Убийство Стивена Кестера

Спайк умолк, закурил сигарету и с минуту задумчиво глядел вдаль. Но вскоре его размышления прервали голоса, и он обернулся к дому. По дорожке к чайному столику шел Стивен Кестер в сопровождении своего секретаря Горация Притчарда. Чуть поодаль за ними следовала Энид Притчард — в летние месяцы секретарь с женой проводили в Лонг-Хиллз почти все время и считались здесь своими людьми.

Вскоре появился Ленокс с чаем.

А затем вышла Дженнифер. Трудно было поверить, что ей всего семнадцать. Телом она вполне созрела и выглядела лет на двадцать пять, а два года, проведенные в самых фешенебельных уголках Европы, придали ее уму искушенность совсем не по возрасту. Лицо ее нельзя было назвать красивым и, пожалуй, даже хорошеньким, но оно приковывало взгляд. Чуть раскосые глаза под густыми — наперекор моде выщипывать в ниточку — бровями; задорный, беспечный, по-юношески свежий носик; и капризный рот с пухлыми губами, как у избалованной куртизанки. Натура явно порывистая, с причудливыми перепадами настроения: в один миг веселая и беззаботная — под стать носику; в следующий — угрюмая, даже злая, и тогда в игру вступали пухлые губы; а еще через мгновение — странно-непостижимая, как эти раскосые глаза.

Шагая по усыпанной гравием дорожке к чайному столику, она казалась чем-то озабоченной и села на свое место молча, даже не поздоровавшись с теми, кто собрался раньше нее. Заговорила она лишь тогда, когда ей подали дымящуюся чашку.

— Господи боже, горячий чай в такое пекло!

Кестер неторопливо опустил свою чашку.

— Дорогая моя, сколько раз мне повторять, что в жаркий день температура тела понижается...

— Больше ни разу, дедуля; я все это знаю наизусть, включая японских кули, которые ошпаривают себе внутренности горячим чаем, чтобы три часа спустя им стало на одну десятую процента прохладнее. Что ж, я так далеко вперед не заглядываю, дедуля.

Она отставила чашку, даже не пригубив, и схватила сэндвич. С Кестером она держалась почти вызывающе, особенно налегая на это словечко — «дедуля». Было совершенно очевидно, что он предпочел бы более почтительное «дедушка», и столь же очевидно, что именно поэтому она упрямо твердила свое «дедуля».

В эту самую минуту неловкость счастливо разрядили голоса, донесшиеся из густого соснового бора, окружавшего усадьбу, и вскоре из его глубокой тени вышли Роджер Херрис и Колин Джеффри.

— Мы с мистером Джеффри предавались старомодной забаве, — пояснил Херрис, подходя к столику. — Гуляли просто ради самой прогулки.

Слова звучали вполне невинно, однако от внимательного взгляда не укрылось бы, что одно лишь присутствие Херриса произвело в Стивене Кестере какую-то неуловимую перемену. Внешне это никак не проявилось — скорее, внутри у него словно натянулась какая-то настороженная струна. Но заговорил он тоном хозяина, проявляющего вежливый интерес к делам гостя:

— Вижу, однако, ваша прогулка не прошла совсем уж даром. — И он кивнул на огромную охапку каλλейол, которую Херрис держал в одной руке. В другой у него был зажат крепкий обоюдоострый нож, которым он рубил их жесткие корни.

— Вовсе нет, если мисс Винтон примет их, — и с галантностью кавалера старого закала он протянул ей букет, слегка склонившись. — Едва ли они могут соперничать с творениями оранжерей Лонг-Хиллз, но, быть может, именно поэтому мисс Винтон сочтет их… м-м… достойными внимания.

Хотя эти слова предназначались как будто Дженнифер, в конце фразы Херрис повернулся к Кестеру и улыбнулся. Но Кестер не ответил на улыбку. Казалось, он смотрел прямо перед собой невидящим взглядом.

Зато с лица самой Дженнифер вдруг исчезло прежнее угрюмое и недовольное выражение. Когда она заговорила, от дерзких ноток не осталось и следа — ее голос прозвучал тепло и приветливо:

— Спасибо, мистер Херрис. — Она взяла свежие лесные цветы, еще пахнущие теплой черной прелой листвой. — Они лучше, куда лучше всего, что могут вырастить наши оранжереи.

— Дорогая моя, — вмешался задетый за живое Кестер, — мне весьма неприятно слышать подобные речи. Я, разумеется, не спорю: дикие каллейолы очень милы. Но если бы ты дала себе труд взглянуть на экземпляр, который я выписал из Швейцарии и высадил в южном парнике, ты бы…

Оседлав любимого конька, он разглагольствовал минут десять и на это время, казалось, напрочь позабыл обо всех неприятностях, которые могли его тяготить. Гости слушали с машинальным вниманием, но было совершенно ясно, что тонкости садоводства оставляют их равнодушными. Дженнифер же глубоко уселась в кресло и вновь погрузилась в угрюмое молчание, не замечая взгляда Херриса — задумчивого, почти ласкового, но вместе с тем встревоженного.

— Разумеется, в диком виде каллейола сильно проигрывает, — вещал тем временем Стивен Кестер. — В большинстве штатов ее попросту называют железняком, и…

Херрис перебил его легким смешком:

— И надо сказать, очень метко называют. Знаете, старые железные рудники Арко сплошь ими поросли. Они заполонили все холмы — правда, разновидность там чуть другая, чем у вас здесь, понежнее и не такая живучая. У самого устья одной из шахт — шестнадцатой, вы же помните, — сказал он, поворачиваясь к Кестеру, — там, где нашли первую по-настоящему обнадеживающую жилу, у той небольшой шахты чуть левее… Впрочем, да, — торопливо и виновато оборвал он себя, — вы ведь никогда не видели тех рудников.

Он смотрел через чайный столик, и в уголках его улыбающегося рта залегла насмешливая складка. При этом слова его звучали предельно учтиво. Стивен Кестер поспешно потянулся за сэндвичем.

— Нет… нет, никогда не видел, — проговорил он и тут же быстро повернулся к секретарю: — Притчард, напомните мне завтра отправить чек, который я обещал приюту, и непременно…

— А меня, знаете ли, всегда завораживали рудники, Херрис, — бесцеремонно вклинился Спайк в начатый Кестером разговор ни о чем. — Что это за рудник Арко?

— Спросите мистера Кестера. Он знает о нем больше моего.

Но Кестер, занятый торопливой беседой с секретарем, словно и не расслышал этих слов. Херрис глянул на него и ни с того ни с сего рассмеялся, однако чуткое ухо, способное улавливать тончайшие оттенки звука, не нашло бы в этом смехе веселья.

В нем сквозила затаенная горечь.

— Уж не часть ли это той фантастической южноамериканской авантюры, о которой вы рассказывали на днях? — не унимался Спайк.

Херрис покачал головой.

— Нет, рудник Арко был не в Южной Америке. Там, на юге… — он опустил глаза к земле, бесцельно прочерчивая в траве длинные полосы кончиком обоюдоострого ножа, которым срезал каллейолы, — там народ порядочный. Когда от тебя хотят избавиться, это делают по-доброму, вот этим, — и он поднял нож. Поставив чашку на стол, он откинулся на спинку кресла, отдаваясь нахлынувшим воспоминаниям. — Помню ту ночь, когда он мне достался. Я только что спустился в Лиму с гор с составом руды…

Полчаса они сидели как завороженные, слушая его рассказ, пока тени на траве удлинялись, а послеполуденный зной отступал перед легким ветерком с залива. То была повесть о крови, проливаемой с удивительным равнодушием, о лютой вражде, яростных схватках и насильственной смерти, которую принимали философски, как одну из самых обыденных случайностей бытия.

— И в их взгляде на вещи есть своя правда, — продолжал Херрис. — В конце концов, смерть не так уж страшна для того, кого она настигает. Страдают те, кто остается жить — в холе и безопасности, но с неспокойной душой. Не так ли? — Вопрос был явно риторическим, однако, произнося его, Херрис не сводил глаз со Стивена Кестера.

Но Кестер был занят носовым платком.

— Что-то вдруг похолодало, — произнес он с деланной бодростью, совершенно невпопад. — Пожалуй, пойду-ка я в дом. Не хватало еще схватить простуду.

Он поднялся, и Притчард последовал за ним, как верная тень. Они удалились под пространные рассуждения Кестера о летних простудах.

— Пожалуй, и я побегу, — сказала Дженнифер. — Идемте, мистер Херрис. Если вы еще не знаете, вы меня провожаете, — и, подхватив его под руку, она вытащила его из кресла. — Скажите мне, — с подкупающей прямотой спросила она, когда они неспешно пошли вверх по усыпанной гравием дорожке, — кто вы такой и откуда взялись?

Он рассмеялся, но на этот раз без всякой горечи и иронии — только с какой-то ласковой усмешкой глядя сверху вниз на шагавшую рядом девушку.

— «Откуда ты явилось, милое дитя? — пропел он. — Из Всюду прямо в Здесь».

— Ну нет, я серьезно, — добродушно возразила она. — Расскажите.

— Беда в том, что, если я вам расскажу, вы будете знать. — И с этим глубокомысленным заявлением Роджер Херрис низко склонился, поцеловал ей руку и быстро ускользнул прочь.

Глава III

«Ну, знаете, черт побери!»

ДЕСЯТЬ лет подряд завтрак в «Лонг-Хиллз» подавали ровно в восемь утра, и всякий, кто хотел поесть, садился за стол в этот час либо ждал до ленча. Но с приездом Дженнифер завтрак превратился в праздник переходящий. Гости — а в доме всегда гостили три-четыре человека — тянулись в столовую до одиннадцати. Порой они и вовсе не утруждали себя утренней трапезой, а спали все утро до часу дня, прямо к ленчу.

Впрочем, Стивен Кестер хранил верность старым порядкам и каждое утро появлялся ровно в восемь. Его секретарь Притчард обычно завтракал вместе с ним: по опыту он знал, что это едва ли не единственное время за весь день, когда внимание хозяина удается сосредоточить на тех немногих мелких финансовых вопросах, которые порой требовали решения.

Отойдя от дел, Кестер перевел свое состояние в надежные ценные бумаги, поручил их трастовой компании, а Притчарда нанял в качестве кого-то вроде главного управляющего и секретаря в одном лице. Притчард вел его переписку, ведал благотворительностью, выбирал подарки на свадьбы и крестины, равно как и похоронные венки, зорко приглядывал за прислугой и проверял счета из бакалейной лавки. Он боготворил мелочи, был идеальным лакеем — теми шарикоподшипниками в механизме бытия Стивена Кестера, благодаря которым жизнь катилась гладко, без малейших усилий, оставляя хозяину уйму времени для садоводства.

Эта страсть к садоводству придавала приятному, неспешному существованию Кестера тихую прелесть. В свежее летнее утро, особенно если впереди лежал полный приключений день и предстояло выслеживать букашек на розовых кустах, он обычно пребывал в самом радужном настроении.

Однако утром четвертого июня, хотя день выдался безупречный — словом, идеальный для охоты на жуков, — Стивен Кестер был далеко не в духе. Едва почав яйцо всмятку, он отодвинул пашотницу и мрачно уставился на вазу с желтым львиным зевом и бледными листьями папоротника посреди стола. Притчард, сидевший напротив, вопросительно посмотрел на него.

— Насчет чека для исправительного приюта, мистер Кестер, — начал он своим самым вкрадчивым секретарским тоном. — Выписать его на пятьсот долларов или…

— Ах, бог с ним сегодня, с этим приютом. У меня сейчас другое на уме.

Поскольку почти все «другое» в жизни Стивена Кестера сводилось к садоводству и, следовательно, в глазах Притчарда особой важности не представляло, секретарь не отступился.

— Но сбор пожертвований заканчивается завтра, и им очень хочется довести общую сумму до…

— Притчард, — резко и твердо оборвал его Кестер, — будьте любезны оставить эту тему. Я не желаю обсуждать ее сейчас.

Притчард мигом сник. Долгие годы службы научили его понимать, когда от патрона можно добиться решения, а когда настаивать бесполезно. Секретарь умолк.

По другую сторону стола Кестер раздраженно вертел в пальцах ложку. Вдруг он поднялся, с противным скрежетом отодвинул стул и отрывисто бросил:

— Когда будете сегодня в городе, зайдите в банк, заберите мои облигации горнорудной компании «Арко», отвезите их Рейнору и передайте, чтобы он сбыл их с рук — все до единой, черт бы их побрал! — Он помедлил; в голосе его закипал гнев. — И скажите Рейнору, пусть приезжает сюда в воскресенье.

— Слушаюсь, сэр, — ответил секретарь и тоже встал из-за стола. Впрочем, он тут же опустился обратно, заметив в холле свою жену: она еще не завтракала и как раз спускалась по лестнице, разминувшись с Кестером.

Гораций Притчард представлял собой явление нередкое, но жалкое: крупный мужчина — почти шести футов росту — под каблуком у женщины, едва достававшей ему до плеча. Она управляла им примерно так же, как шпрехшталмейстер на манеже управляет тяжеловесной белой лошадью, которая покорно бежит по кругу от одного щелчка крохотного бича.

Когда она вошла в столовую, даже самому невнимательному наблюдателю стало бы ясно, что некогда она была хороша собой. В молодости миссис Притчард играла на сцене. «Ведущая инженю в бродвейских постановках», — рекомендовалась она, но за пределы этих общих слов заманить ее было трудно. Вдаваться в точные даты и названия спектаклей она не любила.

С годами девичьи округлости инженю раздались настолько, что лишь суровая диета да корсет спасали ее от участи превратиться в пухлую приземистую матрону, напоминающую туго набитую диванную подушку. Все это несколько портило ей характер, особенно скверный по утрам, до кофе. Обычно муж ждал, пока она выпьет первую чашку, и лишь потом заговаривал. Но сегодня он отступил от заведенного правила.

— Он ужасно расстроен, — сообщил Притчард, кивнув на дверь, за которой только что скрылся Кестер. — Только что велел мне вызвать на воскресенье Рейнора, чтобы пересмотреть дела, а сегодня же продать его облигации рудников «Арко».

Однако когда полчаса спустя Притчард столкнулся с патроном в холле, собираясь вместе с женой ехать на станцию к городскому поезду, к Кестеру, казалось, отчасти вернулось душевное равновесие. Гнев его утих, но губы были жестко, без тени улыбки сжаты, когда он переступил порог библиотеки и притворил за собой дверь.

* * *

У себя в комнате Роджер Херрис писал не отрываясь уже два часа. Наконец он остановился, отложил ручку и оглядел стопку листков, исписанных его размашистым почерком — он писал широким пером. Не спеша он перечитал написанное, то и дело прерываясь, чтобы заменить слово или вставить фразу. Закончив, он надписал адрес на большом конверте, и, пока перо бежало по бумаге, уголки его губ приподнялись в иронической усмешке — словно он затевал грандиозную шутку. Эта улыбка еще не сошла с его лица, когда в ответ на звонок в дверь постучал Ленокс.

— Я хотел бы отправить это немедленно — заказным, со срочной доставкой, — сказал он, протягивая конверт дворецкому. — Мисс Винтон уже завтракала?

— Нет, сэр. Она еще не вставала.

— Тогда пришлите ко мне Дору, пожалуйста.

— Дору? — Брови Ленокса едва заметно поползли вверх. Ему было в диковинку, чтобы гости-джентльмены искали общества Доры. Будь то одна из молоденьких горничных, он бы еще понял — как-никак он считал себя не только дворецким, но и человеком светским. Но Дора! Ей ведь добрых пятьдесят лет, и, на взгляд Ленокса, особа она препротивная. Впрочем, он скрыл удивление за почтительным «Слушаюсь, сэр» и спустился вниз.

Предмет его поисков сидел за шитьем в комнате отдыха для прислуги, рядом с кухней. Появившись в «Лонг-Хиллз» лет на десять-двенадцать раньше Ленокса, Дора держалась с бесцеремонной независимостью, что было весьма не по нутру человеку, жаждавшему безраздельной власти на половине для слуг. Свой самый густой выговор она оставила в Корке много лет назад, но ирландский темперамент по-прежнему несла как победное знамя. Ленокс, воспитанный в английских традициях собственного достоинства, от открытых схваток уклонялся, предпочитая царственное высокомерие, перенятое у покойного герцога Уэкстона, которому он некогда служил. Вот уже восемь лет между ними по молчаливому согласию шла необъявленная война.

Когда-то Дору взяли в дом нянькой к крошке Дженнифер. А когда девочка выросла из возраста, в котором нужны няньки, Дора осталась в качестве экономки — должность, по мнению Ленокса, совершенно лишняя. С возвращением Дженнифер она переложила часть своих забот на младших горничных и самочинно произвела себя в камеристки. Впрочем, совсем не в том духе, как это показывают в кино.

Дора не сверкала обтянутыми черным шелком ножками, не носила кокетливых наколок и крошечных муслиновых передничков. Пышную материнскую грудь Доры обтягивал добротный синий ситец, а большие белые полотняные фартуки были столь же практичны и основательны, как и ее широкое, добродушное ирландское лицо, на котором совсем уж неожиданно смотрелись боевые голубые глаза.

— Мистер Херрис желает видеть вас у себя в комнате, — сухо сообщил Ленокс и отправился разыскивать шофера Джозефа, чтобы отослать только что врученное ему увесистое письмо.

Услышав имя Херриса, Дора, сидевшая у окна, вдруг уронила шитье на колени. Но не сказала ни слова, поднялась и пошла наверх.

* * *

Пятого июня, в восемь часов вечера, Спайк и Билл переодевались к вечеру в комнате, которую делили с тех пор, как приехали в «Лонг-Хиллз» в минувшую субботу после полудня; переодевались, надо заметить, под аккомпанемент пыхтения и проклятий с одной стороны и добродушных насмешек — с другой.

— Беда твоя, голубчик, в том, — говорил Спайк, — что фигуре твоей недостает рельефности. Ни тебе нежно вздымающейся груди, ни осиной талии, ни гибких бедер, волнующих своей томной плавностью. В тебе слишком много от бочонка и слишком мало от песочных часов. Ты чересчур…

— Ой, заткнись ты, ради бога, и помоги мне! — Билл стоял посреди комнаты и беспомощно сражался с застежками корсажа из черной тафты, густо расшитого стеклярусом и тесьмой — по моде милых, канувших в Лету девяностых. Нижнюю половину его тела окутывала необъятная юбка с турнюром на заду. Из-под подола со слоновьей игривостью выглядывали широкие, просторные туфли сорок третьего размера.

— Сейчас подложим малость для объема, и дело с концом, — Спайк принес с диванчика у окна думку и как сумел запихнул ее под черную тафту на груди, соорудив нежно вздымающийся бюст. С пухлого лица молодого человека, стремительно наливавшегося апоплексическим багрянцем, градом катил пот.

— И кто только выдумал этот чертов маскарад? — вопросил Билл, безуспешно промокая лоб.

— Твоя очаровательная хозяйка, Дженнифер.

— Ой! Ай! Да перестань ты меня колоть, бога ради! Я тебе что, подушечка для булавок? — Билл весь извертелся. — Тебе-то хорошо заливаться смехом. На тебе ничего нет, кроме тигровой шкуры да этих треклятых сандалий. И какого только дьявола я не нарядился гладиатором, а вырядился своей двоюродной бабкой Салли?

— Для гладиатора ты не вышел фигурой, старина, но давай не будем терять времени на споры. Там уже танцуют. Хватай маску, и пошли. Мадам, — он отвесил шутовской низкий поклон, — позвольте предложить вам руку.

Две нелепые фигуры — слегка перенабитая дама из девяностых и весьма легко одетый джентльмен с римской арены — спустились по длинной лестнице в главный холл дома.

Нижний этаж «Лонг-Хиллз» заполнила поистине пестрая публика. Тут был и Эл Джолсон с начерненным лицом, и Робин Гуд; вюртембергский бюргер пятнадцатого века вел под руку хористку двадцатого; слонялась парочка чикагских гангстеров; над толпой возвышался ткач Основа с огромной ослиной головой; в развевающихся белых одеждах плыла гибкая и плаксивая Офелия — и все они предавались дурачествам, которые в здравом уме и обычном платье сочли бы глупым ребячеством. Гангстеры картинно размахивали револьверами, а дама, одетая в стиле иллюстраций Кейт Гринуэй, вовсю строила глазки вюртембергскому бюргеру.

Основа привлекал всеобщее внимание — должно быть, из-за редкостного уродства огромной ослиной головы: пасть ее кривилась в рузвельтовской ухмылке, обнажая редкие зубы из кубиков слоновой кости.

— Какие у тебя чудесные зубки, милый Основа! — пропищал Робин Гуд, передразнивая Красную Шапочку. Но Основа лишь важно кивнул и пробормотал что-то невнятное, утонувшее в гулкой пустоте его бутафорской башки.

— Спички ни у кого не найдется? — Римский гладиатор с сигаретой, нелепо торчавшей в углу рта, беспомощно оглядел свою лишенную карманов тигровую шкуру, и Робин Гуд извлек из складок зеленого сукна зажигалку.

Монахиня отплясывала с викингом, а крошка Дотти Димпл — с сицилийским разбойником. Средневековье без всякого разбора смешалось с двадцатым веком, и рыцари Святого Грааля то и дело звякали карманными фляжками о латы.

Вечеринка была небольшая, пар на тридцать, и затеяла ее Дженнифер в минувшую среду. «Когда Клифф приедет на выходные, — сказала она тогда, — давайте устроим что-нибудь в старом духе. Маскарады — это так забавно, да и вообще мне осточертело ходить в здравом уме и обычном платье. Осточертело быть самой собой. Осточертело…» — и она стремительно выбежала с боковой веранды, где Спайк, Билл и Херрис курили после ленча.

— Что-то камнем лежит у нее на душе, — заметил тогда Спайк.

— Уж лучше бы она поскорее этот камень сбросила, черт побери, — отозвался Билл. — Джен — мировая девчонка, когда сама на себя похожа.

А Херрис промолчал.

Во время второго танца римский гладиатор, вернувшись с темной веранды, где курил в одиночестве, улыбнулся под маской при виде того, как вюртембергский бюргер отважно пытается провести по залу дебелую, чопорную даму девяностых в черной тафте и стеклярусе. Он выбросил сигарету и, когда пара поравнялась с ним, перехватил партнершу.

— Ну слава тебе господи, — прохрипела чопорная дама с чисто мужским чувством. — Пошли на веранду, что ли. Танцую с мужиком и чувствую себя каким-то педиком.

— Держись, после третьего танца снимаем маски. Осталось пережить всего один.

— Всего один! Господи боже, да я сейчас задохнусь!

— Ладно тебе скулить. У меня своих забот полон рот. Чувствую, мой костюм вот-вот с меня свалится. Пойду-ка я лучше наверх, приведу сбрую в порядок, — и Спайк, опасливо придерживая тигровую шкуру, стал пробираться сквозь толпу к лестнице.

Когда третий танец подходил к концу, в зале поднялась суета и пробежал тот напряженный радостный трепет, что всегда предшествует моменту, когда сбрасывают маски. И вдруг сквозь ритмы джаз-оркестра прорвался могучий грохот большого барабана.

В воздух взлетели маски… взрывы хохота… «Дорогая, я бы ни за что не догадалась!..» «А я сразу понял, что это ты!» Танцы разом прекратились, хотя оркестр продолжал играть. Чопорная дама в черном стеклярусе одним махом стащила с головы парик вместе с маской. Гамлет снял полумаску и оказался Горасом Притчардом. Под личиной Робин Гуда скрывался Херрис.

— А где Основа? — Кто это был? — покатилось по залу. — Где Джен? — А Клифф? — Оркестр смолк, гости недоуменно переглядывались. — Куда подевался Основа?

— Я знаю! — подал голос Колин Джеффри, наряженный санкюлотом. — Я видел, как он поднимался по лестнице в самом начале третьего танца. Спорим, он прячется? Айда искать его! — И он бросился вверх по лестнице на второй этаж, а гости устремились за ним, точно орда революционеров, охотящихся на аристократов, — с гиканьем, хохотом и шутовскими кровожадными воплями. Толпа хлынула наверх, ввалилась в холл и рассыпалась во все стороны — по спальням, заглядывая в стенные шкафы, а трое или четверо помчались еще выше, на третий этаж.

И тут сквозь этот гам, точно удар молнии, полоснул крик — полный ужаса женский визг.

Толпа сломя голову кинулась к двери, откуда донесся этот вопль. И вдруг как вкопанная замерла на пороге, судорожно переводя дух.

В открытом стенном шкафу — дверцу которого распахнула одетая под Кейт Гринуэй Энид Притчард — виднелось то, что заставило ее закричать: скрюченный Основа. Голова его была неестественно вывернута, ослиный подбородок упирался в залитую кровью грудь.

Двое мужчин быстро шагнули вперед, осторожно подхватили тело, вытащили из шкафа и вытянули на полу. Огромная нелепая ослиная башка свалилась, открыв взглядам мертвенно-бледное, безжизненное лицо Стивена Кестера.

На миг все оцепенели, прикованные к страшной находке на ковре. Ни звука — лишь один общий судорожный вздох. Наконец тишину нарушил Роджер Херрис: он шагнул вперед и уставился на тело глазами, в которых изумление, казалось, пересилило ужас.

— Вот так чертовщина! — произнес он.

Глава IV

Дерзкое вторжение