Сломленный рыцарь

Прежде чем мы успели дойти до главного стола, украшенного белыми лилиями, путь нам преградил Рафаэле. Его грудь тяжело вздымалась, а взгляд лихорадочно бегал.

– Марсела приехала, – выпалил он торопливо, понизив голос. – С Алессио. Твой отец уже там.

Реакция Микеле была мгновенной. Он резко убрал руку с моей талии, но тут же мертвой хваткой вцепился в запястье. Не говоря ни слова, потащил меня к боковому выходу из сада.

– Микеле, стой! – выдохнула я, с трудом пытаясь удержать равновесие на шпильках. – Ты делаешь мне больно!

– Молчи и иди, – рявкнул Микеле не оборачиваясь.

Его пальцы сжимали мою руку так сильно, что я с трудом сдержалась, чтобы не закричать от унижения. Но, не желая устраивать сцену и привлекать лишнее внимание, я заставила себя стиснуть зубы и покорно последовала за ним.

У кованых ворот разворачивалась сцена, достойная самой мрачной греческой трагедии.

Моя золовка, Марсела, стояла с расширенными от ужаса глазами. А напротив неё Анджело, отец близнецов, сцепился с высоким мужчиной – Алессио Моретти. Воздух сотрясали глухие, тошнотворные звуки ударов кулака о плоть и грязная ругань.

Микеле резко остановился, дернув меня так, что я чуть не врезалась в его спину. Затем выпустил мою онемевшую руку, на которой уже начали наливаться красные пятна, и шагнул вперед.

– Что, чёрт возьми, здесь происходит?

То, что случилось потом, навсегда врезалось в мою память как обрывки сюрреалистичного кошмара.

Крики. Надрывные рыдания Марселы. Лицо Анджело, багровое от ярости и искажённое презрением, когда он публично, не стесняясь в выражениях, отрёкся от дочери. Как Микеле направил черное дуло пистолета прямо в грудь Алессио, а его сестра сделала то, чего никто не ожидал. Марсела бросилась перед мужем, закрывая его своим телом. Мне было физически больно смотреть на то, как она в слезах умоляла брата одуматься, а Микеле смотрел на неё с равнодушием.

Я стояла, как парализованная, не в силах ни вздохнуть, ни отвести взгляд. Я не знала, что в семье де Лука всё настолько прогнило. Но как бы Микеле ни пытался контролировать свое лицо, я видела трещину и всю глубину его боли от предательства сестры. Она выбрала врага. Не семью.

А ещё… я не могла перестать смотреть на Марселу и Алессио. Моретти был один. Против нескольких могущественных кланов Каморры, окруженный сотнями вооруженных солдат. Но он смотрел на Марселу так, словно она была единственным смыслом его жизни, и всем своим видом показывал, что готов принять пулю, лишь бы ни один волос не упал с её головы.

И глядя на них, я почувствовала ядовитый укол зависти к их любви. К безумной связи, которая была сильнее страха, долга и даже смерти.

Но потом… произошло невообразимое.

Микеле медленно перевел пистолет и нажал на курок. Только выстрелил он не в Моррети, а в собственного отца. Хладнокровно. Без тени сомнения.

И тут же Микеле обрушил на нас новую бомбу. Глядя сверху вниз на умирающего родителя, он сухо рассказал об издевательствах и годах унижений. Но перед тем как Анджело испустил последний вздох, глядя в его стекленеющие глаза, Микеле заявил:

– Я буду стараться ради своих детей. Потому что семья – всё, что имеет значение.

Наблюдая за кровавой сценой, мне было сложно поверить в реальность происходящего. Мой мозг отказывался соединять факты. То, как жестоко он обращался с Марселой всего минуту назад, как без колебаний, глядя в глаза, убил отца, как вёл себя со мной… Это точно не поступки человека, ценящего семейные узы.

Я вышла замуж за чудовище, которого разрывали на части демоны прошлого.

[1] Мой маленький цветочек (итал.)

Глава 3. Микеле

Диафрагму скрутило спазмом, словно в солнечное сплетение вогнали ржавый штырь и медленно проворачивали, разрывая ткани. Но физический дискомфорт померк перед гневном, из-за которого каждый вдох давался с трудом.

Звуки праздника мгновенно исказились. Смех гостей, звон бокалов, фальшивая музыка – всё это превратилось в назойливый гул, похожий на жужжание мух над трупом. Периферийное зрение отключилось, оставив только туннельный фокус. Кровь набатом била в уши, заглушая мысли,

Всё это – из-за неё. Моя близняшка. Здесь. С ним.

Желание уничтожить всё вокруг стало физической потребностью. Руки зудели от не выплеснутой агрессии. Хотелось сорвать ублюдские гирлянды, перевернуть столы с закусками, втаптывать хрусталь в землю, пока он не превратится в пыль, заставить заткнуться этот проклятый оркестр.

А потом заняться Алессио.

В голове уже выстраивался четкий, детальный план. Я не буду спешить. Сначала пальцы, которыми он смел её касаться. Буду ломать их один за другим, медленно выворачивая суставы в обратную сторону, наслаждаясь сухим треском. Затем челюсть. Удар кастетом, чтобы превратить нижнюю часть лица в кровавое месиво, вырвать язык, чтобы он захлебнулся собственным криком и больше никогда не смог произнести имя Марселы своим грязным ртом. И финал. Кастрация. Отрежу ему член, запихну в глотку и буду смотреть в затухающие глаза, пока он давится собственной плотью и кровью.

Мои пальцы сжались в кулак, ощущая фантомную тяжесть рукояти ножа. Мышцы затвердели, готовясь к удару.

Но потом… я увидел то, что изменило моё решение.

Нет, я по-прежнему хотел его смерти. Каждой клеткой тела. Но взгляд Марси, обращённый к нему, остановил меня. В нём не было страха жертвы и принуждения. Только нежность, абсолютное, слепое доверие. И грёбаная любовь.

Видеть это было подобно нейротоксину, впрыснутому прямо в вены. Он растекался под кожей, выжигая внутренности кислотой. Но я понял почему Марси осталась с ним. Почему предала нашу клятву, оставив на месте моего сердца зияющую дыру.

Моя маленькая сестра выросла. Ей больше не нужен был просто защитник. Она нашла партнёра. А Алессио любит мою сестру. В его взгляде была одержимость. Поклонение.

Единственным, что удерживало мою психику от полного распада все эти годы, была собственническая привязанность к сестре. Она была моим якорем. Единственной точкой опоры в хаосе, в который я рухнул в шестилетнем возрасте.

В ту ночь, когда Марси увидела, как наш отец хладнокровно казнил двух мужчин в своем кабинете, беззаботный ребёнок во мне умер. Я стал её щитом. Барьером между ней и грязью нашего мира.

Годы «уроков», побоев и психологического насилия отца сделали свое дело. Я сломался окончательно, и на руинах личности родился функциональный психопат. Перестал бороться с тем, что росло внутри меня, и позволил монстру взять контроль.

И это не «внутренний демон» и некрасивая метафора для психолога.

Внутри меня действительно живет другая сущность. Она берёт контроль, когда всё становится слишком много. Это ощущается физически: холод в солнечном сплетении, который разрастается, и эмпатия отключается. Остается только жажда убийств и потребность в контроле. А в голове – шёпот, заглушающий мои собственные мысли. А потом сознание гаснет.

Я годами держал его на цепи, тщательно скрывая от Марси. Она списывала всё на мой тяжелый характер. Я не мог позволить монстру взять верх рядом с сестрой. Он бы уничтожил её, потому что Марси – моя единственная слабость, а он ненавидит уязвимости.

Поэтому я заключил с собой сделку. Часами избивал на ринге конченых отморозков, превращая их лица в кровавое месиво, или выбивал дух из должников клана, ломая им суставы в грязных переулках. Лишь бы он не тронул ее.

Но бои без правил были моей извращенной формой терапии. Как и ему, мне нужно было чувствовать, как под костяшками ломаются чужие лицевые кости, видеть, как лопается кожа, ощущать липкое тепло крови на руках. Предсмертные хрипы врагов дарили тишину в голове и временное облегчение.

Но сейчас дозы насилия было недостаточно. Монстр рвался наружу, требуя крови здесь и сейчас.

Каждая слеза сестры, когда она умоляла меня остановиться, когда пыталась достучаться, была для меня адом. Но для него – пиршеством. Моя темная сторона упивалась болью Марселы и жаждала разорвать Алессио на куски. Потому что для неё он был символом предательства. Марсела нарушила нашу клятву. Она выбрала врага вместо нас.

Но рациональная часть моего мозга знала: убив Алессио, я потеряю Марси навсегда. Не физически. Я уничтожу её психику, тот свет, который я так отчаянно пытался защитить годами. Это и не дало мне устроить кровавую баню на собственной свадьбе. К огромному я уверен, разочарованию нашего отца.

Впрочем, мне было насрать на мнение ублюдка, который годами уничтожал меня в угоду своим параноидальным амбициям. Он лепил из меня «идеального Капо» по своим чертежам, где жестокость была единственной добродетелью, а способность чувствовать приравнивалась к смертному греху. Я позволил ему это, но годами вынашивал план мести за искалеченную психику и украденную жизнь.

Триггером стало изгнание Марселы. Разорвав нашу связь, он сам подписал себе смертный приговор. Моя сестра любила его слепой, безусловной любовью дочери и даже не подозревала, что именно он лишил её шанса на счастье много лет назад. Он сломал её жизнь так же методично, как и мою. Тихо, подло, чужими руками. Но судьба, обладающая странным чувством юмора, оказалась к ней благосклонна.

Теперь всё было кончено. Анджело мёртв. Я новый Капо. Марсела стала частью клана Моретти. По всем законам, на пепелище старой войны должен был вырасти мир. Но я… не был готов даже думать об этом. Адреналин и агрессия всё ещё кипели под кожей, требуя выхода. Мне некого было убивать. Но это только вопрос времени.

А ещё… у меня есть она. Моя жена. Серафина.

Я повернул голову, сканируя её профиль. Изящные линии, длинные ресницы, отбрасывающие тени на высокие скулы, полные, чувственные губы. Объективно, чертовски красивая. От неё пахло гарденией и… чистотой. Запах, которому не место в моей жизни.

Двадцать минут мы ехали в тишине, нарушаемой лишь шелестом шин по асфальту. И это было правильно. Пусть привыкает и сразу поймёт, с кем связала свою жизнь. Между нами никогда не будет ничего, кроме холодного расчёта.

Сегодня ночью я трахну её, чтобы консумировать брак. Потом ещё несколько раз, пока она не понесёт наследника для нашей проклятой семьи. Она выполнит свой долг, я – свой. Это всё, на что она может рассчитывать. Никакого тепла и нежности. Никакой сраной романтики. Сама мысль о физической близости с ней не вызывала возбуждения, только тяжесть в груди и смутную, нарастающую тревогу.

Если я подпущу её слишком близко, если позволю себе расслабиться… однажды утром я рискую проснуться в одной постели с её остывающим телом.

И это не пустые слова и не паранойя. Это моя реальность.

Я не всегда могу контролировать монстра. Днём я держу оборону, но сон – это территория, где у меня нет власти. Иногда он вырывается на свободу, у меня просто выключается сознание. Провал. Черная дыра. А потом я прихожу в себя, стоя посреди комнаты, залитый чужой кровью, а рядом остывает тело. Иногда не одно. Монстру чаще всего нужно убить как минимум троих, чтобы сбросить напряжение и уйти обратно в подсознание.

Я не могу подвергать Серафину такому риску. Она хорошая девушка и совершенно не заслуживает подобной участи. Но это наш мир, и он жесток. Отец мог выдать её за какого-нибудь старого извращенца, который насиловал бы её и ломал кости ради забавы. Со мной такого не будет. Я обеспечу ей существование на высшем уровне. Деньги, статус, безопасность.

И в первую очередь – от меня самого и моего чудовища. Дистанция – единственная гарантия того, что она доживет до следующего утра.

– Босс, мы на месте. – раздался низкий голос Энцо с водительского сиденья.

Я моргнул, сбрасывая оцепенение и фокусируя зрение. За тонированным стеклом возвышался небоскрёб. Место, где я живу последние несколько недель, с тех пор как отец окончательно перешёл черту, отказавшись от условий Доменико. Здание я купил давно, но использовал редко. В основном как убежище, куда приезжал после особо жестоких боёв, чтобы не напугать Марси своим видом.

Первое время мы с Серафиной поживём здесь. Родовое поместье еще предстоит вычистить. Мне нужно вытравить оттуда дух отца, прежде чем я смогу там находиться. Но этим вопросом я займусь завтра. Сейчас нужно быть вежливым и сделать эту ночь для моей жены… терпимой. И при этом не сорваться самому.

– Останься, ты мне ещё понадобишься, – бросил я Энцо и вышел на улицу, жадно вдыхая прохладный вечерний воздух.

Рефлекторно просканировав периметр на наличие угроз, я обогнул машину. Открыл пассажирскую дверь и молча протянул руку. Серафина замерла на секунду, затем вложила свою холодную ладонь в мою.

– Правило номер один, – произнёс я сухо, помогая ей выйти на тротуар. – Ты никогда не выходишь из машины сама. Всегда ждёшь, пока я или моя охрана не откроем дверь.

Жена коротко кивнула, и мы направились к подъезду. Я положил ладонь ей на поясницу и почувствовал, как её мышцы под тканью платья мгновенно окаменели.

В лифте я прижал палец к биометрическому сканеру. Панель мигнула, и мягкий зелёный свет подтвердил доступ. Затем без слов взял руку жены. Она вздрогнула от неожиданности, но не сопротивлялась, когда я прижал её тонкий указательный палец к считывателю.

Система пискнула, внося новый биометрический шаблон в базу данных.

– Здание принадлежит мне, – пояснил я, пока кабина бесшумно скользила вверх. – Здесь несколько уровней безопасности. Три этажа ниже занимают мои солдаты, остальные пустуют. В пентхаус, доступ есть только у меня, у Рафаэле, пары самых доверенных солдат и теперь у тебя.

Я повернулся к ней, глядя сверху вниз.

– Если что-нибудь закажешь, звонишь вниз и предупреждаешь. Один из парней принесет к двери. Сама не спускаешься. Никогда. Тебя охраняют только те, в чьей преданности я уверен лично. Вопросы?

Серафина несколько долгих секунд смотрела на наши искаженные отражения в полированных стальных дверях. Затем, так и не подняв на меня глаз, тихо спросила:

– Я заложница?

– Нет. Но статус жены Капо делает тебя мишенью номер один для любого, кто захочет до меня добраться. Ты можешь выходить, но только в сопровождении меня или Рафаэле.

Она медленно кивнула, всё ещё избегая прямого зрительного контакта. Двери лифта разъехались в стороны, впуская нас в прохладный, залитый искусственным светом холл квартиры.

Я провёл её в гостиную. Это было огромное пространство, больше напоминающее выставочный зал, чем жилой дом. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на огни ночного города, который казался отсюда далеким и безопасным. В центре располагался огромный белый диван, несколько кресел и журнальный столик из чёрного стекла. Стены украшали абстрактные картины, в которых я ни черта не смыслил, и стоили целое состояние.

Серафина застыла в центре комнаты осматриваясь. Я наблюдал за ней, считывая микровыражения. Страх? Любопытство? Обреченность? Возможно, всё вместе.

– Нравится?

Она вздрогнула, словно очнувшись от транса, и медленно повернулась ко мне.

– Да. Здесь очень… красиво.

Это не было красиво, но меня устраивало.

– Садись, – я кивнул на диван, а сам остался стоять, опираясь бедром на высокую спинку кресла. Мне нужна была баррикада между нами. – Выпьешь что-нибудь? Вино? Виски?

– Воды, пожалуйста.

Я прошёл к бару, достал запотевшую бутылку минералки без газа, плеснул в тяжелый стакан и вернулся к ней. Когда я передавал бокал, наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Её кожа была слишком мягкой, и меня будто током ударило.

Проклятье.

Монстр внутри мгновенно среагировал на контакт, заворочался где-то под ребрами, учуяв уязвимость и близость жертвы. Ему захотелось сжать пальцы. Но я тут же отдёрнул руку, сжимая ее в кулак.

Контроль, Микеле, контроль.

Серафина, к счастью, не заметила моей минутной слабости. Она была слишком погружена в свои мысли. Обхватив стакан обеими руками, сделала маленький, осторожный глоток.

– Я понимаю, что наш брак… всего лишь сделка, – начала она, глядя в воду, словно пытаясь разглядеть там своё будущее. – Но я ценю… меры безопасности.

– Это моя обязанность, как твоего мужа.

Она медленно подняла голову и посмотрела на меня. Я приготовился увидеть привычную покорность жертвы или влажный блеск слёз. Но ошибся.

В глубине её тёмных глаз было нечто большее: достоинство и гордость.

Серафина не была сломлена. Она боялась, но держалась.

И это, должен признать, заинтриговало меня. Задело что-то живое. Я поймал себя на странном, непривычном ощущении

Может, не так уж и плохо, что именно она стала моей женой.

Глава 4. Микеле

Монстр внутри заворочался, недовольный. Ему нужны были крики, солёный вкус слёз на губах, и сладкий, дурманящий запах паники. А Серафина сидела передо мной с идеально прямой спиной и смотрела прямо в душу своими тёмными глазами.

– Я знаю, что ты не любишь меня, но не позволю обращаться с собой, как с вещью. То, как ты вел себя на свадьбе – ненормально и недопустимо.

– Серафина, давай проясним всё с самого начала, – произнёс я, делая шаг к ней.

Мои пальцы сомкнулись на её подбородке сильнее, чем требовала ситуация, но мне было плевать. Я заставил её поднять голову выше, открывая беззащитную шею.

– Наш брак – деловая сделка. Ни больше, ни меньше.

Монстр внутри одобрительно заурчал предвкушая. Именно такими он любил их – тёплых, дышащих, пульсирующих жизнью. До того, как сломает, оставив после себя лишь холодную плоть и металлический привкус крови на языке.

Самое извращённое в том, что я знал девушек, которым подобное доставляло удовольствие. Но я был не таким. Или убеждал себя в этом. Моя жёсткость рождалась не из садизма, а из потребности вернуть контроль, который у меня когда-то отняли.

Я заставил себя сфокусироваться на её глазах, подавляя желание сжать пальцы крепче, до синяков, чтобы навсегда оставить на ней свой след.

– Не питай иллюзий, – процедил я, наклоняясь к её лицу. – Я никогда тебя не полюблю. Дело не в тебе, ты красива. Но ты получишь всё, что положено жене Капо, кроме меня самого.

Резко разжал пальцы и выпрямился, отступая, чтобы вернуть дистанцию. На её нежной скуле начали наливаться красные пятна. Зверь внутри довольно мурлыкнул, упиваясь зрелищем, но я проигнорировал его. В глубине её глаз метнулась тень страха, но она быстро погасила её, снова выдерживая мой тяжёлый взгляд.

Чёрт, какая же она упрямая.

– Самое большее на что ты можешь рассчитывать – быть… партнёрами, – продолжил я, поправляя манжеты пиджака. – Друзьями, если угодно. Если ты достаточно умна, то примешь эти условия сейчас. И мы избежим ненужных слёз и истерик в будущем.

– Друзья… – повторила Серафина. В её голосе горечь смешалась со странным смирением. – Звучит… неплохо. Лучше, чем ничего.

– Рад, что мы поняли друг друга.

Я едва заметно кивнул, намеренно возвращаясь к отстранённому тону. Вот только её тихое согласие не принесло облегчения. Наоборот, оно почему-то взбесило. Хотелось додавить, спровоцировать, сломать выдержку и убедиться, что она поняла всю безвыходность своего положения.

– Есть ещё кое-что, – добавил я, и желваки на скулах невольно напряглись. – Я не потерплю в своём доме истерик. Никаких скандалов. Я слишком хорошо знаю, во что это превращает жизнь. – Голос невольно огрубел при воспоминании о собственном изуродованном детстве. – Когда у нас появятся дети, я буду для них хорошим отцом. Лучшим, каким только смогу стать. Они будут расти в нормальной, спокойной обстановке. Без воплей и насилия. Это мой приоритет. И если ты захочешь больше одного ребёнка – я не против.

Я откашлялся в кулак, чувствуя необъяснимую неловкость. Говорить о детях, о будущем было дико. Непривычно. И делало меня уязвимым.

Нужно было срочно сбить градус откровенности. Я переключился на бытовые детали, возвращаясь на безопасную территорию.

– Через пару дней мы переедем в поместье. А пока поживём здесь. Повара в штате нет, я не люблю чужих людей в личном пространстве. Так что, если проголодаешься – заказывай доставку или готовь сама. Уборщица приходит по утрам.

Я ожидал увидеть на её лице гримасу недовольства. Она выросла в роскоши, окружённая армией слуг, готовых подать стакан воды по первому щелчку. Но Серафина лишь слегка склонила голову набок.

– Не проблема, – ответила она спокойно. – Я неизнеженная принцесса, которая падает в обморок при виде плиты. Я знаю, с какой стороны браться за нож, Микеле. И люблю готовить.

– Отлично, – кивнул я, чувствуя укол непрошеного уважения.

Она снова, чёрт возьми, рушила мои ожидания. Не закатывала истерик, не требовала прислугу, не боялась смотреть в глаза.

– И последнее. Мы будем делить одну постель. Это не обсуждается.

Я почти хотел, чтобы она начала спорить. Это дало бы мне право заткнуть её, поставить на место, выпустить пар. Но Серафина лишь моргнула.

– Как скажешь, – ответила она ровно, глядя мне прямо в глаза.

Ее покорность была… неправильной и начала вызывать вопросы. Но у меня было время, чтобы разобраться с этим.

– Ты голодна? – резко спросил я отворачиваясь. – Закажу еду.

Та часть меня, которую я показывал только узкому кругу, понимала: если Серафина будет постоянно трястись от страха, ничего хорошего из нашего союза не выйдет. Но и полный комфорт тоже опасен. Он рождает иллюзии, а за ними – ожидания. Мне нужен был баланс: достаточно спокойствия для роли жены, и достаточно страха, чтобы она помнила, кто я на самом деле.

– Да, спасибо, – кивнула она. – И я бы хотела принять душ.

– Идём, покажу тебе комнату.

Я не стал ждать, развернулся и направился в коридор. Тихий шелест её платья за спиной подтвердил, что она следует за мной. Мы шли мимо ряда плотно закрытых дверей из тёмного дуба. За каждой из них была заперта часть моей жизни, к которым у неё никогда не будет доступа. Поравнявшись с нужной дверью в конце холла, я остановился, толкнул створку и жестом пригласил её войти, намеренно сохраняя между нами дистанцию в пару шагов.

Комната была просторной, выдержанной в спокойных, бежево-кофейных тонах. В центре доминировала огромная кровать с тяжелым балдахином. На стенах висели пейзажи Тосканы. На туалетном столике стояла ваза со свежими лилиями. Их приторно-сладкий, тяжелый аромат ударил в нос, мгновенно вызывая ассоциации с похоронами. Я поморщился, чувствуя, как головная боль начинает пульсировать в висках.

Серафина переступила порог. Её взгляд медленно, оценивающе скользил по деталям – от шёлковых простыней до хрустальных флаконов на столике.

– Я распорядился, чтобы комнату подготовили к твоему приезду. Здесь есть всё, что может понадобиться на ближайшие дни. Твои вещи привезут завтра, но дорожная сумка с самым необходимым уже в гардеробной. Ванная там, – я махнул рукой в сторону боковой двери.

Она повернулась ко мне, и на её лице появилось странное выражение, которое я не смог разобрать.

– Хорошо. Спасибо… Микеле.

То, как моё имя слетело с её губ, прозвучало слишком мягко. Интимно. Я сделал шаг вперед, вторгаясь в её личное пространство, заставляя её инстинктивно отшатнуться. Мне нужно было видеть страх, а не благодарность.

– Не привыкай, – процедил я, нависая над ней. – Благодарить меня не за что. Это лишь базовые условия содержания.

Она сглотнула, но выдержала мой взгляд, хотя её пальцы нервно сжали ткань платья на бедре.

– Меня мало волнуют материальные блага. Этого более чем достаточно.

Серафина замолчала, но по ее глазам было видно, что она хочет что-то добавить. Я практически чувствовал, как она подбирает слова.

– У меня… есть вопрос.

Я внутренне подобрался, плечи сами собой напряглись под пиджаком.

Вот оно. Началось.

Сейчас пойдут условия, просьбы, оговорки. Всё то, что обычно следует за робким женским «у меня есть вопрос».

– Спрашивай, – сухо бросил я, едва сдерживая раздражение.

– Ты сказал, что мы можем быть друзьями. Партнерами. И что у нас будут дети. – Она сделала короткую паузу, и едва заметный румянец тронул её щёки. – Я не совсем понимаю, чего ожидать. Как… именно это будет происходить, если мы «просто друзья»?

Серафина задавала прямой вопрос о сексе, стоя всего в метре от нашей супружеской постели, и при этом заливалась краской, как испуганная школьница.

Мот губы сами собой растягиваются в кривую, недобрую усмешку.

– Ты действительно хочешь обсудить это сейчас? – спросил я, сокращая расстояние между нами.

Жена инстинктивно отшатнулась, но её бёдра уперлись в край туалетного столика.

– Я… я просто хочу ясности, – выдохнула она, глядя прямо на меня. Я чувствовал, какую силу воли ей приходится прикладывать, чтобы не отвести глаз.

– Ясности? – Я упёрся руками о край столика по обе стороны от неё. Наклонился к самому её уху, вдыхая аромат её волос, смешанный с тошнотворным запахом лилий. – Всё очень просто. В нашей кровати… – мой взгляд скользнул по её чуть приоткрытым губам, задержался на них на мгновение, а затем медленно опустился ниже, к ложбинке груди. – мы будем трахаться. Ровно столько, сколько потребуется, чтобы зачать ребенка.