
Полная версия:
Бедовое наследство сестер Ольховских
Я убрала руку — нить погасла. Положила снова — вспыхнула. Занятно.
Так. Что мы имеем? Яйца, молоко, мука, масло, мед, земляника, буженина. Хлеб у нас тоже был, правда, ему два дня, мы его привезли с собой аж из столицы. Возиться с пирожками, как верно заметил хранитель чьего-то там кармана, времени нет. Каша — тоскливо. Утро и без того выдалось нервным.
Пусть будут оладьи. Горячие, пышные, с ягодами и медом. Буженину можно подрумянить на сковороде, порезать, а в оставшемся жирке поджарить черствый хлеб. Получатся гренки, которые повариха у нас в приюте называла «хрустяшки для лентяек». И взвар из трав.
Начала я с оладий. Достала глиняную миску, разбила туда три яйца, плеснула молока из крынки. Взяла пахнущую свежим деревом ложку и принялась взбивать. Ритмичные движения успокаивали. Подсыпала муки, не отмеряя, на глазок. Щепотку соли из берестяной солонки. Тесто густело, обволакивая ложку, и я подлила еще молока, доводя его до нужной вязкости. Ложка должна оставлять след, который медленно заплывает. Вот так. Идеально.
Пока тесто отдыхало, я занялась бужениной. Кусок оказался знатный: плотный, розоватый на срезе, с тонкой корочкой. Он ароматно пах чесноком. Я нарезала его ровными ломтями, стараясь делать их не слишком толстыми и не слишком тонкими.
Нашла на полке широкую чугунную сковороду, тяжеленную, пришлось браться за ручку двумя руками. Поставила на выпирающий диск, тронула край, голубая нить вспыхнула, побежала по кругу и тут же истаяла, когда я убрала руку. Пришлось повторить все то же самое еще раз, пока плита не отреагировала на сковородку.
Дождавшись, пока посуда разогреется, я бросила на раскаленную поверхность кусочек масла. Тот зашипел, поплыл, растекаясь жирной золотистой лужицей. Ломти буженины легли на сковороду с довольным шкварчанием. Я чуть прижала их лопаткой, дожидаясь, чтобы схватились корочкой, и оставила зажариваться. Пока мясо румянилось, нарезала остатки хлеба. Черствый, но для гренок — самое то. Когда буженина подрумянилась с обеих сторон и отправилась на тарелку, ломтики хлеба заняли ее место. Сковорода еще хранила мясной жир, и хлеб с наслаждением впитывал его.
Параллельно я поставила вторую сковороду, поменьше, тоже чугунную, но с длинной ручкой. Прогрела масло и вылила первый черпак теста. Оладушек расплылся ровным кругом и сразу пошел пузырями. Запах сдобного теста смешался с ароматом жареного мяса. Я подцепила край лопаткой, проверяя, чтобы снизу он стал золотистый и плотный. Перевернула. Первый оладушек, пухлый, румяный, я положила на чистую тарелку и накрыла льняным полотенцем, чтоб не остывал.
Дальше руки работали сами. Черпак, сковорода, пузыри, перевернуть. Черпак, сковорода, пузыри, перевернуть. Горка оладий росла, полотенце поднималось все выше. Гренки я сняла, выложила рядом с бужениной. Хлеб впитал жир, подсох и теперь хрустел при малейшем прикосновении. Красота.
Осталось самое приятное — ягоды. На нижней полке хладника стояла берестяная коробка с темной лесной земляникой. Мелкой, ароматной, уже чуть помятой с дороги. Я высыпала горсть в маленький ковшик, добавила ложку меда и поставила на самый краешек согревающего диска, на слабый жар. Помешивала, пока ягоды не пустили сок и не начали лопаться, превращаясь в густую темно-красную кашицу. Попробовала — кисло-сладкое, с терпкой земляничной ноткой, от которой сразу защипало язык. То, что нужно.
Последним делом — взвар. Среди сухих трав, что принес Дмитр, я опознала мяту, чабрец и листья смородины. Отломила по веточке каждой, бросила в глиняный кувшин и залила кипятком. Крышку закрыла, пусть настаивается. Потом меду добавлю, когда чуть остынет.
Стол я накрывала с непонятным самой себе удовольствием. Может, потому, что впервые за долгое время это был мой стол, в моем доме, на моей кухне. Пусть дом — развалина, а кухню отремонтировал незнакомый парень с дурным характером, но все-таки — мое.
Три тарелки. Три кружки. Оладьи горкой посередине. Рядом плошка с давлеными ягодами и маленький горшочек меда. Блюдо с подрумяненной бужениной и хрустящими гренками. Кувшин со взваром, от которого поднимался тонкий мятный пар.
Я оглядела стол, уперла руки в бока и с чувством глубокого удовлетворения кивнула. Хорошо. Даже красиво. Пожалуй, Улька выползет на запах сама, а вот хранителя чужих карманов придется искать.
К счастью, он не прятался, а чем-то гремел на втором этаже. Уже рассвело, и солнечный свет заливал все комнаты и кособокую, разбитую лестницу.
Я, аккуратно ступая, поднялась наверх. Лестница подо мной скрипела, но уже как-то по-другому — не жалобно, а скорее предупредительно, словно живая. Вторая ступенька сверху и вовсе оказалась новой, свежеструганной — белела непокрытым деревом среди своих потемневших от времени сестер.
Дмитр громил большую спальню. Из-за приоткрытой двери доносился громкий стук. Я заглянула в щель и замерла.
Комната напоминала мастерскую безумного плотника, в которой инструменты взбунтовались против хозяина. Десятка два разных предметов: доски, брусья, рейки — висели в воздухе, медленно покачиваясь. Каждый окутывало тусклое янтарное свечение. Мельчайшие опилки и древесная пыль клубились в солнечных лучах, превращая воздух в золотистый туман.
Дмитр стоял посреди этого хаоса, расставив ноги для устойчивости. С напряженной спиной и поднятыми вверх руками с растопыренными пальцами. Вот он повел правой ладонью вверх, и длинная доска послушно поднялась к потолку, развернулась, точно подгоняя себя к проему в перекрытии, и с глухим щелчком встала на место.
Я сунула голову в комнату и обнаружила, что потолок уже был сложен почти наполовину. Доски плотно прилегали друг к другу, а по стыкам медленно гасло то же янтарное свечение.
Я невольно перевела взгляд на Дмитра. Волосы у него взмокли и прилипли к вискам, на шее блестели капли пота. Рубашка потемнела на спине. Да уж, ремонт — это не завтрак приготовить.
Хранитель взмахнул левой рукой, управляя сразу тремя досками. Движения его рук напоминали работу дирижера, только вместо музыки из-под пальцев рождался дом. Каждый жест — точный, выверенный, и вслед за ним дерево двигалось, поворачивалось, находило свое место.
Не знаю, сколько я любовалась происходящим, когда в голову пришла мысль, что таращиться на вспотевшего парня из-за двери вообще-то не очень прилично.
— Там завтрак... — начала я, толкнув дверь.
И тут же втянула голову в плечи.
На меня обрушился грохот, словно кто-то опрокинул телегу с дровами. Все левитирующие предметы разом рухнули на пол. Доска задела плечо Дмитра, молоток угодил ему по ноге, а круглое длинное бревно прокатилось через всю комнату и замерло рядом со мной, намекая, что мне здесь не рады.
— …Готов, — договорила я совсем шепотом.
Дмитр бросил на меня сердитый взгляд. Осмотрел плечо. Фыркнул что-то неразборчивое. Я думала, он вытолкает меня за дверь, но вместо этого он первым пошел на выход.
На кухне уже уплетала оладьи Улька. Дмитр хмуро прошел мимо нее к хладнику. Достал оттуда мешок с замороженной фасолью и положил его себе на плечо. А потом уселся за стол и выгреб на тарелку почти всю ветчину.
Мы с Улькой переглянулись и поспешили скрыть улыбки.
Я взяла последний кусок ветчины и гренку. Села. И сказала:
— Меня зовут Олеся. Это моя младшая сестра, Ульяна. Мы приехали из столицы, а там жили в приюте святой Марии. Никакого наследства мы не ждали, так что совершенно не знаем, что с ним делать.
Дмитр поднял на меня угрюмый взгляд. Дожевал ветчину и сказал:
— Я помогу.
— Будешь нашим братом? — звонко предложила Улька.
— Твоим — точно буду. — Взгляд хранителя чуть потеплел. — А вот ей, — он ткнул в мою сторону вилкой, — придется еще поработать над собой. ДО братания.
Глава 3. Предназначение
Посуду после завтрака кинулась мыть Улька.
Дмитр сидел за столом, подперев щеку кулаком, и глядел на нее, будто хотел сказать: как прекрасно смотреть на то, как работает другой человек.
Фасоль на его плече потекла, но неудобства от этого Дмитр не выказывал. Вздохнув, я сама сняла мешочек и отнесла в раковину: пусть размораживается, суп приготовлю. А на лужу у стула бросила тряпку.
— Не ожидал, что вы совсем ничего не знаете, — сказал Дмитр, когда я, налив себе вторую чашку взвара, уселась напротив него. — Но зато стало понятно, почему привязки с домом не случилось, когда вы в него зашли.
— Привязки? — встрепенулась Улька, повернувшись к нам. — Это как?
— Понимаешь, сестра… — чуть насмешливо протянул Дмитр. — Это не просто дом. Это дом-предназначение.
Улька всплеснула мокрыми руками, забрызгав все вокруг водой и мыльной пеной, но даже не заметила этого.
— Как это — предназначение? — спросила она.
На истории магии нам рассказывали о таких домах, но я мало что запомнила. Они были настолько редким явлением, сотворенным сильными волшебниками, что я и не предполагала когда-либо в принципе увидеть подобный дом. Что уж говорить о том, чтобы получить его в наследство.
От Улькиного вопроса Дмитр погрустнел еще сильнее, провел ладонью по волосам, ероша их.
— Дом-предназначение — это дом, созданный для какой-то одной-единственной функции. И чтобы привязка с таким домом состоялась, хозяйка должна не просто владеть им по документам. Она должна сознательно согласиться принять функцию такого дома, согласиться взять на себя обязательства выполнять ее.
— Прекрасно, — вырвалось у меня.
— А какая функция у этого дома? — Улька отставила мокрую тарелку в сторону и подсела к столу.
— Он уникальный, — окончательно сник Дмитр.
— То есть его функция никому не нужна, я ведь правильно понимаю? — спросила я.
Ну конечно! Как можно было поверить в то, что нам достался подарок! Это всего лишь очередная обуза, и, видимо, придется сейчас быстрее решать, что с ней делать.
Дом, словно уловив мое настроение, грустно вздохнул. Улька почувствовала это и пнула меня под столом ногой.
— То, для чего предназначен этот дом, действительно в Руссии не распространено, — сказал после длительной паузы Дмитр. — Но ваша тетушка, Анна Петровна, вместе с моим отцом были в других мирах и видели, как популярно это там… В общем, отец создал этот дом для Анны Петровны.
— Ты сын нашей тетушки? — спросила я, с интересом разглядывая Дмитра.
Ни одной черточки, которая бы выдавала в нем родство с нами, в лице хранителя не было.
— Нет, — покачал он головой. — Мой отец был вдовцом, когда встретил Анну. Он умер от магического истощения почти сразу, как сделал этот дом. Не понял, что создание предназначения забирает больше сил, чем обычная магия. А Анна после его смерти решила, что ей больно оставаться тут без него, и уехала. Поэтому дом на долгие годы остался без хозяйки.
— Наша тетка бросила тебя одного? — прошептала Улька.
— Выбора не было, — равнодушно ответил Дмитр. — Я пытался помочь отцу, когда ему стало плохо, и вмешался своей магией в плетение предназначения. Дом принял меня и привязал к карману. Я не могу покинуть это место, из кармана могу попасть лишь сюда, ну еще немного пройтись по улице, например, сходить к булочнику. Дальше поводок натягивается.
— Сколько тебе было лет, когда это случилось? — продолжала допрашивать Улька.
Мне эти вопросы казались бестактными, но Дмитру, наверное, стоило выговориться. Рассказать кому-то свою историю. В конце концов, не захочет отвечать, так и скажет.
— Восемь, — помедлив, ответил Дмитр.
— А мне четыре, когда умерли родители, — поделилась Улька. — Но у меня была вот она, хоть и вредная, но сестра. И жили мы в приюте, где о нас заботились. А ты, получается, жил один?
— Анна какое-то время оставалась со мной. Но не в доме, а в кармане.
— А сейчас тебе сколько? — продолжала допрос Улька.
— Двадцать шесть. Я большой мальчик, сестренка. — Дмитр ухмыльнулся и подмигнул ей. — Жалеть меня не надо.
— А мне двенадцать, — задрав нос, сообщила Улька. — А Олесе двадцать один.
— Ясно. — Дмитр посмотрел на меня в упор. — Тебе нужно решить, что делать с домом. Я смогу его отремонтировать, но полноценно дух проснется только после того, как произойдет привязка.
— Так в чем предназначение этого дома? — спросила я.
— Это кофейная лавка, — сказал Дмитр.
И я захохотала. Ну точно, злая насмешка судьбы. Кофейная лавка!
Аж слезы выступили на глаза. Кому в Руссии нужна кофейная лавка? Этот странный горький напиток привозили ко двору. Родители еще были живы, и мне удалось попробовать глоток — лютая гадость, и, естественно, у нас он не прижился.
— Мой отец и Анна верили в это предназначение. Они пробовали кофе в других мирах и привезли книгу с рецептами разных кофейных напитков. Правда, Анна говорила, что использовать эти рецепты не обязательно, магия дома подскажет, какие ингредиенты подойдут, но как букварь для начинающих книга вполне сгодится.
Я с трудом заставила себя перестать смеяться, стерла рукавом слезы с лица. Как же мне было себя жалко! Мы с Улькой снова оказались у разбитого корыта.
— Я ничего не знаю про кофе, Дмитр, кроме того, что это — полнейшая гадость, которая не прижилась в Руссии. Мне очень жаль, правда. Но я не смогу взять на себя такое предназначение.
— Олеся! — всплеснула руками Улька, вскакивая. — Ты что?! Мы не можем бросить тут Дмитра одного! И дом бросить не можем. Мы все сироты, а главное правило сирот какое? Объединиться!
— Уля, кофе в Руссии не продается. На что мы будем жить? Нам нужна еда, одежда, образование для тебя!
— Не нужно мне никакое образование, — надулась Улька. — А еду нам Дмитр принесет, да ведь?
Она с надеждой уставилась на хранителя.
— Уль… — Я покачала головой.
— Понятно. — Дмитр встал, стукнул себя ладонями по бедрам. — Дом я вам все-таки отремонтирую, живите.
Он ушел, и уже через минуту сверху раздался стук.
— Мы должны взять дом себе, — с нажимом произнесла Улька. — Он нуждается в нас! Так рад нам! Олеся, ты не можешь его бросить.
— Иди сюда. — Я встала и вытянула руки, чтобы обнять сестренку. — Уля, ты же понимаешь, что всех спасти нельзя?
Она сжалась в комочек в моих объятиях, а мне подумалось: какая она еще маленькая и хрупкая.
— Сейчас нам нужно спасти себя, — сказала я, обнимая ее крепче. — А когда сможем твердо стоять на ногах, тогда подумаем про дом и его предназначение.
Улька всхлипнула, вывернулась из объятий и вернулась к раковине мыть посуду.
А потом сбежала из кухни и, судя по скрипу лестницы, пошла к Дмитру.
Я допила взвар и оглядела кухню. Предназначения предназначениями, но нам нужен обед и ужин. Да и про завтрак можно подумать заранее.
Фасоль уже таяла в раковине, что же выбрать еще?
От разговора с Дмитром и Улькиных всхлипов внутри все перекрутилось в тугой узел, готовка хоть немного отвлечет от грустных размышлений.
Я заглянула в хладник, обозрела тяжеленный кусок говядины на кости, рядом с которым лежал еще один, поменьше, темно-красный на срезе. Морковь, лук, пара бледных крепеньких реп. Пучок укропа, уже чуть привядший. Яйца, молоко, масло. Крупы в шкафчике — гречка и пшено. Мука.
Я прикрыла дверцу хладника, прислонилась к нему спиной и уставилась в потолок. Итак. Фасоль уже оттаивает. Суп сделаю на говяжьей кости, с морковью и луком. Дело это не быстрое, одну только кость надо вываривать часа полтора, не меньше, зато и варится она сама по себе. Вот и поставлю ее первым делом. Хлеба нормального нет, и денег, чтобы его купить, жалко, но есть же мука, напеку лепешек. Быстро, просто и к супу то, что надо.
На ужин пусть будет тушеное мясо: на него пойдет кусок без кости. Его надо будет обжарить, сложить в горшок с репой и морковью, залить и оставить в духовке до вечера. К вечеру мясо размякнет, овощи напитаются соком, и получится густое ароматное варево. Лепешки и сюда прекрасно подойдут.
А на завтра сделаю заливной пирог. Яйца, укроп, сметана есть. Тесто сделать просто, а остывший он будет даже вкуснее, чем горячий. Останется порезать, и завтрак готов без возни.
Я оттолкнулась от хладника, закатала рукава и потянулась за кастрюлей.
Ополоснула кость, положила в большую чугунную кастрюлю, которую обнаружила в нижнем шкафу. Залила холодной водой доверху и поставила на дальний диск. Коснулась плиты ладонью, и голубая нить уже привычно обежала край. Я провела пальцем вдоль диска, убавляя жар, пока свечение не стало едва заметным. Пусть закипает медленно, спешить некуда.
Пока вода нагревалась, я почистила морковь и луковицу. Нож оказался острый до неприличия, полоснул морковку так, что она хрустнула и развалилась ровно надвое. Одну морковину и половину луковицы я отложила целиком — пойдут в бульон. Остальное нарезала: морковь — кружочками, лук — мелко. Это понадобится потом, когда мясо сварится.
Вода в кастрюле наконец закипела, и я сунула в кастрюлю кость. Подождала, пока на поверхности не появится серая рыхлая пена, сняла ее и выбросила в раковину. Подождала. Сняла еще. И еще. Как только бульон посветлел, бросила целую морковку, половинку луковицы для цвета прямо в шелухе, лавровый лист, пару горошин перца и накрыла крышкой, оставив щель в палец.
Все. Теперь часа полтора можно о бульоне не вспоминать.
Я переключилась на мясо для ужина. Вымыла кусок без кости, крупно нарезала. Если делать мельче, то мясо к вечеру развалится в кашу, а хотелось, чтобы оно оставалось мягкими кусками.
Разогрела чугунную сковороду, на которой утром жарила буженину, плеснула на нее масла. Когда оно пошло легким дымком, выложила мясо.
Обжаривала не торопясь, переворачивая каждый кусочек, пока не возьмется со всех сторон плотной темной корочкой. Не для вкуса даже, а чтобы сок внутри остался и не вытек при тушении.
Обжаренные куски переложила в глиняный пузатый горшок, с маленькими ручками по бокам. Следом в сковороду, в оставшийся от мяса жир, высыпала нарезанный лук. Он сразу зашкварчал, впитывая все, что осталось на чугуне: мясной сок, масло, пригоревшие крупинки. Я помешивала его, пока он не обмяк и не начал золотиться. Добавила морковные кружочки, перемешала. Подержала еще минуты три, пока морковь не стала чуть мягче.
Репу я чистила, снова вернувшись мыслями к нашей ситуации. Нет, ну надо же, кофейная лавка! В Руссии. Нас трое: я, ребенок и парень, привязанный к дому магическим поводком. И мы, значит, должны торговать горьким пойлом, которое никому не нужно. Блестящий план, тетушка Анна. Просто блестящий. Сама-то сбежала от этого дома…
Репа под ножом разлеталась на ровные кубики. Я ссыпала их в горшок к мясу, туда же отправила лук с морковью, бросила веточку чабреца, посолила, залила горячей водой — не до краев, а чтобы мясо было прикрыто. Накрыла крышкой и сунула в духовку.
С духовкой пришлось повозиться, она отозвалась не сразу. Я положила ладонь на дверцу, подождала. Ничего. Положила обе ладони, слегка подтолкнула магией. Внутри что-то щелкнуло, и по контуру дверцы побежала все та же голубая нить, только тоньше и бледнее. Я приоткрыла дверцу, и изнутри сразу потянуло сухим теплом. Задвинула горшок поглубже и мысленно попросила духовку не усердствовать. Не знаю, поняла ли она, но вроде нить чуть померкла. Будем считать, что поняла.
Так. Суп варится. Мясо томится. Руки свободны, голова — нет.
Лепешки. Они займут и руки, и голову, потому что тесто мне дается сложнее.
Я высыпала муку горкой прямо на новый, приятно прохладный стол. Сделала в горке углубление, вбила в него яйцо, плеснула молока, бросила щепотку соли и кусочек масла. Начала замешивать, сгребая муку с краев к центру.
Вообще-то тесто для лепешек, конечно, простое, послушное. Не то что дрожжевое, с которым как с капризным ребенком: и теплое место ему найди, и не трогай. Здесь все просто: месишь — получаешь. Я мяла его, складывала, снова мяла. Под ладонями оно становилось все более упругим, а когда перестало липнуть и стало пружинить под пальцами, я разделила его на шесть частей и раскатала каждую в круглую лепешку толщиной в мизинец. Сковороду разогрела сухую без масла. Лепешка легла на чугун и почти сразу начала вздуваться пузырями. Я ее перевернула. Улыбнулась светло-коричневым, как веснушки, пятнам. Готовую лепешку выложила на тарелку, накрыла ее полотенцем и взялась за следующую.
Шесть лепешек. Хватит на обед и ужин.
Теперь можно и пирог сделать.
Четыре яйца я сварила в маленьком ковшике. Пока они булькали, приготовила заливку: два яйца разбила в миску, бросила туда ложку сметаны, муки и щепотку соли. Размешала до текучего, чуть гуще блинного, состояния. Вареные яйца остудила под холодной водой, почистила, нарезала кружочками. Укроп покрошила мелко, растерла в пальцах — сразу пахнуло летом и огородом.
Нашла жестяную форму, смазала маслом. Выложила дно яичными кружочками, присыпала укропом, залила тестом. Поверхность разровняла ложкой и отправила в духовку, подвинув горшок с мясом. Пирогу много не надо — поднимется, зарумянится, и готово.
Я вытерла руки, оперлась о край стола и прислушалась. Наверху стучал Дмитр — ритмично, размеренно, будто метроном. В кастрюле побулькивал бульон, наполняя кухню густым мясным духом. Из духовки тянуло укропом и топленым жиром. Красота!
Суп пора было заканчивать. Я подняла крышку. Бульон был прозрачным, золотистым. Я вытащила разварившуюся морковку и луковицу, без жалости их выбросила. Мясо сняла с кости, разобрала на волокна и вернула в кастрюлю, а кость тоже выбросила. Фасоль к этому времени полностью оттаяла — я промыла ее и высыпала в бульон. Следом — нарезанную утром морковь. Подождала минут десять, пока морковь не стала мягкой, попробовала бульон. Соль, перец. Еще соль. Вот теперь хорошо: густой, наваристый, с разваренными фасолинами и кусочками мяса.
Я налила остатки утреннего взвара в кружку, села за стол и обхватила кружку ладонями. В кухне уютно пахло едой. За окном по улице прогрохотала телега. Со второго этажа доносился негромкий Улькин голос — видимо, она болтала с Дмитром, пока тот работал.
За все время, что я крутилась на кухне, я не поменяла решение. Принять предназначение мы с сестрой сейчас никак не могли. Наверное, можно попробовать найти покупателя на этот дом. Возможно, кому-то авантюра с кофейней придется по вкусу.
На лестнице раздался топот, и Улька почти ввалилась в кухню.
— Ух, как пахнет! — обрадовалась она и громко заорала: — Дмитр, иди обедать!
Ели мы молча. После обеда я планировала прогуляться по улице, познакомиться с соседями и, может быть, дать объявление о продаже дома. Но Дмитр после того, как отнес свою посуду в раковину, внезапно предложил:
— Хотите, карман покажу?
— Конечно! — взвизгнула Улька.
— Олеся? — Дмитр выжидательно смотрел на меня.
— Покажи, — после небольшой паузы согласилась я. Когда еще удастся посмотреть на такую магию вживую? — Но на мое решение это никак не повлияет.
Улька вздохнула, Дмитр грустно улыбнулся и кивнул в сторону двери, ведущей во внутренний двор.
— Смотрите, девочки, — сказал он, — если просто открыть дверь, то у вас тут садик, я укроп посадил, петрушку, лук и морковь.
Дмитр распахнул дверь, показывая небольшой огородик и скамейку у забора.
— А если вы активируете вот это плетение, — он снова закрыл дверь, провел рукой напротив ручки, и она вспыхнула ярким зеленым светом, — то попадете в карман.
Он толкнул дверь, шагнул наружу и пригласил нас следовать за собой. Но даже еще не выйдя за порог, мы с Улькой ахнули и замерли, не веря своим глазам.
Глава 4. Карман
Прямо от двери вниз сбегал пологий склон холма, и везде, куда хватало глаз, тянулись ровные ряды невысоких темно-зеленых кустов. Они покрывали холм сплошь, как стежки на покрывале, спускались к подножию, взбегали на соседний склон, перетекали на следующий — и так до самого горизонта, где холмы один за другим таяли в золотистой вечерней дымке.
Солнце садилось. Огромное, оранжево-красное, оно висело низко над дальней грядой холмов и заливало все вокруг тяжелым медовым светом. В низинах между склонами стелился туман, невесомый, шелковистый, насквозь прошитый закатными лучами. Он путался в рядах кустов, обтекал редкие высокие деревья с раскидистыми кронами и тянулся вверх ленивыми золотистыми языками, отчего казалось, что холмы дышат.
— Тут вечер, — прошептала Улька.
— Карман живет по своему времени, — кивнул Дмитр, уже спустившийся с невысокого, в две ступеньки, крыльца на утоптанную тропинку.
— Это все... кофе? — Я обвела рукой горизонт.
— Кофе, — подтвердил он.
Вокруг стояла такая тишина, что я слышала собственное дыхание. Ни ветра, ни птиц, лишь далекий, едва уловимый стрекот каких-то здешних насекомых.
Улька первой скатилась с крыльца, подбежала к ближайшему кусту и присела перед ним на корточки.
— Олеся, потрогай!
Я спустилась, подошла. Листья у кофейных кустов оказались плотные, кожистые, с глянцевым блеском, словно натертые воском. По краям они были чуть волнистые, с заостренным кончиком. Я провела пальцем по листу, удивляясь, какой он гладкий.

