Шаманская болезнь

И меж разговоров Коко рассказала про фею, которая была духом, лишь принявшей её внешний облик по договору, и когда Кифри смущённо признался, что поцеловал её в благодарность за дорогу, но девушка только рассмеялась с того, какой Кифри добрый и честный. В её голосе не было ни упрёка, ни кокетства — только искреннее тепло, и от этого ему вдруг стало легче дышать, будто с плеч упала невидимая тяжесть. Молодой человек в чёрной рубахе и широких штанах снова и снова ловил взглядом черты лица шаманки, принимающей жестокую реальность, но находящей в ней особую красоту, которая доступна только ей, и Кифри готов был бесконечно обозревать её, стараясь запомнить каждую деталь, сказанную мечтательной и мудрой девушкой, каждый отблеск в изумрудных глазах, когда Коко говорила о справедливых договорах с духами и судьбой, хотя имени её он так и не узнал. Кифри совсем забыл об этом, пока складывал все шкуры для девушки, чтобы ей было мягче сидеть на них, а не на пыльных досках с торчащими гвоздями, разливая параллельно пиалы травяного отвара, ища поблизости и готовя на улице на костре простую еду с той тщательностью, с какой творят заклинания, — каждое движение было вложением в их отношения, которые хотелось продлить и развить. В отваре чувствовались нотки чабреца и мёда, и Коко, позволив себе отдохнуть и переложить часть работы на Кифри, пила его медленно, закрывая глаза, будто впитывала не только тепло, но и его заботу.

А когда ночь стала густой и бархатной, когда костёр начал тихо шептать свои последние искры, Коко вдруг испугалась. Ей показалось, что если она останется, то тень её тайны ляжет на жизнь Кифри, разрушит всё, что ему стало важно в городе, в Башне Мудрецов, словно обрывая нити, связывающие его с привычным миром. И, пока молодой человек, завязавший седые волосы в гульку на синей ленте, на минуту прислонился к опоре хижины и задремал, Коко выскользнула в темноту, оставив на столе возле фонаря записку и карту — не как прощание, а как обещание встретиться вновь. Бумага была плотной, пахла смолой и травами, а линии на карте были выведены уверенной рукой, будто она заранее знала, что этот момент наступит.

И когда Кифри дёрнулся от сквозняка приоткрытой двери хижины, потирая сонные лазурные глаза, он увидел эту записку и не почувствовал горечи. Колдун лишь томительно вздохнул, потому что наконец был уверен, что таинственная знакомая не ушла, чтобы исчезнуть, — она ушла, чтобы дать им обоим время разобраться с проблемами и стать теми, кто сможет быть «рядом» даже за десятью мирами. И эта карта станет для колдуна не просто набором линий, а самым дорогим письмом, написанным не чернилами, а доверием одинокой шаманки, доверившей ему работать в паре против ордена Шляпников. Кифри провёл пальцами по изгибам линий, будто пытаясь прочесть в них характер личности, и понял, что тот рисунок был нарисован именно рукой той девушки, которая нашла до среди лесных духов и дремучих чащ вдали от законов и шумных городов.

Потушив огонь в хижине, Кифри покинул убежище — из той самой глуши, где каждый вдох был пропитан запахом сырой земли и мха, а под возвращенными ботинками зачавкала вязкая болотная жижа. Наконец впереди мелькнул знакомый занавес выхода из этого иллюзорного пространства, который шаманка оставила открытым специально для него. И колдун шагнул под полотнище, и сырой холод чащи тут же сменился на родные и уютные комнаты ателье, где пригорал суп Тетии и Риче, а бутылки Олруджио снова валялись где-то под столом…

Возвращение в ателье вышло до странности своевременным, будто сама удача подталкивала Кифри вперёд, не позволяя задержаться ни на секунду. В прихожей, заваленном магическими слитками и перевязанными стопками учебников, хозяйки застыли перед ворвавшейся в дом Стражницей Морали, разыскивающей любопытного наставника в качестве подозреваемого беглеца. Её пальцы нервно теребили застёжку плаща, выдавая сдерживаемое раздражение и тревогу. В пути она уже придумала для учителя опровержение о несанкционированном использовании портала в запретные зоны. И Кифри, засуетившись, провалился прямиком в подвал к Олруджио.

Не теряя ни мгновения, Агата устремилась в пустую келью наставника, где никого не оказалось, и брюнетка в алом плаще побежала дальше. Её шаги и доспехи на груди, острых плечах и ногах гремели по деревянным ступеням, а витая лестница будто сжималась под напором её решимости. Она мчалась вниз, мимо потемневших от времени гравюр и громоздких сундуков, пока не достигла покоев Олруджио. Дверь с латунными кольцами распахнулась с резким скрипом, и перед Агатой предстала сцена, нелепость которой граничила с абсурдом: двое мужчин — один с тёмными, слегка взлохмаченными волосами, другой с растрёпанной гулькой — сидели прямо на ковре, окружённые россыпью подозрительных грибов и ботанических книг, и с видом глубокой сосредоточенности дегустировали их, то и дело морщась и переглядываясь. Реакция прирождённого актёра с лазурными глазами была молниеносной. Его ум, отточенный в сотнях ситуаций на грани ареста, щёлкнул, словно сработавший механизм. Кифри резко вскинул руку, изображая безупречную научную серьёзность, и принялся излагать оценку токсичности образцов из запретной зоны, фиксация реакций, протокол. Олруджио, шокировано заслушиваясь бредом товарища, не отставал и тут же подхватил эту линию, уверенно добавив для Агаты, что они скрупулёзно фиксируют органолептические свойства — исключительно в интересах науки.

Стражница Морали замерла на пороге. Её чёрные брови сошлись в строгие линии, а в фиолетовых глазах мелькнуло нечто среднее между усталостью и горькой иронией. Агата тяжело вздохнула, провела пальцами по морщинке между бровей и тихо пробормотала, скорее для себя, что с этими безумцами вечно приходится быть начеку. Но в её вздохе уже не было настоящей ярости — лишь облегчение от того, что она не наткнулась на настоящий заговор и предательство наставника, которое было легло тенью на её имя. Покачав головой, Агата закрыла дверь, оставив друзей наедине с их сомнительными изысканиями, и двинулась дальше — продолжать поиски того, кто действительно мог угрожать порядку. Когда дверь за надзирательницей закрылась, Кифри и Олруджио одновременно скривились, сплёвывая остатки грибов, горечь которых ещё долго держалась на языке. Они схватили первую попавшуюся бутылку вина и сделали по несколько жадных глотков — словно хотели смыть не только неприятный вкус, но и всю нелепость только что разыгранного спектакля.

Олруджио пристально посмотрел на друга, будто пытался разглядеть за привычной улыбкой что-то скрытое, глубоко личное. Ему нужны были ответы: где пропадал Кифри, что он видел в запретных местах шаманов и почему вернулся так стремительно, будто за ним гналась сама судьба.

— А ты сам то зачем этим занимался? — переспросил седой колдун, стягивая синюю ленту с волос.

— Думал, за тобой придётся идти и вытаскивать оттуда, — усмехнулся брюнет с бородкой, рассевшись в позе лотоса на ковре и удивляясь с друга, который всегда врывался в его жизнь с приключениями.

И взявшись за бокалы, Олруджио небрежно подкинул дров в камин своей кельи, облокотил кулак о щетинистую щёку и разлил вина для продолжения беседы вместе с растекающимся Кифри по пёстрому ковру, где прилёг, расстегнул несколько пуговиц на чёрной рубахе и развёл руки, начиная свой эмоциональный рассказ, не торопясь, будто каждое мгновение того сказочного пути и встречи с шаманкой из сновидений стоило того, чтобы их передать во всех подробностях. Молодой человек описывал, как сквозь густой туман и колючие ветви впереди маячил девичий силуэт до сих пор, как её очи летней поры светились куда ярче шести свечей в канделябре на столе, что стоял позади Олруджио, как изумрудные нити на шляпе тихо позванивали в такт частым и коротким шагам низкой шаманки по сравнению с ним.

Кифри говорил, и с каждым словом голос его становился всё мягче — будто вместо твёрдых фраз он теперь сплетал тонкие нити шёлка: невесомые, но удивительно крепкие. Он снова и снова подчёркивал: его тянуло туда не из‑за жажды разгадки, не из‑за одержимости тайной, не из простого любопытства. В груди, где прежде царила холодная собранность, теперь цвели гортензии — пышные, тяжёлые от росы, с лепестками, переливающимися оттенками от юного, салатового до зрелого белого. Их запах был не кричащим, а тихим и настойчивым, незаметно проникая в каждую мысль Кифри, вытесняя всё лишнее.

Олруджио слушал друга, не перебивая. Лишь время от времени он кивал и подливал вино в бокалы. В свете дрожащего фитиля синий взгляд становился глубже, и в нём проступала лёгкая, почти стыдливая зависть к редкой способности Кифри довериться одному человеку безоговорочно, не ища подвоха, и этой чистой, почти детской вере, тому, как его идеи прежде жившие в конфликте друг с другом, теперь обрели мир и сплелись воедино с идеями другого человека в гармонии.

Постепенно слова молодого человека в чёрной рубахе стихли, превратившись в едва уловимый шёпот, который едва пробивался сквозь потрескивание огня в камине. Кифри словно боялся спугнуть это чувство: стоило сказать чуть громче — и оно рассыпалось бы, как хрупкое стекло, от скверных недоброжелателей, что стерегли его вокруг. И когда последние отзвуки рассказа растворились в тёплом полумраке, романтик на мгновение прикрыл белёсые ресницы, стараясь удержать перед внутренним взором её улыбку — ту самую, что согревала изнутри, как первый луч солнца после долгой бури. Он видел её взгляд — уверенный, спокойный, в котором не было ни капли притворной, и всё же казалось, что одним движением руки шаманка способна зажечь звёзды и призвать их на землю.

Вокруг царил привычный беспорядок: пустые бутылки, старые книги, пыль, осевшая на корешках томов. Но в душе Кифри медленно разгорался ровный, тихий огонь — не внезапная вспышка, а тот самый свет, что не гаснет даже в самую долгую ночь. И вдруг колдун ясно понял: возможно, его истинное предназначение вовсе не в том, чтобы разгадывать древние заговоры или спасать магию от исчезновения. Возможно, оно в том, чтобы просто любить — и каждый день заново открывать эту любовь, как он осваивал сложнейшие и сильнейшие техники магии, той, что тихо перестраивает саму ткань бытия изнутри…

Пусть впереди ждали новые опасности: столкновения с Шляпниками, хитросплетения их планов, неизбежные стычки с непреклонной Агатой. В этот миг, среди старого хлама и уютной тишины подвала, Кифри чувствовал себя по‑настоящему живым. Он вдруг увидел: все те годы, что он провёл в погоне за древними формулами, в попытках удержать магию в ладонях, словно капризную птицу, были лишь тренировкой — долгой, упорной, но всё же подготовкой к куда более важному. К умению видеть другого человека насквозь — не как загадку, которую нужно разгадать как можно скорей, а как целый мир, вместе с которым ты добровольно будешь меняться всю жизнь. И в тот миг, когда молодой человек наконец принял это обыкновенное, но особенное в своём существовании чувство, он ощутил, как меняется сама его магия воды, разливая, как в невесомости, красные вина над собой в сердца, сливающиеся между собой в одно, вот только Олруджио мешал этому искусству друга, выпивая всё до последней капли через соломинку…

Но ничто больше не могло сбить Кифри с пути, где любовь была не наградой за пройденные испытания, а самой сутью: той самой магией, ради которой стоило учиться жить и обретать в каждом шаге смысл.