно.

— В этом и проблема. Когда ты последний раз говорил что-нибудь несерьезное, кто-нибудь вызвал врача?

Орен сидел за длинным рабочим столом, поджав под себя одну ногу. Темно-медные кудри были собраны на затылке карандашом, второй он держал в зубах, а третьим выводил на листе аккуратные столбцы. На поверхности стола царил тот вид порядка, который появлялся у него лишь перед окончательной катастрофой: бумаги лежали под прямым углом, чашки стояли на блюдцах, а каждый предмет имел собственную подпись. Неподписанной оставалась только тарелка с давно засохшим бутербродом.

Рима поставила рядом с ней чай.

— Пожалуйста. Жидкость для сохранения последних двух функционирующих клеток мозга.

— Это ромашка?

— С ядом. Но совсем чуть-чуть, чтобы не испортить вкус.

— Ты не добавляла яд.

— Совершенно верно. Видишь, как удобно дружить с человеком, который не может лгать? Даже на шутку не надо тратить время.

Орен отложил карандаш. На стене перед ним висели три фотографии: медная пластина из дома Эдгара, страница лечебного договора из больницы и служебная копия документа о содержании связанного существа. На каждой в разном месте зияло одно и то же пустое пространство.

— Посмотри, — попросил он.

— Я уже посмотрела. У вас, господин делопроизводитель, хроническое отсутствие Свидетеля. Прописываю сон, покой и прекращение общения с Аскаром. Последнее желательно пожизненно.

— Ты ведь знаешь, что я с ним не общаюсь.

— Знаю. Завидую.

Орен подвел кончик карандаша к фотографии охранной пластины.

— Эти три соглашения заключены в разных городах, разными исполнителями и с разной ценой. В одном случае защита перестала узнавать того, кого обязана защищать. В другом — перестала поддерживаться жизнь. В третьем удерживаемое существо вышло из-под ограничения. Даже последствия не похожи. Похоже лишь то, чего теперь нет.

— Знака Свидетеля.

— Да. Но этого недостаточно. Знак исчез, а остальные условия остались. Ни один договор не объявлен расторгнутым. Они как будто продолжают существовать и одновременно не могут решить, как им исполняться.

Рима прислонилась к косяку.

— То есть кто-то вытащил из машины руль, а двигатель оставил работать?

Орен поднял на нее глаза.

— Грубое сравнение.

— Зато понятное.

— И, к сожалению, довольно точное.

Она взглянула на фотографию лечебного договора. Там все было изложено сухими, почти безразличными словами. Пациент, обязательства, обеспечение исполнения. Никакой строчки о том, каково это — проснуться однажды и обнаружить, что чья-то жизнь больше не удерживается обещанием.

— Ты говорил с больницей?

— С дежурным администратором. Он не уполномочен разглашать данные пациента. И правильно делает. Зато подтвердил, что договор не отменял никто из сторон.

— А про освободившееся существо?

— Там пока не подтверждают ничего, кроме факта нарушения. — Орен помолчал. — Дориан достал копии по старым каналам. Он предупредил, что часть сведений еще будут проверять.

Рима покосилась на третий снимок. Последние месяцы Дориан старательно не вмешивался в ее дела без спроса. Теперь, похоже, он собирался стать самым услужливым человеком на свете, и это само по себе вызывало подозрение.

— Сколько ты спал? — спросила она.

— Сорок шесть минут.

— Прелестно. Достаточно, чтобы у тебя окончательно испортился характер.

— Он у меня не испортился.

— Прости, точно. Испорченное невозможно испортить повторно.

Орен устало потер переносицу.

— Рима, я понимаю, что тебе страшно. Мне тоже. Но если мы сейчас не разберемся, следующий исчезнувший знак может оказаться на договоре, который удерживает куда больше, чем один дом.

Она перестала улыбаться. Ей не понравилось, с какой легкостью он произнес «следующий». Будто никто уже не сомневался, что случаи продолжатся.

— Поэтому ты и не спишь?

— Поэтому.

— А если не поспишь еще одну ночь, мир из благодарности починится?

— Нет.

— И если ты уснешь на три часа, он обязательно рухнет?

— Не знаю.

— Отлично. Впервые за день у нас честное научное открытие.

Она вытянула из его пальцев карандаш. Орен с возмущением посмотрел на опустевшую руку.

— Мне нужно закончить сводную таблицу.

— А мне нужно, чтобы мой друг не превратился в музейный экспонат с табличкой «Умер при исполнении служебных обязанностей. Так и не нашел третью скрепку».

— Их четыре.

— Тем более. Ложись спать, Орен. Завтра разбудим тебя, когда понадобится человек, который умеет читать историю медной дряни одним прикосновением.

Он не ответил сразу. Потом осторожно вытащил из волос карандаш и положил его параллельно остальным.

— Ты забрала только один. Я могу продолжить работу.

— Да, но тогда я превращу все твои ручки в вилки.

— Это жестоко.

— Со мной случается.

Она дождалась, пока он поднимется, выключит настольную лампу и проверит, закрыт ли шкаф с документами. Только после этого вышла следом. В коридоре было тихо. Дом наконец перестал пахнуть побелкой и чужим запустением; здесь пахло чаем, древесиной, пылью из старых книг и жизнью, которая с трудом, но возвращалась на привычное место.