Пломбир с шоколадной крошкой

– Каталина. Но друзья зовут меня Кэтти. – Я вложила свою ручку в его, и у нас получилось рукопожатие. Теплое, сильное, веющее… чем-то нездоровым, от чего следовало бы бежать. Как и от его глаз. Двух льдинок.

– Приятно было пообщаться, Кэтти, но мне пора. Еще увидимся. – Волкер резко дернулся с места и быстро зашагал прочь.

– Пока… – помахала я его спине. И с чего он взял, что мы увидимся?

Медленным шагом я дошла до тренажерного зала.

– Номер сорок пять!

Ура. Осталось немного. Только теперь я вместо того, чтобы растягиваться и думать о будущем номере, разглядывала свою руку, которой касалась Волкера. Кошмар, какие гадкие мысли!

– Номер сорок семь!

– Ой! – вскрикнула я и поспешила в помещение для просмотра.

Оно было небольшим, но для соло-танца вполне подходило. Покрытие – паркет, на котором преспокойно можно плавно скользить, завершая движение. Естественно, огромное зеркало – кто не любит смотреть на себя во время танца? А напротив – четыре кресла. Номер Тридцать была права, в жюри действительно было четверо мужчин. И одним из них, по всей видимости, был ВиДжей Таг. По центру на кресле, выбивавшемся из заднего ряда, восседал Волкер. Вот же паршивец! Надеюсь, он не посмеет передать мои слова ВиДжею…

– Каталина Джеферс? – спросил низкорослый полулысый брючный костюм, который стоял у входа в помещение.

– Верно, – кивнула я, стараясь не смотреть на Волкера-обманщика.

– Уточните возраст?

– Двадцать один.

– Угу, отлично. Стэн, музыку. ВиДжей, есть пожелания?

– Нет. Включайте что считаете нужным, – ответил уже знакомый голос.

Я обомлела и все-таки уставилась на него. Он сидел ближе всех ко мне и прекрасно видел, как часто поднимается моя грудь. Ну держись, козел! ВиДжей Таг!

– Только не мои песни.

Да что б его! Еще и шутить вздумал! Берегись, рэпер. Сейчас я тебя поставлю в неловкое положение.

Из колонок заиграл припев песни Лил Джона и Тайги «Bend Ova». Не покривлю душой, если скажу, что исполнила лучший тверк и реггетон в своей жизни! Боковым зрением видела, как все мужики покачивали головой в такт, не отрывая глаз от моей задницы. И тут песня резко переключилась, я молниеносно среагировала, узнав мотив – мы с Лусией все детство придумывали «сводящие с ума» танцы перед телевизором, глядя на красавицу Шакиру и пытаясь повторить за ней движения из видеоклипа. Да, это была «La Tortura». Вот я тебе и отомщу, самозванец.

Песню я знала наизусть. Подпевая себе под нос, я вытворяла животом такие вещи, каких сама от себя не ожидала! Плавные переходы от талии к бедрам, раскачивание груди, в общем, все в лучших традициях Шакиры. На финальном припеве я рухнула на пол, колени заскользили в разные стороны, после чего я откинулась назад, двигая талией и грудью. Медленно подползая к Волкеру, или как там его, я раскачивала бедрами, и, когда ногой коснулась его лодыжки, охранник у дверей резко дернулся.

Волкер, сглотнув, поднял руку вверх, словно белый флаг.

И пока Шакира нежно пела «ай, ай, ай-йай-йай…», я падала ему на грудь, волосами щекоча лицо, играя прессом и бедрами так, что у Волкера заискрились глаза. Руки его так напряглись, что вены готовы были лопнуть. Когда музыка оборвалась, мы почти соприкоснулись носами, и меня обдало жаром его дыхания, а также терпким пряным ароматом – смесью древесных ноток и табака.

Все это время Волкер тяжело дышал, сжав руки в кулаки, и не сводил с меня глаз. Я не уступала ему в этом поединке. Ни один из нас не улыбался, никакой легкости, как при встрече у кулера, не ощущалось, только плотное напряжение, осевшее на грудь тяжелым камнем. Молчание длилось бесконечно. Первым очнулся темнокожий парень, сидевший в центре второго ряда.

– Спасибо, мисс Джеферс, вы свободны. Результаты будут на нашем сайте к завтрашнему вечеру, – сказал он, переворачивая лист на своем планшете. Он усердно старался не смотреть на меня.

Оторвав взгляд от Волкера, я посмотрела на часы – вот же черт! Если не убегу сейчас, опоздаю на поезд!

– Спасибо вам, до свидания! – бросила я и побежала к выходу.

Краем уха, прикрывая за собой дверь, я услышала, как Волкер, прокашлявшись, сказал:

– Перерыв десять минут…

Глава 4

Одной деве Марии известно, каким чудом я успела на концерт. Пулей влетев в театр, я добралась до раздевалки. Девочки из балетной труппы уже были готовы к выходу на сцену, а я, потная, лохматая, врезалась в рассерженную миссис Уайтстоун.

– Каталина! Это что такое? – поправив очки, возмутилась она.

– Меня со вчерашнего вечера тошнило, крутило, но вот, я постаралась прийти на концерт, – хлопая ресницами, оправдывалась я. Рука невольно тянулась к носу, но, если я начну чесаться, миссис Уайтстоун сразу распознáет ложь. Уж она знала мои привычки.

– У тебя две минуты, живо переодевайся! Пропустить генеральную репетицию! Боже, Каталина, ты же знаешь, как важны такие концерты! – Миссис Уйатстоун все-таки смягчилась и обняла меня за плечи. – Давай, ради Лусии, станцуй за вас двоих!

Я вымучила улыбку и шустро переоделась. После того как я дала волю себе настоящей, пачка и пуанты вызывали дикое раздражение. Я мельком глянула на себя в зеркало перед выступлением – ужас. Холли права, я стручок гороха. Еще и миссис Уайтстоун со своим «ради Лусии»! Я и без того весь обратный путь жевала губы, пытаясь избавиться от мук совести!

– Лу, если ты меня слышишь или видишь… разве ты не заметила, какой счастливой я становлюсь, танцуя у Барбары? – прошептала я. – Может, балет ты и любила, но меня любила сильнее, верно?

Выдохнув, я выпорхнула под свет софитов, следом за девочками. На секунду прожекторы ослепили меня, я несколько раз моргнула и последовала к центру. Сцена театра впечатляла, и наверняка Лу была бы счастлива выступать в таком величественном старинном месте. Даже я ощущала гордость и предвкушение, которых балет давно мне не приносил, но все эти напомаженные, суперэлегантные зрители на стульях цвета слоновой кости с резными спинками вызывали отвращение. Не сомневаюсь, сидели среди них и те, кто наслаждался балетом как искусством, кто был очарован изяществом танца и драматизмом постановок, написанных великими людьми. Но… когда мы занимаемся чем-то, переступая через себя, наперерез мечтам, то постепенно взращиваем ненависть ко всему, что связано с этим занятием. И сейчас во мне она брала верх над всеми положительными эмоциями.

Сегодня мы выступали со «Щелкунчиком», моим любимым произведением, заставлявшим выложиться по полной. Волнующие душу мелодии и знаменитая история любви вызывали трепет. Балет – удивительное искусство. Мы, танцоры, только движениями и жестами передаем чувства героев, оживляем их образы, создаем сказку, воскрешаем веру в чудо. Лусия всегда говорила, что мы ничем не хуже актеров и что звездам балета впору встать в один ряд с голливудскими. Бесспорно, да, балет – это великолепно!

Но боже мой, еще ни одно выступление не вызвало во мне того упоения и эйфории, в какие я впала после своей маленькой мести Волкеру на кастинге. И как я могла придать лицу нужное спокойствие, а тело – заставить выполнять фуэте за фуэте, если перед глазами стоял образ ВиДжей Тага, его пальцы, сжатые в кулаки от напряжения, его грозовые глаза, готовые поглотить меня без остатка… И все же я не имела права подставлять группу из-за своей возродившейся ненависти к балету.

Сегодня с нами выступали парни, которые периодически приходили на репетиции. Без них «Щелкунчика» не поставишь. Отыграв первое действие, мы, еле дыша, жадно глотая воду, готовились ко второму. Закончили мы двухминутным апофеозом – вальсом. В партере сидели важные шишки, которые что-то записывали и о чем-то между собой шептались. Возможно, были приглашены представители балетных трупп других стран. Я надеялась только, что мне сохранят стипендию, большего не желала.

– Вы были великолепны! Браво, ребята! Должна вас предупредить, что скоро состоится званый ужин, вам всем обязательно нужно на него явиться. Там соберутся наши сегодняшние зрители. Многим поступят предложения, не упустите такой шанс! – говорила миссис Уайтстоун, пока мы возвращались в человеческое обличие в раздевалке, переодеваясь и смывая грим.

Я стала снимать новые пуанты, которые миссис Уайтстоун подарила мне несколько дней назад для выступления, заявив, что мои до того посерели, что не годятся для столь важного концерта. Ногу обожгло болью – от мозоли пошла кровь, которая, похоже, присохла к ткани, так что, снимая пуанты, я отодрала небольшой кусок кожи. Волшебно, снова на всех репетициях придется танцевать через адскую боль. Ненавижу!

– Каталина, – подозвала миссис Уайтстоун, когда я, прихрамывая, собиралась покинуть раздевалку. – Ты слышала, что я сказала об ужине? Тебе необходимо там быть. Возможно, будут представители европейских школ, в которые так хотела попасть Лусия, а ты сегодня показала себя очень достойно. Я заметила, как двое джентльменов, глядя на тебя, делали заметки в блокнотах.

Хореограф говорила с таким воодушевлением, что пришлось выдавить счастливую улыбку.

Выйдя из театра, я глубоко вдохнула прохладный осенний ветер и застыла, потерянная в своих размышлениях после слов миссис Уайтстоун. Последние два с половиной года я только и делала, что машинально выполняла ее указания, бездушно выкладываясь по полной на сцене. Хоть бы раз кто-нибудь спросил: «Каталина, а ты видишь свое будущее в балете?» Никого не волновало, какое будущее я хочу для себя.

Это нечестно, Лусия!

Несколько сорванных ветром оранжевых листьев врезались в мою куртку. Пока мы выступали, прошел дождь, тротуары и дороги были в небольших лужах, а воздух стал намного свежее. В груди разрасталась Марианская впадина, и я никак не могла найти в себе сил сделать шаг. Хотелось рухнуть на ступеньки и выплакать эту чертову гору эмоций, лавиной несущуюся по моим венам. Но я же должна быть сильной ради Лу, черт подери!

– Кэтти!

Меня мгновенно вырвало из транса самобичевания. Папа?!

Я круто обернулась. Вот он. Томас Джеферс, собственной персоной, в длинном коричневом пальто, со шляпой в руках, стоит на ступенях театра. Я поднялась по лестнице и прыгнула к отцу в объятия. Он закружил меня, и я снова стала малюткой Кэт, первоклашкой и егозой, которую он такими же кружениями встречал каждый вечер из школы.

– Папочка! – шепнула я ему в шею.

– Солнышко, до чего же красивое выступление! И как ты выросла! – Папа чуть отстранился, чтобы рассмотреть меня.

– Пап, да мы виделись три месяца назад! – рассмеялась я, хватая его под руку.

Зеленые глаза отца блеснули в свете фонаря. Тонкие губы сложились в улыбке, преисполненной гордости.

– Для меня это целая вечность, – парировал он. – Я серьезно, ты была великолепна! У меня волосы встали дыбом и не опускались!

Я снова рассмеялась и потянула его вперед.

– Ты на машине?

– Да, оставил на парковке. Довезу тебя до общежития и поеду в Джерси-Сити. Бабуля, наверное, нервничает, что приходится смотреть «мылодраму» в одиночестве. Наверняка записывает все важные события, чтобы пересказать мне, что я пропустил.

Папин красный «гольф» стоял прямо под кленом, листья которого, собравшие все оттенки желтого и красного, успели покрыть лобовое стекло автомобиля. Мы плюхнулись в салон, папа завел мотор и приоткрыл окна, сбрасывая листву, с которой не справились дворники.

– Как ты узнал адрес театра? – спросила я, рисуя на запотевшем окне сердечки.

– Выпытал у миссис Уайтстоун, – ответил папа и выехал с парковки.

Ехать нам предстояло не дольше пятнадцати минут, и, несмотря на то что я была рада видеть папу, отчего-то разговаривать с ним я боялась. Если он что-то заподозрит о моих истинных желаниях, я не найдусь с ответом.

– Как у тебя дела?

– Все хорошо!

Я вкратце рассказала об учебных проектах, оценках, успехах. Поведала и о знакомстве с Холли, порадовав отца тем, что наконец-то начала общаться с миром живых. Старалась выглядеть довольной и воодушевленной.

– Я счастлив, что ты потихоньку возвращаешься к себе прежней. Вспомни, ты ведь была той еще…

– Занозой в заднице? – догадалась я, усмехнувшись.

– Хуже, – хохотнул папа. Его смех действовал будто таблетка от всех болезней – редкий, но искренний и согревающий. – Тебя было не остановить! Помню, Лу сидит, читает сказку, а ты вертишься вокруг нее юлой! Никогда не сидела на месте. Или тот день, когда мы с Эсмеральдой и Лу ездили в Нью-Йорк, помнишь?

Я кивнула. Еще бы мне не помнить один из лучших дней в моей жизни.

– Мы встретили уличных танцоров на Таймс-сквер. Они собирали деньги. Помнишь, ты присоединилась к их танцу? И это в восемь лет! Ты покорила всех прохожих. А Лу сердилась, ей не нравились такие…

– Раскрепощенные движения, да, – грустно усмехнулась я. – А я заработала тогда свои первые честные пять баксов.

– Тогда мама и убедилась в верности своего решения – помочь вам стать первоклассными балеринами, – вспоминал отец, глядя перед собой. – Милая, на этом концерте были серьезные люди. Так мне сказала миссис Уайтстоун. Что, если тебе предложат потрясающую возможность? Европа…

– Да, было бы славно… – Я отвернулась к окну и почесала нос. – О, приехали!

Я резко отстегнула ремень и потянулась к отцу, чтобы поцеловать и обнять на прощание.

– Кэтти, у тебя точно все в порядке? – нахмурился он.

Как бы так ответить, чтобы нос не зачесался?

– У меня все хорошо, – кивнула я. – Я очень рада, что ты смог приехать на выступление, просто устала. Завтра с утра лекции, а время уже близится к одиннадцати. Ты сам-то утром встанешь на работу?

– Встану, не волнуйся. Мне надо было развеяться, я и так слишком часто торчу дома. Скоро начну свободно говорить по-испански благодаря мелодрамам и комментариям бабушки Карлы. Нужно же иногда развиваться и просвещаться! Последний раз я смотрел балет в вашем исполнении еще в школе…

Я тяжело вздохнула и решила, что нужно поскорее прощаться. Если еще и отец начнет давить на меня Лусией, я не вынесу.

– Конечно. Ладно, тогда пока. Напиши, как только доедешь до дома. Люблю тебя!

Чмокнув папу в щеку, я широко улыбнулась, а он, как в детстве, щелкнул меня по носу.

– И я тебя люблю, детка. Будь умницей.

Я дождалась, пока красный «гольф» скроется за маленькими кафе, и поплелась в общежитие.

* * *

Отключилась я, едва коснувшись подушки. Не переодевшись, не сходив в душ. Утром меня разбудил будильник Джун, и я подорвалась, чтобы занять ванную комнату первой. Под освежающими струями я только и думала, что о встрече с Холли.

Во что превращалась моя жизнь? В двойную игру? После концерта, напутствия миссис Уайтстоун и слов отца мне хотелось поскорее избавиться от мыслей о балете – они образовывали бездну в моей душе. Мне претило лгать, мне было противно изображать счастье и так же противно осознавать, что никто и не подозревал, что это счастье – старательная игра на публику. Я подсознательно винила отца в том, что он так наседал на меня с балетом и его собственными грезами – мол, мое будущее должно стать воплощением целей мамы и Лу, – и в то же время я испытывала еще большую вину за то, что не хотела того же, что и они. Что я была другой. Я не оправдаю их ожиданий.

Поэтому мне не терпелось рассказать Холли о кастинге и об этом… Волкере, чтобы вновь ощутить себя живой, по-настоящему радостной, собой. С тем же нетерпением я ждала вечера, чтобы увидеть результаты кастинга.

После двух семинаров мы с Холс встретились в студенческой кофейне.

– Выкладывай! – потребовала подруга, как только я села за стол.

Минут десять я излагала, бурно жестикулируя, что произошло вчера. Холли периодически вставляла междометия, щелкала пальцами в воздухе и распахивала глаза от удивления.

– Черт подери, крошка! Да ты его уничтожила! Дай пять! – Оглушительный хлопок наших ладоней. – И на концерт успела!

– Да. Чумовой денек, – улыбнулась я, раскидывая вилкой салатные листья по тарелке. Аппетита не было, как и желания есть всякую зеленую дрянь.

– Уверена, ты прошла кастинг, – постучала по столу ногтем Холли.

– Думаю, его многие пытались соблазнить, – отмахнулась я. – Да и я хотела смутить его, а не… ну…

– Заставить его напрячь все мышцы своего тела? – задвигала бровями Холли.

Привстав, я через стол хлопнула ее по плечу, тихо посмеиваясь.

– Слушай, а я ведь даже не видела его фотографий! Давай загуглим?

Я пожала плечами. Холли полезла в телефон, постучала пальцами по экрану, щурясь и что-то вычитывая, а затем вскрикнула.

– Это что за секс-машина, Каталина?!

Мне пришлось прикрыть лицо ладонями, чтобы она не заметила покрасневшие щеки и глупую улыбку.

– Да он не может быть реальным человеком. Ну же, скажи, что это фотошоп! – Холли протянула телефон.

На фотографии был не кто иной, как Волкер. Только без белой футболки, прикрывавшей его бесстыдно роскошное тело. Я раскраснелась еще гуще, рассматривая его голый торс.

– К сожалению, это он.

Холли изобразила обморок, я громко рассмеялась, вспугнув соседний столик. В тот же момент нам на стол упала газета – студенческий листок выходил каждую среду, а раздавал его Билли Хэнсон, первокурсник, за небольшую плату.

Холли крикнула Билли: «Спасибо, малыш!» – и взяла свежий выпуск. Вдруг подруга хлопнула по столу и уставилась на меня глазами-кометами.

– Чертовка, погляди! Слушай, Джеферс, да ты везде шуму наделала!

Я недоверчиво покосилась на Холли и осторожно выхватила газету. От ее слов мне стало дурно. А уж каково было увидеть свое фото в гриме и костюме на первой полосе – описывать даже не буду.

«Загадочная незнакомка покорила главную площадь в День мертвых!

В ночь с 30 на 31 октября на территории кампуса прошли традиционные вечеринки в честь Хеллоуина и Дня мертвых, на главной площади выступал живой оркестр. Со слов очевидцев, музыканты вытащили девушку на сцену и та покорила публику жгучим раскрепощенным танцем. Видео с выступления быстро разлетелось по интернету.

К нам обратился продюсер Бейтс:

– Если кто-то из вас лично знаком с девушкой, прошу передать ей мою визитку. Спасибо!

Итак, вопрос недели: кто эта таинственная танцовщица?»

– Твою мать… – прошипела я и спрятала газету в сумку.

– Посмотри, сколько дверей перед тобой раскрывается, девочка! Давай заберем визитку…

– Даже не думай. Серьезно, Холли, мне нужно самой подумать об этом и хорошенько все взвесить. – Я остановила подругу, забрала стакан кофе и встала. – Пойдем, до пары две минуты, а мне в самое крайнее здание.

– У тебя сегодня балет? – пытливо спросила Холс, закидывая ремень сумки на плечо.

– Да, – с неохотой протянула я.

– Встретимся в восемь в «Эспачо». Хочу знать результаты просмотра. – Она подмигнула и скрылась в толпе.

* * *

Балетные тренировки длились от пятидесяти до девяноста минут в зависимости от настроения миссис Уайтстоун. Для меня же они теперь тянулись целую вечность. Особенно сегодня. Впрочем, в нашей небольшой студии, пропахшей мелом, цветами и лаком для волос, было уютно, и я радовалась возможности улучшить растяжку и отработать изящество, хотя прыжки эшапе меня порядком доконали. Меня так и подмывало броситься поскорее в «Эспачо», и, стоя у станка, я сжимала его с такой силой, что чуть не треснуло дерево.

Слава богу, никто на занятии не поднял вопрос о газетной статье.

После репетиции я ненадолго задержалась, медленно снимая пуанты, краем уха подслушивая девочек. Они были так взволнованы предстоящим званым ужином. Все они точно знали, что балет – именно то, в чем они хотели бы добиться успеха.

Каждый из знаменитых танцоров прославился в определенной области. Кто-то был звездой балета, кто-то – беллиданса, кто-то был чемпионом по латиноамериканским танцам. Я не могла себя отнести ни к одному конкретному направлению. Очевидно, что я была профессионалом только в балете. Но ведь если ты танцуешь, то способен чувствовать любое направление! Мне не хотелось ограничиваться пуантами. Я мечтала в любой момент стать партнершей по бачате, сальсе, исполнить танго, выступить на соревнованиях по хип-хопу, вскружить голову восточным репертуаром. Все, что я точно знала о себе, – я обладала безграничной страстью к движению. И рамки сводили меня с ума.

В конце занятия миссис Уайтстоун шепнула мне на ушко, что я заметно поправилась. Что верно, то верно, благодаря Холли мои бедра и задница в целом стали сочнее, привлекательнее, в общем, почти достигли идеала. Но только не для миссис Уайтстоун. Она считала, что невозможно выйти на мировую сцену с широкой задницей. Я наигранно ахнула, посмотрела в зеркало и заверила хореографа, что сегодня же сяду на диету.

А сама побежала в «Эспачо» с мыслями о буррито. Холли сидела за уже нашим столиком.

– Как хорошо ты меня изучила! – хлопнула в ладоши я, завидев на своем месте буррито, ванильный коктейль и картошку.

– Я ведь тоже была на танцах, мы столько калорий потеряли, нужно срочно возместить. Или тебе лучше не налегать на фастфуд, крошка? – усмехнулась Холли, хватая бургер. – А теперь живенько открывай сайт!

– Я стараюсь держать себя в руках. Но не всегда получается. Порой кажется, что я специально заказываю лишний буррито, чтобы не влезть в концертный костюм, – призналась я, прикрывая рот ладонью, будто хореограф могла меня здесь подслушать. – Минутку…

Потрепанный флаер все еще жил в моей сумке. Посмотрев название сайта, я набрала его в адресной строке поисковика, перешла на сайт и нажала на кнопку «Прошли кастинг». Пока страница загружалась, я положила телефон между нами с Холс, чтобы той было видно экран. Из ста двадцати участников отобрали двадцать девушек и десять парней.

– Что-то я имени твоего не вижу… – пробурчала с набитым ртом Холли.

– Ага, я тоже. – Злость вскипала во мне. – Его здесь нет, Холли. Вот же сукин сын…

– Да просто мазафакер, крошка! – Подруга сердито отодвинула тарелку и вытерла губы салфеткой.

Мне, наверное, надо было расстроиться. Взгрустнуть. Однако я была настолько уверена в своей победе, что просто поверить не могла, глядя на этот чертов список. Я не могла не пройти. Я видела других участников – я уж точно не могла не попасть в двадцатку отобранных! Только если… только если этот рэпер не решил отыграться после того, как я лишила его рассудка на несколько секунд на глазах у всей команды.

– Глянь, они устраивают в пятницу закрытую вечеринку. – Я прочла мелкий шрифт после списка. – Надо же, в Нью-Йорке. Козел. Он сделал это назло, Холли. Вот чувствую!

– Я в тебе уверена, крошка, но, может, были действительно классные девушки и все такое? Я одобряю уверенность в себе, но иногда мы слишком самонадеянны. Но это не отменяет того, что он козел. – Холли взмахнула длинными ногтями точно веером.

– Нет, Холс, я чувствую, он специально не включил меня в список. У меня здоровая самооценка, я знаю, что не могу быть во всем лучше или хуже других, но, поверь мне, я видела его взгляд! Он был… шокирован, приятно удивлен и будто… обезоружен, понимаешь? – Я нахмурилась, вглядываясь в текст приглашения. – Знаешь что? Кажется, у меня есть план.

– Уоу… не терпится услышать!

* * *

Наступила долгожданная пятница. Мы с Холли сотню раз обсудили детали плана, и все равно меня потряхивало. Но не от страха, скорее от предвкушения. Папа был прав, с самого детства я была настоящей занозой, неугомонным шилом, не следила за языком и с удовольствием мстила обидчикам, чем вызывала гнев у Лусии – настоящего миротворца и синонима слова «спокойствие». Стыдно вспомнить, но я часто пакостила соседским мальчикам, если те задирали Лу или моих подруг. Однажды я ночью прокралась на участок к близнецам, что учились на класс старше нас с сестрой, – им взбрело в голову, что они могут трогать нас за интимные места просто потому, что они старше. Черта с два. Я разлила у их порога масло, а у забора натянула мешок с перьями. На следующее утро даже Лу не удержалась от хохота – оперенные братья пропустили школу, весь день проведя в душе.

После смерти Лусии я позабыла о том, какой была на самом деле. Но Холли удалось перетряхнуть отсыревший хворост моего истинного темперамента, а Волкеру – бросить в него спичку и зажечь заново.

В общем, мстительность у меня в крови. Обидчики должны получать по заслугам. Может, драться я и не умела, зато фантазия и хитрость у меня были проработаны до высшего уровня. Мне хотелось уничтожить Волкера! Даже если Холли права и я действительно не так уж хорошо выступила, что-то внутри меня требовало выяснить правду. Я видела его глаза. Так не смотрят, если не хотят брать в проект. Так смотрят, когда хотят взять в постель.

После двух лекций Холли на своем розовом «кадиллаке» отвезла меня на паром. Дорога от Принстона до Нью-Йорка, как и до Филадельфии, занимала примерно два часа. Чтобы меня труднее было узнать, мы выпрямили мои вечно кудрявые волосы (правда, я была уверена, что от влажности они скоро снова станут кудрявыми) – Холли все ворчала, что у нее вот-вот отсохнут руки. Подвели глаза карандашом и даже нанесли косметику во внутренний уголок глаза – Холли заметила, что так я еще больше смахиваю на кошечку, – и накрасили губы матовой помадой цвета бутафорской крови. Подруга выделила мне коктейльное платье – темно-синее, блестящее, без лямок и едва прикрывающее зад – и черные каблуки. В таком виде было страшно идти по улицам Нью-Йорка, поэтому я скрыла наряд под длинным черным пальто.