Вой и кости

На этом сюрпризы не закончились. Ещё на подъезде к дому виднелась серая полоска дыма.

Роман не скрывал удивления, когда переступал порог и поставил коробку с документами на стол. В этом доме не разводили огня с самого заезда, когда Серёже едва исполнилось двенадцать лет. Волчонок не мог переносить ни запаха, ни треска огня. Камин было решено просто заделать.

Сейчас же отодранные панели лежали на крыльце и ржавели под дождём. В камине трещал огонь. На полу полукруглые следы от ножек дивана — мебель развернули, чтобы можно было насладиться теплом и пляской пламени. На самом диване спал Лёва, укрытый пледом.

Вдоль стен — ящики и коробки с летними вещами, детскими коньками, лыжными ботинками, костылём, самодельными воздушными змеями и старыми вещами. Детство Серёжи пронеслось перед глазами: каждая ссадина, каждое сокровище, оскал, смех, злобное топание и хлопанье дверьми, после чего приходилось менять петли.

Под ногами — карты и шашки. Игральной доски не было. Роман тепло улыбнулся, вспоминая, как учил играть Серёжу в покер. Вместо фишек разного номинала были простые шашки, выданные на почте вместо сдачи.

Роман наклонился, чтобы убрать колоду и ничего не потерять, в нос ударил резкий запах лака. Вдруг бревно в камине рухнуло, выбив сноп искр.

Лёва открыл глаза и приподнялся на локте. Первые пару мгновений надо привыкнуть. Память медленно восстановила весь прошедший день. Лёва поджал ноги, Роман подсел к племяннику.

— Мы наведём порядок. Просто не было сил.

— Почему от тебя так пахнет? — спросил Роман.

— Мы красили. Ну, он красил, я просто лаком, — и Лёва показал жестом, как распылял краскопультом лак.

— Чья это была идея?

— Его. Мне было не по себе сидеть без дела, и он показал мне, что работает над перилами для Кудрявцевых.

Роман всё шире расплывался в улыбке с каждым словом племянника.

— Где твоя одежда? — вдруг поинтересовался дядя.

Лёва опустил взгляд, сам только сейчас вспомнив, во что одет.

— Я не догадался её снять и заляпал краской. Боюсь, это уже не отстирается. Серый дал мне что-то из старых вещей.

— Мы и это уберём! — предупредил Лёва, оглядывая оставленный бардак.

«Серёжа достал эти вещи? Дал их увидеть кому-то, кроме меня?» — не верил Роман.

— Не страшно. Я поищу в своём шкафу. Думаю, у меня есть кое-что для тебя.

— Спасибо, — благодарно кивнул Лёва.

— Я не только про одежду.

Дядя поднялся, дошёл до стола и открыл коробку. Лёва проследил за ним и, едва увидев очертания коробки в полумраке, сбросил плед, подскочил на ноги и быстро подбежал к нему.

Вместе они вынесли документы на свет, сели на диване.

— Я поискал про Аню у одного хорошего знакомого, — пояснил Роман, когда Лёва растерянно хватался то за один листок, то за другой. Каждая следующая страница проносилась всё быстрее, внимание рассеивалось, сердце билось сильнее.

— Что-то нашёл? — прямо спросил Лёва, когда пришло осознание реального объёма досье.

В глазах дяди бледно мерцали горечь и сожаление, но вместе с тем — надежда.

— Я боюсь, наша единственная зацепка — это твои чувства, — честно признался Роман. — Когда ты последний раз с ней говорил?

— Две недели назад. Даже чуть больше, — ответил Лёва, сведя брови.

— Как она выглядела? Что тебя заставило сорваться, ехать через полстраны к незнакомцам, чтобы просить помощи? Не спеши с ответом. Ты сильно рисковал. Можешь сейчас сказать, почему?

Лёва глубоко вздохнул, стараясь вспомнить как можно больше деталей. Как можно больше оттенков, линий. Мимолётная встреча в парке. Не обернулась на имя, но когда завидела брата в толпе, что-то случилось. Её глаза застыли. Холодный огонь пронзил Лёву насквозь. Они обменялись пустыми и бессмысленными фразами. Как будто какая-то незримая сила схватила за горло и не давала воздуха вымолвить ни одного живого и важного слова.

— Ну пока, — ответила она, и у Лёвы не было сил следовать за ней.

Когда она скрылась из виду, остывшая кровь снова хлынула. Сердце нормально забилось.

— Жгут, — ответил Лёва, сжав кулаки.

К горькому неудовольствию, он заметил, что снова от тревоги сдирает заусенец.

— Не знаю, как описать, но я чувствовал, что что-то стягивает кровь. На руках, ногах. Виски стучат…

Как будто Лёва хотел ещё что-то сказать, но мысль сорвалась и скрылась на глубине. Он лишь беспомощно развёл руками.

— Хорошо, — после терпеливого ожидания ответил Роман. — Мы будем работать над этим. Обещаю.

— Спасибо, дядя.

Роман уверенно кивнул, похлопав племянника по плечу. Лёва наконец-то ощутил, что не один. Даже если и сходит с ума, он не один.

— Где Серый? — вдруг спросил Роман.

— Не знаю… — удивлённо огляделся Лёва.

Огонь в камине всё ещё горел. Языки снова и снова сменяли друг друга.

«Он бы не оставил огонь без присмотра…» — подумал Роман и обратился к племяннику.

— Ляжешь тут или пойдёшь к себе?

— Наверх пойду. Не хочу вам тут мешать, — ответил Лёва.

— Если бы ты нам мешал, я бы не поднимал связи из прошлой жизни. А Серый — не разбирал бы стену дома.

Лёва улыбнулся сказанному дяди.

— Спасибо вам за всё.

С этими словами он ушёл наверх.

Роман с особой любовью обвёл взглядом беспорядок.

Закрыть. Спрятать. Забиться. Под землёй, в глуши, где угодно, зарыться с головой на всю жизнь. Этого Роман больше всего боялся, когда ждал Серого в одиночестве на крыльце. Что он запрячется так глубоко в себе, что однажды не сможет выбраться. Или не захочет.

Роман потушил костёр.

«Можешь идти. Тебя ничто не держит»

Серый сидел в Гнезде, высунувшись на улицу, и ловил крупные капли, которые падали на голову с листьев дерева. Дождь должен был помочь заглушить мысли, смыть неясную тревогу, но он всего лишь намочил волосы и больше не спасал. Серый залез обратно в домик и отряхнулся от воды. Вот бы так же можно было вытряхнуть из головы всё лишнее и избавиться от этого, как от мусора. Серый обернулся на бардак в комнате и устало вздохнул, прикрывая глаза.

Это всё из-за Лёвы, даже в Гнезде всё перевернуто кверху дном из-за него, что уж говорить об остальном. Слишком много всего произошло за последние дни, чтобы сейчас сидеть и пытаться распутывать этот клубок в поисках момента, когда всё изменилось. Лёва с первой встречи появился и дал понять, что с его приездом всё станет сложно и шумно. Это раздражало и должно было раздражать до сих пор, только почему-то теперь привычная тишина Гнезда казалась слишком пустой.

Лёвы было слишком много, он то путался под ногами, то лез куда не требовалось, настырно втиснулся в размеренную жизнь Серого, разворошив всё напрочь. И больше всего пугали не внезапные перемены, а странное желание, чтобы так продолжалось и дальше. Серый должен стоять на своём в намерении спровадить Лёву обратно в город, а не загораться азартом и интересом, что ещё нового принесёт с собой цыпленок.

Весь из себя непонятный и временами слишком настырный. Серый был уверен, что видит его насквозь, а Лёва, как оказалось, умел удивлять. До сих пор в голове не укладывалось, как после всего произошедшего в лесу он заступился перед Владом и не сбежал после встречи со Зверем. Может, просто глупый и не понимает всего, и это всё куда правильнее, чем прочие объяснения, которые Серый не хотел искать сейчас. Уголки дрогнули улыбкой, но Серый тут же взял себя в руки. Лучше бы Лёва сбежал. Так было бы проще.

Дождь затихал, а спокойнее всё никак не становилось. Вероятно, не стоило сбегать, ведь с появлением Лёвы все старые привычки переставали работать, а новые Серый не успевал находить. Он сам усмехнулся нелепой мысли, что лучше бы остался дома и перетерпел запах костра, потому что Гнездо и дождь сегодня были совершенно не тем, что нужно.

Серый невольно бросил взгляд на кривую засечку, оставленную Лёвой, и нахмурился от давящего ощущения внутри.

«Он сказал, что мы семья…»

…

Дождь прошёл. Бледный свет зари пробивался сквозь щель в тяжёлых занавесках.

Открыв глаза, Лёва не сразу понял, что именно его разбудило. Тихо и спокойно. Несколько раз перевернулся с боку на бок. Почему-то сон не шёл.

Лёва привстал в кровати, протёр глаза, потянулся, разминая лопатки. Спина болела от вчерашнего курса молодого маляра.

Рука сама потянулась к телефону. Первое и единственное уведомление на экране обдало лютым холодом.

Пропущенный: Аня

«Нет, нет, нет!»

Всего семь минут назад.

«Неужели я спал так крепко, что пропустил… Нет, нет, не может быть, ну же, давай!»

Звонок, но ничего в ответ. Даже гудков. Сеть пропала.

Лёва наспех оделся, спустился по лестнице, пару раз оступившись на лестнице, врезавшись мизинцем о перила, и выбежал из дома на крыльцо, спешно обувшись уже на улице.

Сигнал слабый, но есть. К дороге немного усилился.

«Ну же, ну же!» — умолял Лёва, идя по обочине быстрым шагом, и снова набрал.

Лёва продолжал идти вперёд, с неистовой жадностью вслушиваясь в мучительно протяжные гудки.

Сердце бешено колотилось. Появившаяся ниточка надежды тугой леской опутала всё тело, с ног до головы.

Время размывалось. Лёва не знал, сколько он уже брёл по дороге. Главное — не сходить с большой дороги, тогда и не заблудишься.

Спуск дался проще. Звонок иногда обрывался, и Лёва набирал заново. Утренний холодный воздух наполнял грудь, придавал сил. Солнце медленно просыпалось, подглядывало сквозь редеющую чащу. Второе дыхание как раз пришло к выходу на пологий берег озера.

Сухая прибрежная поросль уходила в воду. Старый причал молчаливо берёг деревянную весельную лодку. Прямо на воде стоял двухэтажный дом из кирпича, с двускатной железной крышей. Утро особенно щедро разыгралось на стальных листах — аж резало глаза. К дому вёл деревянный мостик.

Лёва снова набрал номер, и когда отчаяние уже стояло на пороге, что-то заиграло внутри дома. Лёва прислушался и не сразу поверил. Тихое утро у озера, беззвучный лес, далёкий одинокий всплеск и скрипка. Шостакович: Струнный квартет 8 до минор, сочинение 110. Любимая композиция Ани, которая стояла на звонке.

— Ань? — крикнул Лёва, забегая по мостику к дому и заглядывая в окна.

Музыка играла всё громче, спираль закручивалась. Вихрь кружил, вёл, метал из стороны в сторону. Лёва постучал в дверь, подёргал ручку, но никто не открыл. Он обошёл дом, заглядывая в окна сквозь ажурные занавески.

Тихо выругавшись, Лёва отступил назад, пытаясь оглядеть дом со всех сторон. Должен быть способ попасть внутрь. Шаг за шагом Горюнов двигался спиной, отходя по причалу, и стоило обернуться через плечо — сердце замерло.

Аня.

Она стояла в белом кашемировом джемпере, длинной замшевой светлой куртке, бежевых брюках с высокой талией, кожаном ремне и удобных ботинках. На плечо спускалась коса, распушившиеся пряди горели на утренней заре.

— Ты тут? Почему? — спросил Лёва, боясь пошевелиться, сдвинуться с места.

— Телефон заряжается в доме, — она кивнула за спину Лёве. — Я звонила, но ты не ответил.

— Прости, я, наверное, так глубоко спал… — Лёва потёр лоб. — Прости, последние деньки выдались такими трудными…

— И у меня, — с мягкой улыбкой ответила сестра.

Лёва раскрыл было рот, но, растерявшись, не мог подобрать слов. Видеть её здесь, сейчас казалось абсолютно невозможным, невероятным чудом. Но если Лёва чему-то и научился за эти пару дней в Черторогово, так это тому, что чудеса бывают.

— Пошли со мной, к дяде? — предложил Лёва.

— Считаешь, там безопасно? — спросила Аня.

Холод и скепсис в голосе смутили и встревожили.

— О чём ты? — не понимал Лёва.

Аня перевела взгляд на озеро, на далёкий горизонт. О чём бы ни мечтала, мысли окрасились тоской. Она не сразу заговорила. Как будто взвешивала правду, которую ей не хочется говорить, а брату не хочется слышать. Аня подняла пронзительный холодный взгляд.

— Он же просто использует тебя, как ты этого не видишь? — произнесла она. — Ты думаешь, он ищет для тебя информацию? Узнал что-то новое, может? А вот он с твоей помощью — да, ещё как.

— Он дал мне «Тёмный мир», — возразил Лёва.

Брови нахмурились ещё сильнее.

— Если бы Рома заботился о тебе, «Тёмный мир» лежал бы у тебя под подушкой на следующий же день рождения, после того, как тебе ввели кровь неведомой дикой твари. Чтобы ты знал, с чем придётся столкнуться. Чтобы был готов. Рома латает дыры, и успешно, не спорю. Но не более того. Пока что ты ему нужен. Поэтому он держит на цепи свою собаку, не даёт тебя разорвать. Сейчас всё хорошо, вы играете в семью. Как долго ты будешь ему полезен? Что случится, когда твой дар стихнет, и души перестанут отвечать на твой зов, как и ты перестанешь внимать видениям из мира грёз?

— Что ты хочешь сказать?

— Кого из нас двоих по-настоящему стоит спасать? — спросила Аня, приподнимая голову.

Во взгляде горели требовательность и гордость.

— Меня? — Лёва пытался угадать её мысли.

Всё внутри противилось, и сердце никак не соглашалось с этими жуткими словами.

Взгляд Ани смягчился.

— Нас обоих, — заботливо ответила она и сделала шаг навстречу. — Спасибо, что не опускал руки. Единственный из всей семьи.

Едва Лёва хотел было высказать все сотни вопросов, которые толпились в голове, наступая друг на друга, как крысы в западне, но прикосновение оборвало всё. Аня взяла его за руку. Кожа сестры оказалась холодной и липкой от пота, по запястью плыли синие линии. Что-то было жуткое в их рисунке, как будто ветви больного дерева, которое тянется к небу, на которое уже никогда не выйдет солнце.

— Прошу, поехали со мной! — прошептала она, подводя Лёву к краю причала. — Видишь, там?

На горизонте белело пятно. Крохотный проблеск некой могучей колоссальной громады. Образ тонул в дымке, в засвеченном утреннем тумане, и как бы ни напрягал глаза, всё равно больше не увидеть.

— Огинская гидроэлектростанция. Объект администрации. Отвези меня туда. Оказавшись на той стороне, прислушайся к своему сердцу. Если захочешь — вернёшься к своему Роме. К его тайнам, костям, к его чудовищам, которых он приручает и натаскивает служить себе.

— Кто тебе это рассказал? Администрация? Нечисть? — Лёва вырвал руку. — Лёва, умоляю! Поехали со мной! Он проклял тебя и бросил, а ты продолжаешь его защищать, потому что получил какие-то крошки со стола? Какую-то книжонку, в которой — о, невероятно! — описан мир грёз и чудовищ? Очнись! Он опаснее любой твари «Тёмного мира». Я выбрала спасти себя. И честно, молюсь, чтобы ты выбрал то же самое.

Лёва держался за запястье. Прикосновение сестры оставило холодный след, как от прикосновения грибов после дождя.

— Ты заслужил узнать правду. Я не виню Рому за то, что он скрывает эту часть своей жизни. Боится быть раскрытым. Но если ты не сядешь со мной, если я сейчас уплыву одна, так и не поговорив с тобой, неужели ты не будешь винить себя?

Лёва стиснул губы. Поднял взгляд на сестру.

— Вдруг судьба нам не подарит второго шанса? — она протянула руку.

Во взгляде жалобно мерцал брошенный сиротский огонёк. Такой загорается в глазах существ, которым хватило сил переступить черту, но не хватило сил вынести того обрушившегося одиночества.

Лёва побоялся представить, что переживала Аня эти годы. Усталый взгляд поднялся на далёкий лучезарный объект, затем спустился на лодку.

— Я не могу ничего обещать, — ответил Лёва.

Он не стал дожидаться, чтобы сомнения утихли, а ступил в лодку вместе со всеми тревогами.

— Тебе и не нужно, — радостно ответила Аня.

Они отплыли от берега.

В первые же десять минут Лёва стал переживать, что неправильно гребёт — уж больно быстро забились руки. Какое-то время он списывал это на волнение, пытался расслабиться, брать вёсла по-другому, но упрямая усталость взяла верх.

Было безветренно. Тихая гладь. И всё равно мокрый холод пробирал, будто они вышли в настоящее море. Ноги окоченели, Лёва не чувствовал пальцев, когда попытался пошевелить ими. Холод слишком быстро расползался по телу. В следующую минуту Лёва не мог пошевелить и руками.

Взгляд помутнел, будто пересекали облако густого тумана. Образ, который говорил с ним на причале, растаял. Перед Лёвой в лодке сидел Павел Гурский в белом кашемировом джемпере, замшевой куртке, ботинках.

В горле встал ком, тревога пронзила всё тело. Руки, заведённые за спину, затекли. Запястья горели от пластиковых стяжек. Лёва пытался вспомнить ещё раз, как одевался, выходя из дома, но одни мысли об этом вызывали приступ тошноты.

Голова шла кругом. Воспоминания светлого утра меркли. Вместо него выступали пугающие полуночные образы.

На часах — четыре сорок семь. Ещё шёл октябрьский дождь. Лёва встал с кровати, открыл окно, вышел босой, в одних шортах и футболке на мокрый карниз. Ведомый жутким зовом, он слез по стене, упал в мягкую землю, поднялся, не дав ушибленному телу передышки.

Следующий час он брёл вдоль дороги, не чувствуя боли. Надежда из светлых грёз окрыляла, вела и вела до самого причала, где его уже ждал Павел Гурский. Прикосновение — и Лёва был обречён.

И вот они в лодке, посреди озера. Озноб и боль в ногах медленно просыпались вместе с рассудком. Яркий восход, игравший на безмятежной глади, тоже был иллюзией — солнце только-только лениво ворочалось в осеннем лесу. До рассвета оставалось ещё полчаса.

Лёва огляделся по сторонам, унимая дрожь. Станция возвышалась грозной неприступной громадиной. По стенам тянулись чёрные следы, прямо из расщелин росли деревья.

— Я не пойду на объект, — произнёс Лёва, стуча зубами от холода.

— Так мы до него и не доплывём, — улыбается Паша, осушая вёсла.

Плеск стекающей воды и тишина.

Лёва пытался взять себя в руки, сохранить контроль, понять, что же можно всё-таки сделать.

Вода. Бесконечная безмолвная вода. Какая-то часть души и разума уже канула, исчезла, скрылась в непроглядной тьме. Секунду назад сердце горело верой, а сейчас шипело, брошенное в топкое болото.

Когда Лёва набрался смелости взглянуть на Павла, тот встретил его стальным чёрным блеском.

Пистолет. На Лёву был направлен ствол.

Реальность задрожала.

— Прости! — заикаясь от ужаса, произнёс Лёва. — Я не хотел грубить, я…

— Ой как запел! — Павел широко улыбнулся.

Гурский потратил слишком много сил и терпения ради этой встречи. Ни к чему скрыть садистического удовольствия.

— Что ты хочешь? — не своим голосом спросил Лёва. — У меня есть деньги. Влияние, связи. Просто скажи, что ты хочешь? Паш, пожалуйста, не делай этого!

— Не знаю, дружок, не знаю, — протянул Гурский, разминая шею и встряхнув плечами. — Мне нравилось, как мы общались первое время. Ты был более открытый. С тобой, единственным из всей семейки, можно было поболтать. Но потом… Друг мой, ну к чему вся эта грубость? Что началось-то?

— Я был напуган! Я не хотел! — вырвалось у Лёвы.

Он задыхался от собственных слов.

— Из-за фотки? Но давай разберёмся: всё это… — Павел обвёл пистолетом лодку, озеро, туман, — …в том числе здесь, сейчас — из-за любимого дяди Ромы. Да, я следил за тобой — чего греха таить? Неприятно, но это же моя работа. Приехал такой весь из себя волшебный мальчик, всё-то он знает, чуть что, так он где-то рядом! Да уж больно любопытный. Конечно, друг мой, приглядывал за тобой. Я уверен, спроси я — ты был бы не против! На твоём месте много кто, наоборот, оценил бы заботу.

— Я ценю, правда! — выпалил Лёва, но резкий удар тут же пресёк.

Павел встряхнул рукой с пистолетом, стиснув зубы до скрипа.

— Ценит он, сучёныш, — процедил Гурский, глядя на Лёву.

Тот боялся поднять взгляд. Боялся пошевелиться, боялся дышать. С каждой секундой всё было хуже и хуже.

На глазах горели слёзы страха. Он тихо шмыгнул носом.

— Ох ты ж, да ну, серьёзно? Ты что там, уже разрыдался? — Павел приподнял светлую прядь, открывая лицо и стараясь заглянуть в глаза. — Я ж ещё даже не начал!

Лёва резко отвернулся, стараясь спрятаться, закрыться.

«Возьми себя в руки!» — твердил он себе. «Пока ты жив — не всё потеряно!»

Насилу Лёва пытался заставить себя в это поверить. Лёва вновь шмыгнул носом, поднял взгляд.

— Что ты хочешь? — он звучал настолько спокойно, насколько мог.

Павел не спешил с ответом. Изводящее молчание.

Пистолет. Ранний час. Подготовка.

Куда быстрее было бы вынести мозги на причале, выстрел свалить на самооборону от диких зверей. На забредших охотников или браконьеров.

«Он мог меня убить, пока я находился во сне. Зачем мы тут?» — судорожно соображал Лёва.

— До сих пор не понял? — спросил Павел, приподнимая лицо Лёвы стволом за подбородок. — Я хочу компании.

Лёва поборол позыв снова резко отвернуться. Лицо всё ещё горело от предыдущего удара. Гурский бил намного сильнее, чем можно было от него ожидать по внешнему виду.

Павел схватил Лёву за шиворот футболки, толкнул к краю лодки. Чуть сильнее движение — и они бы перевернулись.

Вновь чёрная глубина заглянула в душу.

— Сначала будет страшно, — произнёс Гурский, удерживая Лёву за затылок, — даже страшнее, чем тебе сейчас. Ты будешь уходить всё глубже, и в какой-то момент всё-таки придётся вдохнуть. Вот тут, когда вода наполнит лёгкие, будет жечь в груди. И тогда озеро предложит сделку. Я мог бы тебе по старой дружбе подсказать правильный ответ, но по опыту говорю: ты не будешь соображать. Всё, что в тебе есть, будет хвататься за это спасение, не задавая вопросов о цене. В такие минуты за жизнь, за ещё один глоток воздуха, за ещё один удар сердца цена никогда не будет слишком высокой.

— Что это значит? — не в силах поверить происходящему, пробормотал Лёва.

Зубы вновь стучали от страха.

— В смысле? Что непонятно? Ты будешь принадлежать озеру, — даже немного растерянно ответил Гурский.

— Я не хочу, — глотая слёзы, бросил Лёва.

— Я тоже не хотел, — с тихим сожалением вздохнул Гурский и потрепал Лёву по голове.

— Мы сможем помочь, — Лёва бросил умоляющий взгляд на Павла.

— Единственный, кому ты сейчас можешь помочь, — так это себе, — ответил Гурский. — Помни: чем сильнее сопротивляешься, тем будет хуже. Озеру нужны твои глаза. Видеть то, что видишь ты, чувствовать то, что чувствуешь ты. Так или иначе ты дашь согласие, смотря какой ценой.

— Это не может считаться вольной сделкой, — мотал головой Лёва, чем лишь вызвал весёлый смех.

— Твои слова, да богу в уши… Считается, ещё как.

Лёва не заметил перемены, оглушённый страхом, и не заметил, как Гурский отвлёкся. Всё внимание занял далёкий берег и деревья. Вскоре до озера донёсся хруст и скрип. Что-то стремительное и дикое пробиралось, рвалось, неумолимо приближалось.

Лёва застыл, глядя в чёрную воду. Лёгкие заполнил огонь, как в тот день, со стрельбища. Эта погоня, то, как лес трещал и клацал в неистовой погоне. Короткий глухой мат не успел сорваться с уст Гурского, как лодку круто качнуло, раздался оглушительный выстрел, и Лёва потерял сознание от удара.

Стоило Серому увидеть Лёву рядом с Гурским, как картинка тут же сузилась, потемнела и поплыла рябью. Это было неправильно, и Серый почувствовал, как воздух силой выбили из лёгких, а земля ушла из-под ног. Он кинулся к лодке, не видя больше ничего вокруг, кроме двух силуэтов в озере.

Если бы Серый не дал слабину, не запрятался в Гнезде, чтобы разложить по полочкам ворох неразборчивых мыслей, этого бы не произошло. Ему следовало остаться в доме и присматривать за Лёвой, а не сбегать, как обычно, в лес для уединения. Серый ведь знал, что Гурский унижен и взбешен. Все и так было перед глазами, чтобы вовремя предпринять меры и позаботиться о безопасности Лёвы. Серый отвлекся и теперь расплачивался за свой выбор.

Серый увидел руку Гурского, прикасающуюся к Лёве. Холодный отблеск чешуи, проклятая подлая тварь! В такие моменты даже Серый понимал, почему существует администрация, почему нечисть защищают! Из-за таких ублюдков, как Гурский. Ни кодекса, ни чести, лишь голод до душ. Нет подлости, на которую он не пойдёт. Есть только страх. Страх перед ещё более страшным чудовищем.

Чужая, холодная и грязная рука с пренебрежением касалась головы Лёвы, плеча или шеи. Не разобрать из-за помутнения, и внутри от этого неправильного и лишнего жеста разрасталась ещё большая ярость. В ушах уже стоял хруст, с которым Серый переломает Гурскому склизкие руки, которые тот никак не может держать при себе. С самого первого дня ошивался вокруг да около, а теперь дорвался. Сложно было разобрать, что именно сильнее злило: самоуверенность и наглость Гурского или неспособность защитить тех, кто дорог.

Перед глазами горела лодка красным маячком и точкой, которой нужно поскорее достичь, не обращая внимания на преграды. Ветки, бьющие по лицу, чёрная вода и иловое дно — всё пыталось остановить и не позволить Серому добраться до Лёвы. Несколько рывков — вода не успела расступиться под ним, и он настиг цель. Выстрел послышался словно в вакууме, как очередная проблема, чтобы сбить с толку и отвлечь на лишний шум. Ничто из этого не помешало влететь в лодку со всего маху, чуть не перевернув её.