Габриэль

Слово «союз» повисло в комнате красиво и фальшиво. Почти прилично.

Только за ним всё равно слышалось главное: мою жизнь уже обсудили без меня, разложили по семейным интересам и теперь пытались преподнести как разумное решение.

— К браку, — добавил дедушка, видимо, устав слушать, как отец заворачивает приговор в бархат.

Вот тогда я действительно перестала дышать.

Мой взгляд сам нашёл Паоло. Он сидел напротив, натянуто улыбаясь, но выглядел так, будто тоже предпочёл бы провалиться сквозь пол. Его лицо оставалось напряжённым, улыбка — тонкой и почти болезненной.

Прекрасно. Мой будущий возможный муж тоже не хотел здесь находиться. Настоящая романтика, хоть сейчас печатай приглашения.

— Вы, должно быть, шутите, — наконец выдавила я, и меня взбесило, что голос всё-таки дрогнул. — Вы хотите сказать, что я должна выйти замуж за человека, которого только что увидела? За мужчину, который пять минут назад целовал мне руку так, будто мы застряли в костюмированной драме? Как это вообще возможно?

Мама нервно поправила волосы, избегая моего взгляда. Отец, наоборот, продолжал смотреть прямо на меня — спокойно, уверенно, будто мы обсуждали не мою жизнь, а планы на выходные. Карла сидела рядом, поражённая не меньше меня, но молчала. Не от равнодушия, я это понимала. Просто она боялась сделать хуже.

— Беатрис, — отец снова прочистил горло, и голос его стал твёрже, — это давняя традиция нашей семьи. Я понимаю, тебе может быть сложно это принять, но поверь, мы заботимся о твоём будущем. Паоло из уважаемой семьи. Он достоин тебя.

— Сложно? — переспросила я, потому что это слово показалось мне почти оскорбительным. — Папа, сложно — это выбрать платье на благотворительный ужин. А это…

Я перевела взгляд с Паоло на дедушку, потом снова на отца, пытаясь подобрать слово, которое не заставит дедушку схватиться за сердце, а маму — снова подавиться кофе.

— Это безумие.

Дедушка резко выпрямился.

— Следи за языком.

Я повернулась к нему и сжала пальцы на коленях, чтобы не сорваться сильнее, чем могла себе позволить.

— Простите. Безумие с хорошей сервировкой.

Карла шумно вдохнула рядом со мной, и я не поняла, пыталась она не рассмеяться или испугалась, что дедушка сейчас самопроизвольно воспламенится. Отец сжал губы, но промолчал, а мама выглядела так, будто мысленно уже составляла список святых, которым нужно срочно поставить свечку за моё воспитание.

— Но я не… — слова застряли в горле.

Я на миг замолчала, пытаясь осмыслить бурю внутри, хотя «буря» казалась слишком мягким словом для того, что во мне поднималось. Внутри поднималось что-то тяжёлое и горячее. Кабинет будто стал теснее, воздух плотнее, а люди напротив — дальше, чем когда-либо.

Я только начала снова чувствовать, что моя жизнь принадлежит мне, и вот теперь люди, которых я любила, сидели напротив и объясняли, что всё это было милым заблуждением.

— Я не готова, — сказала я наконец. — И уж точно не готова выйти замуж за человека, которого только что встретила.

Паоло опустил взгляд, и по выражению его лица я поняла: он тоже был не в восторге от этой идеи. Что, конечно, очень утешало. Ничто так не скрепляет будущий брак, как взаимное желание сбежать через ближайшее окно.

Глава 2

Габриэль

Future Royalty — Losing My Religion

Никто не безгрешен.

Эти слова вбили мне в голову, когда мне было шесть. С тех пор они стали чем-то вроде правила. Не молитвой, нет. Я не верил в молитвы. Скорее напоминанием: в нашем мире слабость замечают быстрее, чем кровь на белой рубашке.

Дорога, приведшая меня сюда, была долгой и не особенно красивой. Ошибки, вспышки ярости, потери — всё это оставляло следы, даже если со временем учишься не смотреть на них слишком долго. Когда-то я позволял гневу брать верх. Позволял ему управлять мной, сжигать всё вокруг и оставлять после себя только пепел.

Потом я понял: гнев бесполезен, если не умеешь держать его на поводке. С тех пор я направлял его в нужное русло. По крайней мере, чаще всего.

Но в такие дни, как сегодня, я позволял себе небольшую роскошь — выпустить этот ядовитый, кипящий жар на тех, кто действительно его заслужил.

— Мы на месте, босс, — тихо сказал Грассо, останавливая машину у обветшалого многоквартирного дома.

Я посмотрел в окно.

Район на окраине выглядел так, будто город давно махнул на него рукой и предпочёл забыть, что здесь тоже живут люди. Заброшенные дома, выбитые окна, мусор у бордюров, ржавые железные бочки с огнём вдоль тротуаров. В их оранжевых отблесках мелькали тени бездомных, и всё вокруг казалось не тёмным даже, а выцветшим, будто отсюда постепенно вымыли жизнь и оставили только копоть, холод и привычку не задавать вопросов.

Я медленно вышел из машины.

Воздух был тяжёлым. В нём смешались застоявшийся табачный дым, гниль, дешёвый алкоголь и едкий запах мочи, настолько плотный, что он будто оседал на языке. Вестибюль встретил нас грязным ковром, тусклой лампой под потолком и пятнами на стенах, происхождение которых я предпочёл не уточнять.

Желудок неприятно сжался, но не от страха. От брезгливости.

Я надел кожаные перчатки и опустил на глаза чёрные Ray-Ban скорее по привычке, чем из необходимости. Лицо можно было скрыть, но большого смысла в этом не было. В определённых кругах людей узнают не по чертам лица. Их узнают по последствиям.

По тому, кто замолкает, когда они входят.

По тому, как быстро освобождается проход.

По страху, который остаётся в комнате ещё до того, как ты успеваешь что-то сказать.

Я давно понял: репутация работает лучше любого оружия, если её правильно кормить. И я кормил её достаточно долго.

Мы поднимались по лестнице, где стены давно потеряли первоначальный цвет под слоями грязных разводов, а ковровое покрытие липло к подошвам так, будто само здание пыталось удержать нас и не пустить выше. Из-за закрытых дверей доносились споры, визгливый смех, приглушённые ругательства и глухой гул телевизоров, включённых слишком громко в квартирах, где тишина, вероятно, была хуже любого шума.

Грассо шёл впереди. Настороженно, собранно, с привычным движением опуская руку ближе к кобуре каждый раз, когда за очередной дверью что-то резко хлопало или кто-то повышал голос.

На площадке выше раздался грохот: кто-то затеял драку, судя по звуку, не особенно умную и не особенно трезвую. Двое мужчин сцепились у перил, третий стоял рядом и подзадоривал их, пока не заметил нас.

Потом всё стихло.

В таких местах люди не всегда были умными, но инстинкт самосохранения у них работал отлично. Достаточно было одного взгляда на нас — и они понимали: сейчас лучше замолчать, отойти в сторону и сделать вид, что их здесь нет.

Лица мужчин изменились так резко, будто кто-то выключил в них весь запал. Они отпрянули от перил, освобождая проход, и уже не пытались выглядеть смелыми. Мы двигались мимо них медленно, без спешки, а они следили за нами с той осторожностью, с какой смотрят не на людей, а на заряженное оружие, случайно оказавшееся слишком близко.

У двери с номером 13 Грассо остановился. Половина тройки была сбита, вокруг замка темнели старые царапины, а сама дверь выглядела так, будто за последние годы её чаще пинали, чем открывали ключом.

Грассо постучал один раз — коротко, уверенно, без лишней вежливости.

Слева тут же приоткрылась соседняя дверь, и на пороге появилась пожилая женщина. Седые волосы, накрученные на бигуди, выцветший халат, сигарета в уголке рта и взгляд, в котором раздражение явно побеждало страх, хотя страх тоже присутствовал и, судя по всему, жил там давно.

— Что? — фыркнула она, хмуря брови.

Сигарета, свисавшая с её губ, угрожала вот-вот упасть, но держалась с упрямством, достойным уважения. Женщина скользнула взглядом по Грассо, который спокойно стоял перед дверью напротив, затем перевела глаза на меня.

— Мы постучали в эту дверь, мэм, — сказал Грассо ровным голосом.

— Тогда какого чёрта ты пялишься на меня? — огрызнулась она.

Подозрительность в её взгляде усилилась, когда она заметила мои тёмные очки, перчатки и, вероятно, выражение лица человека, которому сегодня не стоило задавать лишних вопросов.

— Вы что, из ФБР?

— Нет, мадам, — ответил Грассо с лёгкой усмешкой.

— Глория! — донёсся из квартиры хриплый мужской голос. — С кем ты там разговариваешь?

— С твоей матерью! — рявкнула она в ответ, не отводя от нас глаз.

Я едва удержался от усмешки, наблюдая, как сигарета всё ещё чудом держится на губах Глории. Упрямая старая женщина. Упрямая сигарета. Почти трогательно, если забыть, где мы находимся и зачем пришли.

Грассо снова постучал в дверь напротив.

— Это ни хрена не смешно, Глория! — выкрикнул из квартиры мужской голос.

— Сколько раз мне повторять, Уолли, чтобы ты не лез в мои дела? Смотри дальше своё дерьмовое шоу! — рявкнула она, затем схватила сигарету, сделала глубокую затяжку и ткнула в нас дымящимся окурком. — Я вас раньше видела. Не часто, но помню.

Она постучала себя пальцем по виску, и пепел осыпался на выцветший халат.

— Кто, чёрт возьми, вы такие? — Мужчина наконец выглянул из-за её плеча.

Неопрятная борода блестела жиром, растянутую майку когда-то, вероятно, можно было назвать белой, а взгляд метался между мной, Грассо и лестницей так быстро, будто он уже прикидывал, успеет ли сбежать. Спойлер: не успел бы.

— У нас ни хрена нет, — поспешно заявил он. — Мы ни хрена не видели и ни хрена не знаем.

Он кивнул, сам себе подтверждая эту блестящую юридическую позицию, и почесал живот под майкой.

— Глория, ради всего святого, сколько раз я должен тебе говорить, чтобы ты не открывала эту чёртову дверь?

Она проигнорировала его и сосредоточила внимание на мне.

— Что случилось, красавчик? Язык проглотил? Хочешь, я помогу его найти? — усмехнулась она, обнажив почти беззубую улыбку.

— Я, блядь, стою прямо здесь! — взорвался Уолли так громко, что где-то за соседней дверью притих телевизор. — Подожди хотя бы, пока я не окажусь в могиле!

— Почему? — парировала она, даже не повернув головы. — Ты, похоже, туда всё никак не доберёшься.

— Это был один грёбаный раз! — крикнул он. — Если бы я знал, что ты будешь припоминать мне это ещё пятьдесят лет, я бы никогда не просил тебя забрать меня обратно!

— Но просил же, — сухо отрезала Глория.

На этом месте моё терпение закончилось.

Я достал пистолет и приставил дуло к виску Уолли. Не резко. Не театрально. Просто сделал то, что требовалось, чтобы в коридоре наконец стало тихо.

Сработало.

Они оба застыли. Сигарета Глории выпала из пальцев и рассыпала пепел по полу.

— Мэм, только скажите слово, — произнёс я спокойно, глядя на неё. — И я избавлю вас от него. Судя по вашему разговору, вы не особенно им дорожите.

Глория побледнела так быстро, что даже её помада стала казаться ярче.

— Нет, нет, нет. Я… мы… это просто шутка, — запинаясь, проговорила она. — Мы просто дурачимся. Правда, Уолли?

— Д-да, — выдавил он, зажмурившись.

— Уверены? — Я чуть сильнее прижал дуло к его виску.

Они вздрогнули одновременно. Почти синхронно. После пятидесяти лет брака, видимо, всё-таки появляется какая-то общая ритмика.

— Д-да, пожалуйста, сэр, — прошептала Глория. — Не надо.

Я несколько секунд молча смотрел на них, давая тишине сделать свою работу. Люди часто думали, что страх рождается от крика, крови или выстрела. Ошибались. Иногда достаточно паузы, в которой человек успевает представить всё сам.

— Я вам не верю, — сказал я наконец. — Но вы уже потратили слишком много моего времени, поэтому сегодня я оставлю вас в покое.

Я убрал пистолет от виска Уолли и перевёл взгляд на дверь напротив.

— В будущем, Глория, не стоит интересоваться тем, что происходит у соседей. Любопытство — опасная привычка, особенно в доме, где стены тонкие, а люди привыкли видеть больше, чем могут себе позволить.

Она быстро закивала.

Уолли тоже. Хотя, если судить по его лицу, сейчас он был готов согласиться даже с тем, что Земля плоская, если бы это помогло мне уйти.

— И Уолли прав, — добавил я. — Никогда не открывайте дверь незнакомцам. Не знаешь, кто окажется по ту сторону: воры, преступники, убийцы, психопаты…

Я сделал короткую паузу и посмотрел на них поверх очков.

— Или кто-то хуже.

Я убрал пистолет за спину и сделал шаг в сторону, давая понять, что разговор окончен.

— Итак, — произнёс я, снова глядя на Глорию и Уолли.

Они тут же отступили, держась друг за друга так крепко, будто за последние тридцать секунд их несчастный брак внезапно обрёл второе дыхание. Я посмотрел вниз и носком ботинка раздавил тлеющую сигарету Глории, оставив на грязном полу серое пятно пепла.

— Вам не стоит больше видеть моё лицо, — сказал я спокойно. — Мне нравится версия Уолли: вы ничего не видели и ничего не знаете.

Глория закивала первой. Уолли — следом, с таким усердием, что я почти забеспокоился за его шею. Потом он дрожащей рукой потянулся к дверной ручке и закрыл дверь.

Щёлкнул замок.

Грассо проводил дверь взглядом и усмехнулся.

— Они, наверное, умрут от страха во сне после того, что ты им только что устроил, босс.

— Значит, будут меньше открывать дверь.

Он хмыкнул и несколько раз мощно ударил кулаком по двери напротив.

На этот раз она распахнулась почти сразу.

Чиччо стоял на пороге, тяжело дыша и опираясь плечом о косяк. Лицо у него было красным, на лбу блестел пот, пряди волос прилипли к коже. Он выглядел так, будто последние десять минут вёл переговоры не с дверью, а с собственным желудком.

— Извини, босс, — пробормотал он, отводя глаза от моего взгляда. — Поел тайской еды. Стало плохо.

Он пару раз ударил себя кулаком в грудь и отрыгнул.

Грассо поморщился, проходя мимо.

— Отвратительно, братан.

— Да пошёл ты, — буркнул Чиччо. — Ты на прошлой неделе взорвал здесь туалет после того карри, и я до сих пор не уверен, что квартира оправилась.

— Хватит, — сказал я, потерев висок.

У меня не было времени слушать, как двое взрослых вооружённых мужчин обсуждают, кто из них нанёс больший ущерб сантехнике.

— Где они?

Чиччо сразу стал серьёзнее и показал подбородком вглубь квартиры.

— В спальне, босс.

Я прошёл мимо него.

Задняя спальня встретила меня тяжёлым, влажным жаром. Воздух внутри был плотным, застоявшимся, пропитанным потом, старой мебелью и страхом. Кондиционер гудел в углу, но толку от него не было: он лишь гонял по комнате тёплый воздух, словно не охлаждал его, а перемешивал чужую панику.

Я щёлкнул выключателем.

Лампочка под потолком моргнула, вспыхнула не сразу и осветила комнату рывком, будто сама не хотела видеть то, что происходило внутри.

Мужчина и женщина сидели в центре спальни на стульях, спинами друг к другу. Их руки были связаны за спиной, верёвка глубоко впилась в кожу. На глазах — повязки, во ртах — кляпы. Когда я подошёл ближе, женщина застонала и дёрнулась, пытаясь освободиться, хотя по её движениям было ясно: она уже понимала, что не сможет.

Лицо у неё было испачкано потёками туши, смешавшейся с потом и слезами. Волосы прилипли к вискам, грудь поднималась слишком быстро, но в том, как она держала подбородок, оставалось упрямство. Даже сейчас.

Я присел перед ней и вытащил кляп изо рта.

— Пожалуйста… пожалуйста, — прошептала она.

Голос дрожал, но не разваливался окончательно. Она ещё пыталась держаться.

Сильная.

Не каждый сохраняет остатки самообладания, когда сидит связанным в душной комнате и слышит шаги человека, который пришёл не разговаривать.

— Мисс Ловато, — произнёс я спокойно, — что для вас значит слово omertà?

Она молчала, опустив голову.

Тишина в комнате стала плотнее. Грассо и Чиччо за моей спиной не двигались. Даже кондиционер, казалось, гудел тише, будто тоже ждал ответа.

— Закон молчания, — продолжил я, не повышая голоса. — Старое правило, которое многие любят произносить, пока оно ничего им не стоит.

Она сглотнула. Но всё ещё молчала.

— Знаете, — продолжил я, не сводя с неё взгляда, — принято говорить, что среди преступников нет чести. Удобная мысль. Особенно для тех, кто никогда не видел, как устроен наш мир изнутри.

Она молчала, но по тому, как дрогнули её плечи, я понял: слушает.

— Честь есть не у всех, — сказал я. — Но правила есть всегда. У русских, например, я не раз видел то, чего слишком часто не хватает нашим: когда их загоняют в угол, они держатся за своих. Не бегут к федералам при первом давлении. Не продают людей, рядом с которыми ели, зарабатывали и клялись молчать. Предательство начинается не в участке, мисс Ловато. Оно начинается в тот момент, когда человек решает, что его жизнь стоит больше данного слова.

— Клянусь, я ничего не говорила, — выдохнула она, и голос сорвался.

Я снял очки.

Иногда людям нужно видеть глаза того, кто произносит приговор. Не из милосердия. Из уважения к правилам, которые они нарушили.

— Третий прокол, мисс Ловато.

Грассо шагнул ближе и протянул мне глушитель. Я взял его, не торопясь, и начал накручивать на ствол. Её дыхание стало рваным, быстрым; повязка на глазах уже не скрывала того, что она плачет.

— Первым была кража, — произнёс я ровно. — У меня.

Она дёрнулась, будто хотела возразить, но я поднял руку, заставляя её замолчать.

— Я мог бы закрыть на это глаза. Люди совершают ошибки. Иногда по глупости, иногда от страха, иногда потому, что слишком уверены в собственной незаменимости. Но кража привлекла моё внимание. А это уже само по себе было неудачным решением.

Она сглотнула, и я видел, как по её шее скользнула капля пота.

— Второй прокол — арест и показания против семьи. Ты должна была прийти ко мне первой. Объяснить, что случилось. Сказать, кто на тебя давит. Веришь ты или нет, но у тебя всё ещё был шанс выйти из этого живой.

Я сделал шаг и остановился прямо перед ней.

— А потом ты солгала.

Она резко мотнула головой.

— Нет… пожалуйста, я…

— Ты наговорила много лишнего, мисс Ловато. Достаточно, чтобы я понял: дело не в страхе и не в ошибке. Ты решила, что сможешь продать нас и уйти.

Я наклонился чуть ближе.

— А внутри у меня есть человек. Поэтому сейчас я знаю не только то, что ты сказала. Я знаю, кому. Когда. И за что.

Её лицо изменилось мгновенно. Даже сквозь слёзы я увидел этот короткий, чистый испуг узнавания.

Вот он. Момент, когда человек понимает, что его поймали не на подозрении, а на факте.

— Мне жаль… — прошептала она.

Выстрел прозвучал глухо.

Её тело обмякло, голова безжизненно опустилась на грудь.

С другой стороны мужчина дёрнулся так резко, что стул заскрипел по полу. Он судорожно трепыхался в верёвках, издавая приглушённые крики сквозь кляп, но далеко уйти не мог. Никто из них сегодня не собирался уходить далеко.

— Не волнуйтесь, судья Сент-Клэр, — произнёс я спокойно. — Я за равное обращение.

Я снял с него повязку, затем вынул кляп.

Он заморгал, пытаясь сфокусировать взгляд. Лицо было в синяках и ссадинах — работа Чиччо и Грассо. Ничего лишнего. Достаточно, чтобы он понял серьёзность положения, но недостаточно, чтобы потерял способность говорить.

— П-пожалуйста… вы совершаете ошибку, — залепетал он.

— Знаешь, кто я? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

Судья сглотнул. Его взгляд метнулся к мёртвой женщине, потом к пистолету в моей руке, потом снова ко мне.

— Вы кажетесь знакомым… но нет. Извините, сэр. Если это из-за дела Фалько, то я… я был вынужден закрыть его. Улик не хватало. Я не знал, что этот ублюдок зайдёт так далеко и начнёт преследовать ребёнка. Я признаю, наша система часто подводит жертв сексуальных преступлений, но я…

Имя Фалько заставило меня замереть.

Не внешне. Этой роскоши я себе не позволял. Но внутри что-то холодно щёлкнуло.

Я перевёл взгляд на Грассо и Чиччо. Они тоже насторожились. Грассо едва заметно выпрямился, а Чиччо перестал переминаться с ноги на ногу.

— Вы вели дело Джои Фалько? — спросил я тихо.

Голос прозвучал ровно, но судья всё равно услышал перемену. Такие люди всю жизнь выживали за счёт интонаций: в зале суда, в кабинетах, за закрытыми дверями, где решения принимались не законом, а тем, кто кому должен.

Он перестал всхлипывать и хрипло произнёс:

— Разве не об этом сейчас разговор?

Вот теперь стало интереснее.

Я медленно выпрямился.

— Меня зовут Габриэль Ди Маджио, — сказал я спокойно.

Я всегда любил этот момент.

Не сам страх — страх быстро приедается, особенно если видишь его слишком часто. Мне нравилась секунда до него, когда в глазах человека наконец вспыхивало осознание. Когда растерянность уступала место пониманию, имя связывалось с прошлым, а поступки, которые когда-то казались безопасно похороненными, внезапно поднимались из могилы и садились напротив.

Судья Сент-Клэр смотрел на меня именно так.

— Вы сыграли свою роль в смерти моего отца, а потом и моей матери, — сказал я, глядя ему прямо в лицо.

Он резко замотал головой.

— Нет. Нет, я не имею никакого отношения ни к убийству Алессио, ни к смерти твоей матери, — заговорил он торопливо, захлёбываясь словами. — Пожалуйста, вы ошибаетесь. Твой отец был оправдан.

— Стыдно лгать в такой момент, судья Сент-Клэр, — тихо сказал я, скрестив руки на груди. — Хотя, если честно, было бы странно ожидать от вас внезапного роста характера.

Он побледнел ещё сильнее.

Я отошёл от него и прислонился к подоконнику напротив. Старое дерево неприятно скрипнуло под весом, краска облупилась у меня под пальцами, но я не отвёл взгляда от судьи.

— Забавно, — продолжил я. — Сегодня вы помогли мне решить сразу две старые проблемы. Возможно, даже больше, когда я подумаю об этом внимательнее.

Он сглотнул.

— Отец Джои Фалько, Джозеф-старший, уже давно работает с моей семьёй. Хороший человек. Верный. А верность, как я уже говорил мисс Ловато, стоит дорого, особенно в нашем мире.

Я сделал паузу, позволяя ему вспомнить имя.

Судя по его лицу, вспомнил он быстро.

— Смерть его сына задела многих, — сказал я. — Не только из-за самого убийства. Из-за того, что мальчику пришлось пережить до этого. Из-за того, что человек, который должен был его защитить, отпустил ублюдка обратно на улицу. По формальности, если не ошибаюсь.

Судья дёрнулся, будто хотел возразить, но слова застряли у него в горле.

— Скажите, — спросил я спокойно, — вы правда думали, что это забудется? Что боль уляжется, семья смирится, а вы продолжите сидеть в своём кресле, прятаться за процедурами и рассказывать себе, что просто следовали закону?

— Клянусь, я не хотел этого, — выдохнул он. — Но не делайте хуже их семье. Если вы убьёте меня, на кого они обратят внимание в первую очередь, мистер Ди Маджио? На вас? На Фалько? — Он заговорил быстрее, цепляясь за каждое слово, будто за тонкую верёвку над пропастью. — Если вы это сделаете, вы с таким же успехом можете убить и Джозефа. Думаете, их боль станет меньше, когда меня найдут мёртвым?

Я посмотрел на него несколько секунд, а потом медленно улыбнулся.

Он ошибся.

Не в логике. В надежде.

— Похоже, вы всё ещё думаете, что вас найдут, — сказал я тихо.

Понимание ударило по нему почти мгновенно. Глаза расширились, губы дрогнули, и он попытался что-то сказать, но я уже поднял пистолет.

Глухой выстрел оборвал его на вдохе.

Тело осело в кресле, голова безвольно завалилась набок, а в комнате снова стало тихо.

— Уберите тела, — приказал я.

— Да, босс, — сухо ответил Чиччо.

Он развязал женщине руки, и она тяжело рухнула на пол. Грассо уже присел рядом с судьёй, проверяя карманы, хотя оба прекрасно понимали: ничего полезного у Сент-Клэра при себе быть не могло. Такие люди прятали важное не в бумажниках, а в сейфах, чужих кабинетах и головах тех, кто слишком много знал.

В этот момент зазвонил телефон.

Я снял перчатки и ответил:

— Pronto.

— Плохие новости или очень плохие? — раздался в трубке голос Домани.

Я закрыл глаза на секунду.

Разговор начинался отвратительно уже потому, что Домани считал себя остроумным.

— Не валяй дурака, — сказал я, ослабляя галстук.

В комнате всё ещё было душно. Воздух лип к коже, пах кровью, потом и старой мебелью, а кондиционер продолжал бессмысленно гонять по спальне тёплую вонь.

— Чёрт, обычно ты менее сварлив после того, как с кем-то разобрался, — проворчал Домани. — А уж после двух я рассчитывал хотя бы на лёгкое улучшение настроения.

— Ближе к делу.

— У нас проблема.

— Я плачу тебе за то, чтобы ты решал проблемы, Дом.

— А я-то думал, ты держишь меня рядом за мою внешность.