
Полная версия:
Бедовое наследство сестер Ольховских
— А тут ягоды! — Улька раздвинула ветки, и я увидела грозди мелких плодов, без всяких плодоножек, плотно сидящих прямо на ветке. Одни зеленые, твердые, другие розоватые. Третьи уже ярко-красные, размером с некрупную вишню, только вытянутые.
— Внутри каждой ягоды два зерна, — сказал Дмитр, подойдя к нам. — Их сушат, обжаривают, мелют и заваривают.
Я выпрямилась, огляделась.
Масштаб не укладывался в голове. Ряды кустов уходили во все стороны. Между ними виднелась рыжая рыхлая земля и ни единого сорняка, куда хватало глаз. Кое-где среди кофейных рядов поднимались высокие деревья с тонкими стволами и широкими кронами, дающими ажурную, подвижную тень.
— Притеняющие, — пояснил Дмитр, перехватив мой взгляд. — Кофе не любит прямое солнце, ему нужен рассеянный свет.
Я посмотрела на него. Потом снова на плантацию. Потом опять на него.
— Ты один все это?..
— А чем еще на привязи заниматься?
Дмитр усмехнулся. Сорвал красную ягоду, размял в пальцах. Под тонкой кожицей показалась светлая, кисловато пахнущая мякоть, а внутри — два зеленоватых зерна, прижатых друг к другу плоскими сторонами.
— Плантация почти постоянно дает урожай. Ягоды зреют не одновременно, поэтому собирать приходится регулярно.
Я представила, как один человек обходит эти бесконечные ряды, обирая ягоду за ягодой. Скулы свело от одной мысли.
— Пойдемте. — Дмитр бросил шкурку ягоды под куст и двинулся вниз по тропинке. — Покажу, где обработка.
Улька рванула за ним. Я пошла следом. Нет, одному человеку со всем этим не справиться, выходит, есть какой-то секрет?
Вблизи было особенно заметно, насколько ухоженная плантация. Ветки подрезаны, нижние побеги убраны, земля вокруг каждого куста взрыхлена. Кто-то бывал тут каждый день. И этот кто-то — один-единственный человек, который шел сейчас впереди нас, засунув руки в карманы? Не верю!
Тропинка вывела к небольшому каменному строению у подножия холма. Одноэтажное, с черепичной крышей и широким навесом, под которым стояли длинные деревянные столы с бортиками. На столах, разложенные тонким слоем, сохли кофейные зерна — бледно-зеленые, очищенные от мякоти.
Рядом, на каменном помосте, выстроились холщовые мешки, набитые доверху и перевязанные бечевой.
— Сорок три мешка, — сказал Дмитр, не дожидаясь вопроса. — Под плетением стазиса, так что зерно свежее. Можно обжаривать и варить кофе.
Он подошел к ближайшему мешку, провел рукой, снимая стазис, и развязал горловину, зачерпнул ладонью. Зерна посыпались обратно с сухим шуршащим звуком. Серо-зеленые, матовые, шершавые на вид — совсем не то, что я ожидала увидеть. Пахли они тоже странно, похоже на недосушенный горох.
— Можно? — Я протянула руку.
Дмитр высыпал мне на ладонь горсть.
— И что дальше с ними делать? — спросила я, разглядывая продольные бороздки на зернышках.
— Жарить. — Дмитр широко улыбнулся и поиграл бровями. — И это целое искусство! Потому что жарить их можно по-разному.
— Расскажи. — Улька дернула его за рукав.
Дмитр присел на край каменного помоста, похлопал ладонью рядом с собой, приглашая присоединиться. Улька тут же плюхнулась справа от него, подобрав ноги. Я устроилась на мешке напротив, пересыпая зерна из ладони в ладонь.
— Ну вот смотри, Ульяна. Зерно, которое держит твоя сестра, сырое, зеленое. Настоящий кофе из такого не получится, вся магия начинается, когда его бросаешь на раскаленную сковороду.
— На сковороду? — переспросила я. — Не в печь?
— На сковороду, — подтвердил Дмитр. — Чугунную, с толстым дном и без масла. Кофе жарится всухую, как семечки. И сковорода должна быть чистой: зерно впитывает любой чужой запах — пожарила вчера лук, а сегодня кофе будет луковый.
Улька прыснула.
— Сначала нужно секунд пятнадцать прокалить сковородку. Затем насыпаешь зерна тонким слоем, в два-три зерна толщиной. Насыплешь больше — нижние сгорят, верхние останутся сырыми. Дальше начинаешь непрерывно мешать деревянной лопаткой. Вообще непрерывно. Ни одно зерно не должно лежать на одном месте дольше секунды.
— Серьезно? — Я подняла бровь. — Ни на секунду не отвлечься?
— Ни на секунду. Отвернешься — и все, нижний слой подгорит.
Почему-то это вызвало у нас с Улькой приступ смеха.
— Ничего смешного, — фыркнул Дмитр. — Первые минут пять-семь ничего интересного происходить не будет, зерна будут просто сохнуть. Из зеленых они станут желтоватыми, бледными. А потом зерно начинает трещать!
— Трещать? — Улька подалась вперед.
— Трещать. Громко, как будто кто-то щелкает орехи. Это внутри зерна давление разрывает стенки. И резко изменится запах: травяной начнет исчезать, вместо него появится настоящий кофейный дух. Вот с этого момента, — Дмитр ткнул в Ульку пальцем, — начинается обжарка. Все, что до, — подготовка.
Солнце катилось к горизонту, длинные тени от деревьев ложились поперек тропинки. Дмитр щурился от косых лучей, и вокруг его глаз собирались тонкие, совсем не по возрасту, морщинки. Почему-то захотелось разгладить их, и я отвернулась. Дмитр определенно вызывал симпатию, но привязываться к нему нельзя. У нас с сестрой свой путь.
— И вот это самый важный момент за все время обжарки, — продолжал он, задрав вверх указательный палец. — Ты решаешь, какой кофе хочешь получить.
— Что значит — какой? — спросила Улька. — Он тут один, вот этот.
— Один, да не один, — ухмыльнулся Дмитр. — Например, ты можешь снять зерна сразу после начала треска. Зерно у тебя будет светло-коричневое, сухое, без блеска. Такая обжарка называется светлой. Кофе из нее кислый — не противно-кислый, а... — Он пощелкал пальцами, подбирая слово. — Ягодный. Фруктовый. Как будто откусила недозрелое яблоко, только приятнее.
— Зачем такой? — не поняла Улька.
— В светлой обжарке сохраняется больше кислот, а степень карамелизации зерна слабее, поэтому вкус раскрывается ярче. Но при этом напиток получается менее плотным и в нем чувствуются отчетливые фруктово-ягодные нотки.
— Серьезно? — Улька очень удивленно смотрела на Дмитра широко открытыми глазами.
А ведь ей кофе не доводилось пробовать, не знает она, какая это гадость… Как кофе может быть с какими-то там фруктовыми оттенками? Похоже, привирает наш хранитель.
— Есть еще один вариант, — продолжил рассказывать Дмитр. — Ты можешь подождать минуту-две после первого треска, тогда зерно потемнеет, станет коричневым и слегка блестящим. Это масло начинает выступать на поверхность. Такую обжарку называют средней. Кислинка никуда не денется, но к ней добавится и немного сладких нот. Карамель, орехи, мед.
Я хмыкнула. Точно врет. Никакой карамели в этой ужасно горькой гадости не чувствовалось, я же пила!
— И есть еще один вариант, — словно открывая страшную тайну, чуть понизив голос, произнес Дмитр. — Ждешь еще. Зерно темнеет, поверхность становится маслянистой, блестит, как мокрая. И тут будет второй треск. Тише первого, суше. Если первый — это «щелк», то второй — «хруст». Потрескивание такое, мелкое. — Он покрутил пальцами, изображая звук. — Это называется темная обжарка. Горечь, дым, шоколад. Кислинки уже почти не останется.
— Вот это больше похоже на то, что я себе представляла, — пробормотала я. — Горечь, это точно про кофе.
— Угу. Только осторожно — от второго треска до угля полшага. Зерно теряет пятую часть веса, масло выходит наружу, и, если замешкалась — все, можно выкидывать, причем, скорее всего, и сковородку тоже.
— А дымит сильно? — спросила я, вспоминая не очень приятный кофейный запах.
Дмитр расхохотался. Откинулся назад, уперся ладонями в мешок и смеялся так, что Улька начала озадаченно переводить взгляд с него на меня.
— Дымит, — выдавил он наконец, утирая глаза. — Еще как дымит. Окна заранее открывай настежь, и все равно провоняет всю кухню. И шелуха будет лететь во все стороны. Найдешь ее потом в самых неожиданных местах. В волосах. За шиворотом. В солонке.
Улька захихикала.
— А еще, — Дмитр посерьезнел, — первые партии у тебя выйдут пятнистыми. Где-то темнее, где-то светлее. На сковороде жар неравномерный — снизу горячо, сверху холоднее. Как ни мешай, идеально не получится. Это нормально. Вкус все равно будет. Просто не такой ровный, как если бы...
Он осекся.
— Как если бы что? — Я подняла голову.
— Как если бы обжаривал маг-огневик, который чувствует температуру, — сказал он.
В его голосе мелькнуло сожаление. Я удивленно вскинула брови.
— К дому прибивалась огневичка, — признался Дмитр. — Я разрешил ей пожить, пока нет хозяйки, и мы вместе жарили зерна.
— И где же она?
— Уехала, — равнодушно бросил Дмитр, а мы с Улькой переглянулись. Очевидно, развивать эту тему у нашего хранителя желания не было.
— В общем, когда обжарила до желаемого состояния, зерна скидываешь на металлический противень и мешаешь лопаткой, пока не остынут. — Дмитр выпрямился, встряхнулся, словно отгоняя от себя минутную слабость. — Если оставишь на горячей сковороде, зерна дожарятся сами: чугун долго держит тепло.
— А потом можно молоть и варить? — нетерпеливо спросила Улька.
— Нет. Потом зерна лежат. Часов пять, можно дольше. Сохнут, отдыхают. Выделяют газ после обжарки, а если сразу помолоть и заварить, вкус будет резкий, неприятный. Дай зерну отдышаться.
— Пять часов, — повторила я. — То есть утром пожарила — к вечеру готово.
— Именно. Или вечером пожарила, а утром у тебя свежайший кофе. — Дмитр поднялся, отряхнул штаны. — И хранить обжаренное зерно можно дней семь, не больше. Потом выдыхается. Так что жаришь понемногу, но часто.
Пару горстей за раз. Сковорода, лопатка, пятнадцать минут непрерывного помешивания. Окна настежь. Дым столбом. Шелуха в волосах. И так — каждый день.
— А ведь кроме обжарки их надо еще и молоть, и варить, — медленно проговорила я.
— Верно, — кивнул Дмитр. — Но сначала — обжарка. Без нее зерно просто горох.
Улька вскочила, подбежала к мешку, зачерпнула горсть зерен и понюхала.
— Горох и есть, — подтвердила она и чихнула от пыли.
Солнце почти село. Холмы из золотых стали лиловыми, и туман в низинах сгустился, укутывая ряды кустов мягкой молочной пеленой. Неправдоподобно красиво для места, которое пряталось за дверью в коридоре разрушенного дома на торговой улице Переславль-Града.
— Дмитр, — сказала я, глядя на темнеющие холмы. — А ты ведь любишь кофе, да? И какая обжарка тебе нравится?
Он помолчал. Потом негромко ответил:
— Средняя. Чтобы и кислинка, и сладость. Все сразу.
И почему-то мне показалось, что он говорил не только про кофе.
— Идемте домой? — спросила Улька. — Тут скоро совсем стемнеет, дорогу не найдем.
— Вот еще дорогу искать не хватало, — фыркнул Дмитр.
Он щелкнул пальцами. Звук получился неожиданно громким, мне показалось, что эхо разнесло его по всем холмам в округе. Пару секунд ничего не происходило, и вдруг земля между кустами засверкала: из-под корней, из трещин в почве, из самой травы потянулась вверх мерцающая пыльца, словно кто-то растер в ступке лунный свет, подмешал к нему янтарь и чихнул на него. Крохотные искры плыли в воздухе, кружились, сталкивались друг с другом и разлетались, оставляя за собой тонкие тающие дорожки.
— Ух ты! — Улька с удивлением вертела головой.
Пыльца поднялась примерно до уровня колен, загустела и стала собираться в яркие полосы, которые еще через несколько мгновений сложились в границы тропинок: вот дорожка до дома, вот те, что идут между рядами кофейных кустов. Светящиеся ленты мягко пульсировали, и от них, как от нагретого солнцем камня, шло ровное тепло.
— Очень красиво, — согласилась я.
Дмитр прошептал что-то себе под нос, причудливым образом сложил пальцы на левой руке,
и небо над нами куда-то понеслось.
Сумерки схлопнулись в секунду. Закат на горизонте полыхнул оранжевым и разом погас, темнота упала на плантацию, как задернутый занавес. Следом небо прочертили тонкие, будто кто-то расцарапал темный свод раскаленными иглами, золотые штрихи, один за другим, быстрее и быстрее. Небо превратилось в исчерканный светом купол — дуги, полукружья, длинные изогнутые росчерки, все куда-то летело, кружилось, и казалось, что это не звезды движутся, а мы стоим внутри огромного волчка, который кто-то раскрутил изо всех сил.
Улька ахнула и вцепилась мне в руку. А я и сама забыла, как дышать.
Небо расчерчивалось и гасло, и снова расчерчивалось — день догонял ночь, ночь проглатывала день. Горизонт мигал: бледно-розовый, синий, черный, снова розовый. Солнце выныривало и тут же тонуло, как камень-блинчик по воде, раз, два, пять, десять прыжков. Тени от кофейных кустов метались по земле обезумевшими стрелками. А потом Дмитр опустил руку, и все разом остановилось.
Тишина ударила по ушам. Звездные черточки замерли, вздрогнули и рассыпались. Каждый росчерк распался на отдельные искры, и искры эти застыли, повиснув в черноте, как брошенная на бархат соль. Небо стало бездонным, огромным. Звезд оказалось столько, что между ними не осталось темноты, а над нами раскинулся невозможно яркий ковер от горизонта до горизонта.
Такого неба я не видела никогда. Ни в столице, ни в дороге, ни даже в самые ясные ночи, когда мы с Улькой тайком залезали на крышу приюта. Там звезды казались редкими гвоздиками, вбитыми в потолок. Здесь — сахарной пудрой, просыпанной чьей-то щедрой рукой.
— Десять суток, — буднично сказал Дмитр. — А снаружи все еще обед и нам надо сегодня доделать вторую спальню.
Улька молчала. Я покосилась на нее. Она с открытым ртом разглядывала небо, и глаза ее блестели, словно две упавшие звезды.
— Дмитр, — сказала я тихо, — а можно так и оставить?
— Что оставить?
— Небо. Такое. Навсегда.
Он усмехнулся.
— Оно тут каждую ночь такое, Олеся. Просто раньше некому было смотреть.
Глава 5. Ночные эксперименты
Вторую спальню Дмитр действительно закончил к вечеру, а дом обставил ее для Ульки. Если комната, которую Дмитр делал для меня, выглядела безликой: ровные, выкрашенные неброской светло-зеленой краской стены, однотонные льняные занавески, простая, но добротная кровать с невысокой спинкой из светлой березы, платяной шкаф, стул и маленький столик у окна, то спальня Ульки заставила меня остановиться на пороге и пару раз моргнуть.
Дом, похоже, воспринял мою сестру буквально.
Стены он оклеил яркими, васильково-синими бумажными обоями с рассыпанными по ним белыми и золотистыми цветочками. Обои выглядели так, будто кто-то швырнул горсть полевых ромашек в летнее небо и они там застыли.
Невысокая кровать стояла у дальней стены. Ее украшало изголовье из темного ореха, в котором кто-то (дом? духи резных дел мастеров?) вырезал переплетение ветвей с мелкими листочками. Так тонко, что хотелось провести пальцем по линиям, проверить, не отломится ли лист. Над кроватью свисал полог из небеленого кружева, невесомый и чуть желтоватый.
Подушки, три штуки (зачем одному ребенку три подушки?!), горкой лежали у изголовья. Две обычные, в полотняных наволочках, а третья, маленькая, круглая, обтянута лоскутом с вышитым рыжим котом. Кот сидел, задрав хвост, и смотрел одним глазом с таким самодовольством, словно именно он здесь хозяин.
Я хмыкнула.
У окна, как и в моей комнате, стоял столик, только поменьше и с гнутыми ножками. На нем — жестяной подсвечник, выкрашенный в белый, и берестяная шкатулка. Пустая: я проверила. Рядом — стул с мягким сиденьем, обтянутым тканью в цвет стен, той же васильковой синевы.
В углу, где в моей комнате стоял просто шкаф, у Ульки расположился низенький комод из светлого дерева. Над комодом висела полка, тоже светлая, пахнущая свежей стружкой. Пока пустая, но Улька определенно ее быстро заставит. Где-нибудь найдет фарфоровую фигурку, или камушек с дыркой подвернется на дороге, или стеклянный пузырек необычной формы. Улька набьет ее доверху за неделю, это уж точно.
У меня пол был голым, а тут его укрывал тканый полосатый коврик в тех же синих и золотистых тонах.
Занавески были легкие, из хлопковой ткани в мелкую клетку, подхваченные по бокам льняными лентами. Ветер из приоткрытого окна шевелил их, и по стенам бегали косые солнечные полоски.
Я постояла посреди этой комнаты, сунув руки в карманы. Покосилась на вышитого кота. Кот ответил мне все тем же самодовольным взглядом.
В моей спальне стены, значит, зеленые. Мебель — «простая, но добротная». Ни тебе кота, ни кружева, ни полосатого коврика.
Обидно не было. Ну, почти.
— Олеся! — завопила снизу Улька. — Я есть хочу! Ты где?
— Наверху! — крикнула я. — Поднимайся, посмотри свою комнату!
Топот по лестнице оповестил о скором приближении урагана по имени Ульяна. Улька ворвалась, толкнув меня плечом, и замерла.
Секунды на две, не больше.
— А-а-а-а! — Улька бросилась на кровать, утонула в подушках, схватила круглую с котом и прижала к груди. — Олеся! У меня никогда! Ни-ког-да не было ничего такого замечательного, как эта комната!
Она вскочила и заметалась от стены к стене, открыла шкатулку, заглянула в шкаф, потрогала обои, погладила коврик, выглянула в окно и снова рухнула на кровать.
— Я никуда отсюда не уйду. Никогда. Даже замуж.
— Посмотрим, — усмехнулась я. — А пока пошли ужинать.
Улька чмокнула вышитого кота в нос и нехотя сползла с кровати. У двери обернулась и сказала тихо, серьезно, совсем не по-детски:
— Спасибо, дом.
Стены чуть вздохнули теплым, сонным вздохом, как довольный зверь, которого почесали за ухом. Улька улыбнулась и выбежала на лестницу, а я задержалась, положив ладонь на дверной косяк.
— А мне, значит, светло-зеленое? — пробормотала я.
Дом промолчал. Я хмыкнула и пошла вниз.
Дмитр уже сидел за столом. Вид у него был усталый.
— Может, тебе на пару дней вернуться в карман, отдохнуть? — спросила я, ставя перед ним тарелку с грибным супом.
Вторым блюдом в духовке томилась гречневая каша с луком, ее я собиралась подать после супа.
— Выгоняешь? — грустно спросил Дмитр.
— Нет. Просто ты выглядишь уставшим, — ответила я.
— Если ты не возражаешь, я бы переночевал у вас. На первом этаже, там есть диван. Мне нужно до конца расшевелить дух дома, чтобы облегчить ремонт, а для этого желательно какое-то время пожить в доме.
— Конечно, оставайся. Третью спальню можешь сделать для себя и жить здесь сколько угодно, — предложила я.
Конечно, двум девицам неприлично жить в одном доме с мужчиной. Но Дмитр почти что родственник и привязан к этому дому, нас в Переславль-Граде никто не знает, и что приехали мы вдвоем — тоже. Скажем, что он брат, и дело с концом.
Да и стесняться я его совсем не стеснялась. То ли приютская жизнь тому виной, то ли наша связь с домом. Пусть привязку я так и не приняла, дом все равно признавал во мне хозяйку. А Дмитр был словно тем котом с подушки, который достался в наследство вместе с домом.
Суп и каша были съедены, взвар выпит.
— Спасибо, что помогаешь нам, — сказала я Дмитру и пошла с сестрой на второй этаж.
Поцеловала ее в лоб, распахнула дверь своей комнаты и хихикнула.
Дом перекрасил мне стены. Теперь они были не просто зеленые, по ним куда-то в глубину убегали кофейные кусты. Рисунок выглядел настолько настоящим, что я даже коснулась стены, проверяя, есть ли эта стена или вместо нее я вижу реальную плантацию.
Стена была.
Несмотря на усталость, спать мне не хотелось. Я погасила магический светильник, раздернула занавески и взглянула на небо. Звезды в нашем мире выглядели совсем не такими яркими, как мы видели в кармане.
Я думала о красивых и никому не нужных кофейных плантациях. Как и о никому не нужном доме. И Дмитре.
Вообще-то прямо сейчас нам с Улькой было не обязательно куда-то переезжать. Да она и ехать откажется, получив такую комнату в свое распоряжение. Так, может, попробовать приготовить кофе? Вдруг у нас получится вкуснее того, который я пробовала в детстве?
Готовлю же я мясо и супы без всякого предназначения.
А не получится, к осени продадим дом и вернемся в столицу.
В спине что-то зудело. От идеи заняться кофейными зернами окончательно истаяли остатки усталости и сонливости. А попробую-ка я прямо сейчас, пока все спят и никто не увидит моего позора, если я сделаю что-то не так.
Я вышла из комнаты и прислушалась: в доме царила тишина, похоже, и Улька, и Дмитр действительно уже спали. Что же, самое время для подвигов.
Я аккуратно, стараясь не шуметь, спустилась вниз. Вспомнила, как Дмитр учил активировать выход в карман, поводила ладонью напротив нужной дверной ручки. Все получилось с первого раза. В кармане сиял яркий солнечный день. Я думала, мне нужно будет спуститься к кирпичной постройке, чтобы взять зерен, но, к моему удивлению, один мешок стоял у самого крыльца. Хмыкнув, я вернулась на кухню за кастрюлькой, зачерпнула ею зерен из мешка и отправилась делать свое черное дело — жарить зерна.
Чугунную сковороду я взяла новую, которой еще не пользовалась, чтобы никакие запахи не испортили мой будущий шедевр. Вымыла сковороду дочиста — дважды, с песком. Вытерла насухо, поставила на диск. Голубая нить от моего прикосновения послушно вспыхнула.
Зерна я высыпала на стол и поразглядывала при свете магического светильника. Потом взяла горсть и насыпала в сковородку так, чтобы зернышки легли в два слоя, не больше. Подхватила деревянную лопатку и начала мешать.
Первые минуты ничего не происходило. Зерна шуршали по раскаленному чугуну, перекатывались, постукивали друг о друга. Я водила лопаткой по кругу, подгребая от краев к центру и обратно, стараясь, чтобы каждое зернышко переворачивалось. Рука быстро устала от однообразного движения, и я переложила лопатку в другую руку.
Цвет начал меняться: зелень побледнела, уступая место желтоватому, похожему на недозрелое яблоко, оттенку. Запах усилился, и я поморщилась. Ну не может то, что так пахнет, быть вкусным.
Потом пошел дым. Сначала тонкий, едва заметный, но уже через минуту — густой и едкий, как от мокрых дров. Глаза защипало, и я свободной рукой толкнула оконную раму. Прохладный ночной воздух хлынул внутрь, потянув дым наружу.
И все время я мешала зерна не останавливаясь. Лопатка ходила по сковороде как заведенная. Стоило задуматься хоть на пару секунд — нижние зерна тут же темнели быстрее верхних. Я гнала их по кругу, переворачивала, подцепляла те, что норовили забиться с краю у бортика, и возвращала в общую массу.
Минут через пять зерна стали светло-коричневыми, и вдруг раздался негромкий щелчок. За ним еще один. И еще. И тут сковорода затрещала так, будто на нее насыпали горсть мелких камушков. Зерна подпрыгивали, лопались с сухим хрустом. С них полетела тонкая серебристая шелуха, закружилась в воздухе, оседая на столе.
И запах разом изменился. Вместо кислой травы кухню стало затягивать дымным кофейным ароматом.
Я чуть не забыла мешать, заработала лопаткой снова. Зерна продолжали трещать, темнея на глазах. Их поверхность начала чуть поблескивать, и я вспомнила, что масло на поверхности — это признак средней обжарки. Дмитр велел снимать сразу после треска, если хочу светлую, или чуть подождать — для средней.
Я подождала еще с минуту. Треск стал реже, зерна еще на тон потемнели, и на некоторых проступил слабый, едва уловимый маслянистый блеск.
Пожалуй, хватит.
Я схватила сковороду обеими руками, чертыхнулась от того, что она была горячая, даже через тряпку, и высыпала зерна на металлический противень, приготовленный заранее. Лопаткой разгребла их в один слой, чтобы остывали быстрее. Зерна дымились, потрескивали, и от противня поднимался жар, как от печки.
Руки мелко дрожали. Получилось у меня или нет? Правильно ли я определила цвет, в нужное ли время сняла зерна с плиты?
Не разрешая себе переживать, я накрыла противень чистым полотенцем, оставив зерна остывать. Дмитр говорил, им нужно постоять часов пять, прежде чем молоть. Значит, к утру как раз будут готовы.
Я убрала сковороду, вытерла со стола шелуху. Закрыла окно. Кухня еще пахла дымом и кофе, и этот запах, казалось, впитался в стены, в занавески, в мой собственный рукав.
Я поднесла запястье к носу, вдохнула. Я пахну кофе!
Ждать пять часов на кухне бессмысленно, вполне можно идти спать, тем более что теперь я ощущала и усталость, и ломоту в руках, не привыкших к такой работе. Я поднялась наверх, быстро ополоснулась: Дмитр успел запустить водопровод, хоть ванна пока и выглядела разгромленной. И буквально рухнула в кровать.
Проснулась рывком, как будто внутри меня сработал будильник. За окном еще была предрассветная серость. В доме тишина: ни скрипа, ни шороха.
Я умылась, переплела растрепавшуюся косу и на цыпочках спустилась в кухню.
Противень с зернами стоял на столе, накрытый полотенцем. Я приподняла край и снова вдохнула — запах стал глубже, спокойнее, без вчерашней резкости. Зерна совсем остыли.

