Шаманская болезнь

Змеи плато подняли головы, земля качнулась — и Кифри покатился вниз по резной поверхности горного туловища к штыкам останцев. Ухватившись за них, он увидел, как за клубящимся туманом и громадами простирается обмелевший океан, а на его дне лежит целая стая обезвоженных змей под уходящим за горизонт солнцем. Кифри сжалился над теневыми подземными существами. Он поднялся на ноги и развёл руки в заклинании, которое подняло воды и проникло в сухую, твёрдую почву — в самую «кожу» каменных змей, наполняя их энергией.

Колдун повторял заклинание, имитируя дождь над бескрайним змеиным плато. Он собрал огромный водяной шар из океана и тут же рассеял его, хлопнув в ладоши над своей ещё не высохшей головой. И на телах каменных великанов под проливным ливнем начало происходить чудо: в трещинах и узких щелях между глыбами пробивалась зелень. Сначала — робкие травинки, тонкие, как нити. Потом появились плотные тёмные листья кустарников. А следом, вопреки холоду и ветру, распустились кустовые цветы — крошечные, хрупкие, белые. Розы вспыхивали на сером камне, будто сама жизнь решила напомнить Кифри о чувствах в этом прихотливом цветке, взращённом им в суровых условиях запретного пространства, где никто не замечал, что кому‑то рядом отчаянно нужна помощь и необходимо дать шанс.

Звёздная ночь накрыла гору плотным куполом, будто сама вечность расстелила над склонами тёмное полотно, расшитое мириадами огней. Звёзды не просто мерцали — они горели ровно, холодно и торжественно, словно глаза древних духов, что безмолвно наблюдали за каждым шагом Кифри. Млечный Путь тянулся по небу широкой светящейся тропой — будто дорога, по которой шаманы прежних времён уходили к предкам, оставляя за собой лишь шёпот ветра и память в камнях.

А над пиком, чуть смещённая к востоку, висела жёлтая луна — большая, тяжёлая, будто отлитая из старого золота. Её свет не был холодным, как у звёзд: он стекал по скалам тягучими волнами, выхватывая из тьмы острые рёбра уступов, тёмные провалы расщелин и редкие пучки травы, что цеплялись за трещины. В этом свете даже камень казался живым — тёплым, дышащим, хранящим тепло минувшего дня.

Жёлтый свет ложился на плечи Кифри, на складки его плаща, на ладони, будто пробовал его на прочность, словно сам дух горы хотел убедиться, достоин ли он стоять здесь, под этим небом. Тени от валунов ползли по тропе, сплетаясь в причудливые узоры, похожие на руны, начертанные самой ночью. Где‑то высоко вскрикнула ночная птица — и этот звук не разорвал тишину, а лишь сделал её глубже, наполнив смыслом, который нельзя было облечь в слова.

Шаманы на вершине стояли неподвижно, и жёлтая луна очерчивала их силуэты тонкими золотистыми контурами, будто отделяя их от мира живых, помещая в особое пространство — между землёй и небом, между прошлым и будущим. Их лица в этом свете казались высеченными из того же камня, что и гора, но в прищуренных чёрных глазах отражались звёзды, и в этом отражении Кифри видел не суровость, а терпеливое ожидание. И когда седой молодой человек, не склоняясь, но и не возвышаясь, остановился перед старейшинами, они кивнули и прозвенели посохами — не как знак одобрения, а как признание того, что он прошёл путь не силой, а духом.

В воздухе витал запах нагретого за день камня, горьковатого горного тимьяна и тонкой, едва уловимой горечи дыма — вероятно, от ритуального костра, который шаманы разожгли до наступления полной темноты. Этот дым теперь растворился в ночи, став частью её голоса, её языка, на котором говорили духи.

Кифри поднял взгляд к луне, и на миг ему показалось, что её жёлтый диск — это огромное око, что видит не только его лицо, но и все дороги, которые он прошёл, все страхи, которые одолел, и все клятвы, что ещё предстояло дать. И в этом взгляде не было ни осуждения, ни похвалы — только знание. Ночь будто приглашала его шагнуть дальше, туда, где слова больше не нужны, а посвящение совершается не клятвами, а тишиной, звёздами и светом жёлтой луны, что соединяла небо и землю, прошлое и будущее, человека и дух горы.

Первый шаман — старый, с лицом, похожим на высохшее русло реки, изрезанное веками и ветрами: каждая складка хранила отголоски забытых молитв. Он держал посох, чьё навершие тускло светилось, будто в нём замерло отражение далёкой звезды — неяркое, но упрямое, не желающее угасать. Второй — молодой, и в его глазах мелькали чужие сны, словно он стоял на перекрёстке тысяч судеб и читал их по невидимым нитям, дрожащим в воздухе. Третий, среднего возраста, был собран, как натянутая тетива: в нём чувствовалась спокойная сила, не рвущаяся наружу, но готовая в любой миг обрести форму. А четвёртый с седой бородой, но неопределимого возраста, хранил такую плотную тишину, что даже ветер, ворвавшийся с дальних холмов, терял силу рядом с ним и оседал у его ног, смирившись.

Шаманы молча проверяли намерения Кифри — не взглядом, не словом, а чем-то древним, что висело в воздухе, как запах грозы перед ливнем. И он стоял неподвижно, не пытаясь укрыться от ветра, позволяя ему теребить полы плаща и холодить кожу. В этом неподвижном ожидании была честность: Кифри пришёл не с силой, не с угрозами и не с требованием, а с вопросом, тяжёлым, как камень, и хрупким, как лёд на первом морозе.

Три безмолвных вопроса всплыли в его сознании, будто сами собой, выныривая из глубин, куда он долго не решался заглянуть. Первый — о цели: он искал не спасения и не силы, а смысл и правду, ту самую, что прячется за привычными словами и прячется в тишине между ударами сердца. Второй — о цене: она заключалась не в золоте или крови, а в готовности потерять привычное представление о себе, расстаться с теми гранями, за которые держался всю жизнь, словно они были якорями. Третий — о сути: кем он хочет остаться после смены ценностей и поисков, когда пыль уляжется, а эхо шагов стихнет? Не героем, не жертвой, не тенью прошлого — а собой, заново собранным из осколков опыта.

Тогда Кифри медленно снял колдовской колпак, который носил с тех пор, как вырвался из угнетения Шляпников. Ткань, некогда плотная и тёмная, теперь казалась тонкой, почти прозрачной, будто годы, проведённые под ней, истончили не только материал, но и саму суть того, что он прятал под этим покровом. Он положил колпак к ногам шаманов — в этом жесте не было ни вызова, ни покорности, а только чистая готовность отречься от границ, стать пустым, чтобы вместить новые знания, принять то, что колдуны понимали с трудом, и перестать причислять себя к тем, кем больше не хотел быть.

Кифри протянул открытую ладонь четвёртому шаману — не предлагая сделки, не вымаливая милости, а показывая готовность принять удар, если его сочтут недостойным. В этом раскрытом жесте была уязвимость, страшнее любого клинка: признать, что ты можешь быть отвергнут. Шаманы кивнули — не громко, почти незаметно, но в этом движении сквозило понимание: они услышали то, что хотели услышать. И четвёртый шаман протянул руку, сжав ладонь Кифри в крепком, без излишней силы рукопожатии. В тот миг по коже Кифри пробежали синие метки — руны, вспыхнувшие, словно под кожей заструилась ледяная река, оставляющая за собой светящийся след.

Шаманы помогли ему осознать суть его водной магии — она не была одной и той же, она менялась, как меняется река на своём пути. Она могла быть мягкой, обволакивающей, убаюкивающей, как тёплые струи в тихой заводи. Могла быть острой, режущей, как кромка льда на кромке волны. Могла быть тихой, хранящей эхо веков, как вода в глубоких озёрах, где не видно дна. Это и был высший дух водного Хранителя — не повелителя, а свидетеля и проводника, хранителя рек, озёр и морей всего света. Он был таким же пластичным и стихийным, поддаваясь любым штормам перемен человечества, и хранил в себе все их познания, передавая дальше по течению, как река несёт листья, не теряя их смысла.

Старейший провёл рукой перед широко распахнутыми лазурными глазами Кифри. По коже пробежала лёгкая рябь, будто невидимая волна прокатилась от висков к затылку. Внутри молодого человека проснулось глубокое течение — не бурное, не рвущееся наружу, а спокойное и неумолимое, как подводное русло, способное спасти жизнь, мягко вынеся на берег, или разрушить тайфуном скалы, когда это будет нужно. Ведь именно вода — сильнейшая из стихий, и она принадлежала человеку не как оружие, а как зеркало его духа.

Затем шаманы приоткрыли перед Кифри занавес пространства — не ткань, не завесу из нитей, а тонкую трещину в самой реальности, сквозь которую проглядывала обитель шаманов: мерцающие луга, усыпанные светлячками, чьи огоньки дрожали, словно рябь на воде, отражая невидимые течения силы. Когда Кифри шагнул в один из них, реальность будто перевернулась, как чаша, из которой вылилась привычная логика. Он пошатнулся и чуть не упал в топь болот, но успел ухватиться за воздух, как за невидимую опору. Запахи травы и сырости стали резкими, почти осязаемыми, цвета — глубже, будто кто-то добавил в них тяжесть, звуки обрели вес и падали в грудь, отдаваясь эхом в рёбрах, а каждый шаг отзывался внутри, как удар по воде, расходящийся кругами.

Шаманы за занавесом не провожали его дальше — лишь указали направление скупыми жестами, будто чертя в воздухе невидимые знаки, которые тут же растворялись, оставляя после себя лишь лёгкое дрожание воздуха. Этого хватило: теперь Кифри видел тонкие нити силы, натянутые между камнями, как струны, завихрения воздуха на поворотах тропы, похожие на водовороты, и тени, двигавшиеся вопреки свету, словно они шли по своим собственным течениям. И в этом новом зрении было не только знание, но и перемена: его дух, прежде раздробленный и мечущийся, теперь складывался в единое течение, готовое нести его туда, куда раньше он боялся ступить.

С каждым шагом Кифри чувствовал, как внутри него что‑то встаёт на место — словно осколки разбитого зеркала наконец складывались в цельное отражение его высшего духа. Это было не просто понимание пути, а возвращение утраченной части себя, будто давно забытый голос вдруг зазвучал в груди, ясный и твёрдый. Молодой человек больше не бежал наугад, спотыкаясь о собственные страхи: теперь он шёл с той спокойной уверенностью, какая приходит, когда перестаёшь бороться с дорогой и начинаешь слышать её ритм. Каждый поворот тропы, каждый мираж, каждая загадка были частью пути, который должен был привести его к шаманке. И хотя впереди ждало новое зыбкое пространство чьей‑либо фантазии, в груди разливалось странное спокойствие — похожее на тишину после грозы, когда воздух становится прозрачным, а мир — честнее. Кифри наконец понял: он ищет не просто союзника и не просто ключ к разгадке своего проклятия. Он ищет того, кто сможет увидеть его настоящего — со всеми трещинами, тенями и светом — и не отведёт взгляда.

Пройдя занавес портала шаманов, колдуна охватил мрак ночи — такой плотный, что он не сразу понял, где оказался. Лишь спустя несколько мгновений до сознания дошёл запах сырости и тяжёлого, влажного холода. Он стоял в поле, медленно переходящем в болото. Торфяная земля дышала сыростью, выталкивая из глубин горьковатый дух прелой травы и старой воды. Туман стелился низко, цепляясь за траву, будто не хотел отпускать ни единого запаха, ни единого звука, и даже шёпот ветра тонул в этой густой пелене. В тишине слышался только редкий всплеск где‑то в глубине трясины да хруст сухой травинки под сапогом.

И посреди этой зыбкой тишины, нарушенной лишь его шагами, в травах вспыхнули спящие светлячки. Они взмыли вверх, потревоженные движением Кифри, и закружились в воздухе крошечными живыми огоньками, словно кто‑то рассыпал по темноте капли расплавленного янтаря. Среди этих мерцающих букашек возникла она — дух девушки, явившийся то в облике феи, то в образе маленькой девочки с короткими салатовыми волосами, в золотистом платьице и с крыльями, похожими на лепестки ночной фиалки. Она была лёгкой, словно сотканной из лунного света и шёпота трав, и двигалась так, будто не касалась земли, а плыла над ней, оставляя за собой едва заметный след из искр, которые тут же растворялись в тумане.

Фея не умела говорить, но стала проводницей Кифри в путанице троп, что то исчезали, то появлялись среди колышущихся трав выше пояса. В этом зыбком мире, где земля будто играла с путником, тропы возникали и пропадали, как сны при пробуждении. Фея становилась для колдуна ориентиром. Золотистый блеск от её крыльев ложился на мокрую траву тонкими дорожками света, и Кифри шёл за этим следом, доверяя безмолвному проводнику больше, чем собственным глазам. Для него фея, садящаяся то на плечо, то на ладонь, была как светлячок, которого он бережно держал в руках, прикрывая от ветра краем мантии. Её образ согревал изнутри, напоминая, что даже в самой густой тьме можно найти того, кто поможет справиться с заблуждениями.

Так фея провела колдуна через опасные места, где земля под ногами становилась предательски зыбкой и обманчиво твёрдой, будто приглашая сделать шаг и тут же обещая утянуть вниз. В воздухе густела чужая, враждебная сила — она оседала на коже липким холодом, шептала в уши чужие имена и пыталась сбить с пути. Но Кифри двигался осторожно: он вовремя и аккуратнее перепрыгивал кочки, опираясь на палку, которая теперь казалась не просто опорой, а продолжением его воли. Фея указывала путь лёгким движением крыльев — не приказывая, а подсказывая, и Кифри следовал за этим безмолвным знаком, чувствуя, как с каждым прыжком страх теряет власть над ним.

В конце концов она привела его к берегу, где среди старых, скрюченных деревьев притаилась полузаброшенная хижина под плакучей ивой. Ветви дерева склонялись над крышей, будто хотели укрыть её от чужих взглядов, а сама хижина выглядела так, словно сама земля хотела спрятать её от мира. Доски потемнели от дождей и времени, став почти одного цвета с корой, а между ними пробивались тонкие нити мха. Окно было затянуто мутной плёнкой, сквозь которую едва пробивался тусклый свет, похожий на дыхание старого дома.

Здесь, в этом укромном уголке, фея укрыла Кифри от сущностей, для которых могущественный колдун с даром был лакомым кусочком. С тех пор как он закрыл дверь и запер её на три тяжёлых засова, эти твари так и вились у порога и окна — то царапали стыки досок, будто когти скребли по дереву, то шептали что‑то неразборчивое, словно пытались пролезть сквозь щели, просочиться внутрь тончайшей струйкой мрака.

Кифри сам набил окно досками и вывел на них охранные руны — ровные, угловатые линии, от которых по дереву ползли тонкие голубоватые прожилки света, будто сама магия текла по волокнам. То же самое он начертал на двери, а потом поджёг фитиль фонаря, оставленного на шатком столике. Пламя сперва дрогнуло, испуганно метнулось в сторону, расплескав по стенам длинные, извивающиеся тени, а затем устоялось, отбрасывая тёплый, медовый свет, который, казалось, цеплялся за каждый уголок, не давая темноте взять верх.

Воздух в хижине был густым и тёплым, пропитанным запахом сухих трав и старого дерева. Под потолком висели пучки зверобоя, полыни и ещё каких‑то горьких растений, чьи ароматы сплетались в терпкую, почти дурманящую смесь — она оседала в горле, напоминала о древних обрядах и шептала о защите, которую веками копили в этих стенах. На полу лежали тяжёлые звериные шкуры: шерсть топорщилась, пахла дымом и лесом, но на них можно было прилечь и хоть немного согреться, почувствовать под собой что‑то настоящее, плотное, живое.

Присев на шкуры, Кифри ощутил, как усталость наваливается на плечи, будто тянет вниз невидимым грузом, сковывает движения, заставляет голову клониться всё ниже. Он протянул руку, и фея, чуть помедлив, опустилась на его ладонь, сложив прозрачные крылья. Её крошечный силуэт мерцал, словно в нём отражались далёкие звёзды, а свет был таким хрупким, что казалось — стоит подуть ветру, и он растает.

— Посторожи меня, — тихо попросил молодой человек, и голос его прозвучал непривычно беззащитно, будто он впервые позволил себе признать, что нуждается в чужой бдительности.

Едва Кифри закрыл глаза, как страх тут же вцепился в него холодными пальцами: он сжимал горло, стягивал живот, будто внутри извивался ледяной червь, вытягивая из него тепло и силы. А всё потому, что в самом укромном углу его сознания притаилась назойливая сущность — мелкая, как паук, но куда опаснее. Она оплетала его тело тонкой, почти невидимой паутиной, тянула нити к вискам, путала мысли, нашептывала обрывки кошмаров и тихо хихикала про себя, словно забавлялась его муками, смакуя каждую вспышку тревоги.

Фея не сразу заметила эту тварь: она так устала витать вокруг по хижине с наложенными печатями, охраняя Кифри, что наконец опустилась ему на грудь, которая под чёрной рубахой мерно вздымалась и опускалась, задавая ритм, в котором хотелось раствориться. И едва она коснулась его, как сама угодила в липкую ловушку той самой сущности. Паутина оплела её крылья, сковала крошечные лапки, и фея не могла даже пискнуть, чтобы разбудить колдуна, — только беспомощно трепетала, а её свет тускнел, будто кто‑то задувал свечу, капля за каплей лишая мир этого маленького чуда.

В этот миг к хижине явилась та, что всё это время следила за наставником на расстоянии. Бубенцы на босых ногах шаманки тихо звенели, каждый звук был похож на ледяной колокольчик, рассыпающий по воздуху крошечные искры, которые тут же таяли в полумраке. Она шла по шуршащей траве болота, и каждый её шаг будто растворялся в шуме ветра, не оставляя следа, словно сама земля не хотела выдавать её присутствия. В руке девушка держала посох с золотым пером на вершине — оно мерцало, как последний луч заката, будто впитало в себя всё тепло уходящего дня.

Её шелковистые волосы рассыпались по плечам и золотистому капюшону чёрной мантии. Они струились по ветру, словно живые ленты, то обвивая шею, то срываясь вперёд, будто хотели первыми дотянуться до того, кто оказался в ловушке хижины. Бесшумно, будто сама тень, Коко подкралась к хороводу сущностей, круживших вокруг жилища путника. Они не замечали её, увлечённые своей пляской вокруг досок и рун, водили свои безумные хороводы, шипели и смеялись, думая, что держат колдуна в ловушке. Коко остановилась в нескольких шагах от порога хижины, подняла посох — и перо вспыхнуло резким золотым светом, рассекая сумрак, как клинок. Свет ударил по своре сущностей, заставил их на миг застыть, а потом отшатнуться.

Шаманка двигалась так, будто сама ночь шептала ей, куда ступить. Её зелёные глаза мерцали, как два затаённых огонька, скрытые за тонкой чёрной вуалью. Широкие поля шляпы отбрасывали мягкую тень, а изумрудные нити, вплетённые в узор, покачивались в такт её движениям — будто тонкие струны, звенящие от каждого вздоха ветра. Танец Коко был не только защитой, но и признанием: она говорила с миром на языке жестов, где каждый наклон головы, каждый поворот запястья был словом, а каждый шаг — строкой забытой песни. Ноги скользили по траве, не сминая её, словно шаманка не шла, а плыла над землёй, оставляя за собой едва заметный след из серебристой росы. Перезвон бубенцов на щиколотках звучал, как далёкий, ласковый дождь, падающий где-то за краем звездного горизонта, — он убаюкивал страх и прогонял тьму, не крича о победе, а тихо убеждая её уйти.

К этому звону присоединился бой бубна, и в каждом движении шаманки чувствовалась сила, не рвущаяся наружу, а спокойно утверждающая своё право быть, — как свет луны, который не слепит, а мягко ложится на всё вокруг, делая привычное волшебным. Коко подняла руки — и вместе с ними взметнулись не только светлячки, вспыхивающие в темноте, как крошечные звёзды, но и пламя из ритуальной чаши. Огонь горел ровно, без треска и суеты, выжигая тени вокруг хижины, будто стирая чужие, холодные взгляды, пытавшиеся проникнуть внутрь. Тени съёживались и исчезали, растворяясь в тёплом свете, который становился всё плотнее, всё ласковее.

Тем временем Коко, не зная ни страха, ни сомнений, ударила копьём в дверь, выбивая её с глухим треском, расколовшим тишину, как камень раскалывает тонкий лёд. Печать защиты треснула с тихим, почти обиженным шорохом и рассыпалась в пепел, едва коснувшись земли. Девушка ворвалась внутрь, в густую сеть паутины, свисавшей с балок, словно застывшие слёзы забытых дней. Одним движением она развеяла тонкие нити — те растаяли в воздухе, не оставив и следа, будто их и не было вовсе.

Шаманка сбросила шляпу и тяжёлую мантию, и предстала в изумрудном платье, расшитом золотистыми этническими узорами. Они напоминали солнечные лучи, запутавшиеся в листве, и от этого платье казалось живым — будто в нём пряталась сама весна, готовая в любой момент вырваться наружу. Коко послала своего духа‑помощника за цветами, нужными для целебных сборов, а сама склонилась над Кифри. В её зелёных глазах, скрытых вуалью, читалась тихая грусть — не слабость, а знание, тяжёлое, как камень на дне реки, и оттого ещё более трогательное.

Девушка с волосами, похожими на сплетение сухих трав и весенних побегов, принялась за дело с той особой, почти бережной сосредоточенностью, с какой мать готовит снадобье для любимого ребёнка. Она натерла в деревянную тару лепестки и травы для успокоения, открыла маленькие стеклянные колбы с маслами, спрятанные в кармане мантии. Лёгким, почти невесомым движением она поднесла одну к лицу Кифри, давая ему вдохнуть терпкий, пряный аромат. И он, не пробуждаясь, стряхнул с себя кошмар, как птица стряхивает капли дождя с крыльев, и продолжил спать — тихо, ровно, сладко, на её коленях.

Шаманка тихо напевала, и голос её был таким мягким, что, казалось, даже воздух становился теплее. Она гладила Кифри по длинным седым волосам, рассматривая каждую морщинку, оставшуюся от кошмара, каждый седой виток, будто читала в них историю его пути — все его битвы, все его потери и все те мгновения, когда Кифри всё‑таки находил в себе силы идти дальше. В этом жесте не было ни жалости, ни снисхождения — только глубокое, тихое понимание, которое дороже любых слов. В груди Коко росло непонимание, смешанное с нежностью: почему его так тянет на риск, почему он не может просто отпустить зло, обращённое к Шляпникам? Но, глядя на него сейчас, спящего под её заботливой рукой, она вдруг поняла: в Кифри жила не месть. В нём жила любовь — упрямая, тихая, упрятанная под слоями боли и долга, но оттого лишь крепче. Любовь, которая заставляла его искать приют.

Когда шаманка осторожно уложила наставника на мягкие шкуры и уже собиралась уйти, Кифри, будто почувствовав эту пустоту, протянул руку и задержал её за запястье — крепко, но бережно, как держат самое хрупкое и дорогое, боясь не удержать, но ещё больше боясь отпустить. В этом прикосновении не было ничего требовательного: только тихая просьба остаться ещё хоть на мгновение, потому что рядом с ней даже тьма становилась светлее, а боль — терпимее. Шаманка замерла, не отнимая руки, и за её вуалью мелькнуло что‑то похожее на улыбку.

Сон ещё цеплялся за сознание Кифри, словно упрямая тень, не желающая отступить. В этой зыбкой грани между сном и явью прошлое нахлынуло тяжёлой волной: он снова видел Кендрию — свою мать, главу ордена Шляпников, чьи тонкие пальцы, будто сами по себе, сплетали нити смуты. В памяти колдуна с лазурными глазами вспыхивал тот самый ритуал обмена духа — холодок по коже, едва заметные следы, похожие на тончайшие серебряные прожилки, оставшиеся после перетекания энергии. Эта передача силы была одновременно благословением и проклятием: она связывала крепче любых клятв и в то же время разрывала душу на части, даруя могущество ценой покоя. Перед внутренним взором мелькнул и профессор Белдрут — его спокойный, твёрдый голос, остановивший разрастающуюся тьму, не давшую Кифри раствориться в смирении и одиночестве. От этих воспоминаний сердце сжималось, а в груди снова просыпался тот самый трепет — волнение, которое когда‑то помогло ему не поддаться проклятию.

Когда пелена сна наконец рассеялась, реальность обрела чёткие очертания — и самым настоящим в ней оказалось тепло ладони шаманки. Коко всё ещё держала его за руку, не растворившись вместе с грёзами. Кифри медленно приподнялся с мягких мехов, будто каждое движение давалось ему с трудом, и опустился перед шаманкой на колени. В его взгляде читалась отчаянная просьба — не уходить, подождать ещё хоть мгновение.

— Я знаю тебя, — прошептал Кифри, и голос прозвучал непривычно хрипло, будто прорвался сквозь годы молчания. — Знаю так близко, что это пугает. Но не могу понять. Откуда? Не могу вспомнить, где мы встречались, но чувствую: между нами есть особая связь…

Коко чуть нахмурилась, в её зелёных глазах мелькнули сомнение и осторожность. Она уже чуть было не отступила, высвободив ладонь, но в этом порыве Кифри увидел подтверждение своей догадки: да, они действительно были связаны, пусть даже нить этой связи давно покрылась пылью забытых дней. Их тихий, напряжённый миг прервало острое чутьё шаманки на чужое присутствие в этом пространстве — над полем скоро должна была пролететь троица Шляпников, носители сущностей Кендрии, чьи силуэты за масками и шляпами казались чуть размытыми, будто сотканными из сумрака. Шаманка быстро собрала себя в руки, её движения стали резкими и собранными, и она быстро ввела Кифри в курс дела, бросая короткие, точные фразы, как бросают брёвна, чтобы проложить путь по зыбкому болоту. Вместе они затаились у торфяного болота, где воздух был густым и влажным, а каждый звук разносился далеко, словно болото само подслушивало чужие замыслы. Ныряя в траву, Кифри очарованно смотрел украдкой на сосредоточенную девушку, волосы которой сливались с зеленью и щекотали его щёки и нос на поднимающемся ветру от магии чёрных колдунов, что летели на своих посохах. В груди молодого человека с растрепанными волосами зрело упрямое, почти отчаянное желание: остановить само время, хотя бы на несколько мгновений, чтобы наконец поговорить с незнакомкой, чтобы никто и ничто не могло их потревожить. Кифри хотелось разглядеть каждую черту её лица, уловить оттенок голоса, который будто звенел где‑то в самых дальних уголках его памяти. Он надеялся, что долгожданная встреча наконец раскроет все тайны, которые прятались в глубине его души, и может быть ответы найдутся в душе этой девушки. Поэтому Кифри готов был исполнить любое её указание беспрекословно…