Убийство Стивена Кестера

Харриетт Эшбрук

Убийство Стивена Кестера

Глава I

Появление незнакомца

Двадцать восьмого мая во втором составе экспресса «Двадцатый век», следовавшего из Нью-Йорка в Чикаго, в купе сидел человек. Ссутулившись, он тяжело навалился правым плечом на окно и неловко вытянул ноги. Это был высокий — почти шести футов ростом — костлявый мужчина; синева на чисто выбритых щеках лишь резче оттеняла болезненную, изможденную бледность его лица. Углы рта обрамляли две глубокие складки, а глубоко посаженные глаза под тронутыми сединой бровями глядели потухше — словно насмотрелись на людское безумие и смертельно от него устали.

Время от времени он поворачивал голову к окну, покашливал или нетерпеливо косился на дверь, ведущую в коридор. Наконец дверь отворилась, и вошел кондуктор проверить билет.

— Неблизкий путь вам предстоит, — заметил он, взглянув на протянутую ему длинную бумажную ленту.

Пассажир кивнул и едва слышно вздохнул, точно сама мысль о предстоящей дороге утомляла его.

— Да, доберусь до Сан-Франциско только во вторник. Мне придется менять вокзал в Чикаго?

— Придется, раз дальше вы едете Бёрлингтонской дорогой. Автобус «Пармали» довезет вас до Юнион-Стейшн.

Когда кондуктор вышел, мужчина снова привычно ссутулился, потянулся за журналом и принялся лениво перелистывать страницы: взглянет на картинку, пробежит глазами абзац и листает дальше. Но вдруг взгляд его замер, и он медленно подался вперед, как человек, нежданно наткнувшийся на что-то крайне любопытное.

«Мисс Дженнифер Винтон, внучка Стивена Кестера, которая в числе прочих дебютанток официально выйдет в свет в начале осени».

Подпись под фотографией была набрана мелким курсивом. Несколько мгновений мужчина не отрываясь смотрел на нее. Потом черты его лица разгладились и обмякли, взгляд стал пустым и отсутствующим — так бывает, когда человек уносится мыслями далеко от настоящего, в мир смутных воспоминаний и полузабытых обрывков прошлого. Он медленно перевел глаза с фотографии в дальний угол купе и просидел так, не шевелясь, почти пять минут. Наконец он снова посмотрел на снимок, и лицо его исказила медленная усмешка, полная горькой иронии и боли, какую причиняет давняя, глубокая, незаживающая рана.

Затем, словно повинуясь внезапному решению, он быстро нажал кнопку звонка, вызывая проводника, а когда в купе заглянуло черное лицо, спросил:

— Мы останавливаемся в Олбани?

— Так точно, сэр!

— А когда оттуда ближайший поезд обратно в Нью-Йорк?

— О, сэр, поезда между Нью-Йорком и Олбани ходят каждые два-три часа.

— Проследите, чтобы мой багаж там выгрузили. Я схожу.

* * *

По Санрайз-трейл — шоссе, пересекающему весь Лонг-Айленд, — в сверкающем низкопосаженном родстере мчались на восток двое: юноша и девушка. За рулем сидела девушка. Она была молода и хороша той дивной свежестью, какую дарят безупречный уход за собой и цветущее здоровье. Ее спутник тоже был молод — совсем еще мальчишка, лет двадцати или двадцати одного, — но в нем не было и следа ее свежести. Весь он как-то устало сник, словно мелкий клерк в конце знойного дня. Воротничок его слегка помялся, а под утомленными серыми глазами залегли слабые тени. И все же, несмотря на юность, в его лице сквозила какая-то жесткость, а подбородок выдавался вперед с упрямой решимостью.

Они яростно ссорились.

— Надо полагать, — язвительно произнес он, — мне следует сыграть благородного, жертвенного героя из кино: заявить, что я тебя не достоин, что не смею просить тебя разделить мою нищету, а затем красиво исчезнуть из кадра?

— Ты прекрасно знаешь, черт побери, что я совсем не об этом! — огрызнулась она и в сердцах так крутанула руль, что машина едва не слетела в кювет. — Я просто пытаюсь образумить тебя.

— Образумить, черта с два! Скажи прямо: ты пытаешься сделать из меня презренного альфонса. А что, если образумиться попробуешь ты? Возьмешь да и выйдешь за меня сегодня же вечером, а дедушке своему скажешь, чтобы катился ко всем чертям. Снимем квартирку в Бронксе за сорок долларов в месяц и станем жить на то, что я заработаю. Ты будешь готовить и вести хозяйство — и хоть раз в жизни принесешь пользу.

Она посмотрела на него не с гневом — с жалостью к его непонятливости.

— Послушай, Клифф, для тебя это, может, и рай, но для меня — сущий ад.

— Да что в этом плохого? Миллионы женщин живут так изо дня в день, и ты ничем не лучше их.

— Я хуже! — горячо выпалила она. — В том-то все и дело! Беда лишь в том, что я это понимаю, а ты нет. Тебя угораздило сдуру в меня влюбиться, и ты вообразил, будто у меня хватит духу хоть раз в жизни встать на собственные ноги, сделаться настоящей женщиной, а не гнусной приживалкой. Что ж, я-то знаю, что не хватит. Я отлично знаю, как малодушно сдамся в первый же раз, когда мне приглянется платье, а купить его будет не на что. У меня всю жизнь водились деньги, и я слишком ленивая, эгоистичная тварь, чтобы без них обходиться. Не пройдет и полугода, как мы с тобой начнем грызться как черти.

— Ну, то, чем мы заняты сейчас, я бы тоже воркованием голубков не назвал.

— Если бы ты только дал мне время, я бы его образумила.

— Послушай, Джен, да будь у тебя в запасе хоть целая вечность, твой дед ни за что на свете не примет меня в мужья своей внучке. Мой отец был бакалейщиком, мать — дочкой хозяйки пансиона, а сам я, чтобы оплатить учебу на юридическом, прислуживал за столиками и держал луковую ферму. Этот старый чванливый гриф никогда не даст согласия на наш брак. Вспомни, как он поступил с твоей матерью.

Гнев разом сбежал с лица девушки, и она порывисто потянулась к его руке. Голос ее зазвучал тихо и сдержанно:

— Именно об этом я все время и думаю, Клифф.

— Ох, Дженнифер, Дженнифер!.. — его злость тоже улетучилась; он сжал ее ладонь в своих и, наклонившись вперед, принялся целовать снова и снова.

* * *

Природа-мать немало потрудилась, чтобы придать Стивену Кестеру облик истинного аристократа, и потрудилась на славу. Напиши его маслом да повесь в золоченой раме над камином в гостиной — вышел бы безупречный портрет благородного предка.

Ростом чуть ниже шести футов, несмотря на свои шестьдесят девять лет, он держался прямо и молодцевато; голову его венчала густая серебряно-белая шевелюра, а подбородок украшала небольшая, коротко подстриженная эспаньолка. В очертаниях рта сквозило легкое высокомерие, в подбородке — неукротимая энергия, а во взгляде таилась странная загадочность. Стивен Кестер умел смотреть на человека так, что тот ни за что бы не догадался, чего ждать в следующую секунду: окрика «Голову с плеч!» или учтивого «К вашим услугам, милорд».

Словом, джентльмен самой что ни на есть аристократической наружности. Одно лишь портило его облик днем двадцать девятого мая: грубая соломенная шляпа, какие носят фермеры в глухой глубинке, и невероятно перепачканный балахон вроде рабочей блузы французского крестьянина сводили на нет все старания природы.

Стивен Кестер трудился в своем цветнике: то щелкнет большими железными садовыми ножницами, то остановится взрыхлить землю вокруг нежного побега, то подозрительно прищурится, высматривая букашек. При этом он совершенно не замечал, с каким подозрением взирает на него самого настоящий садовник, застывший поодаль на почтительном, но полном тревоги расстоянии.

Рори Мейо никак не мог свыкнуться с мыслью, что хозяина дома можно безбоязненно выпускать на волю среди его драгоценных цветов. По праву человека, взрастившего их, он считал растения своими, хотя по закону они, разумеется, принадлежали Стивену Кестеру. К тому же Рори полагал, что хозяину не пристало возиться с черной работой. Даже десять лет, на протяжении которых тот неизменно предавался этому очаровательному дилетантству, не убедили садовника в пристойности подобного занятия.

Поэтому Рори вздохнул с облегчением, когда Кестер наконец подозвал его, вручил садовые ножницы и дал понять, что по крайней мере на сегодня оставит растения в покое. Хозяин разогнул спину и неспешно зашагал к дому — в Лонг-Хиллз, прозванный так за раскинувшиеся вокруг широкие отлогие холмы. На языке местных торговцев недвижимостью поместье именовалось одной из «достопримечательностей Лонг-Айленда». Загвоздка заключалась лишь в том, что полюбоваться этой достопримечательностью можно было только по личному приглашению владельца — ну или заочно, разглядывая фотографии в журналах «Спёр» и «Таун энд кантри».

За десять лет до начала нашего рассказа Стивен Кестер закрыл свою контору на Нассо-стрит и удалился на покой в загородное имение, чтобы занять подобающее ему по праву положение поместного аристократа. Изредка он выбирался на автомобиле в Нью-Йорк — побывать в театре. Раз в году посещал выставку цветов, чтобы всласть потешить самолюбие, глядя на медали и ленты, присужденные питомцам оранжерей Лонг-Хиллз. И уж совсем редко встречался за ленчем со старыми друзьями в клубе «Юнион-Лиг».

Но большую часть времени он проводил в тишине Лонг-Хиллз, раз или два в месяц приглашая к обеду лишь близких друзей и держа праздных зевак-автомобилистов на расстоянии более полумили — за массивной каменной стеной, отделявшей его владения от шоссе.

Однако в последние два месяца гравий подъездной дороги, сворачивавшей с шоссе, все чаще и чаще хрустел под колесами автомобилей, набитых молодежью. Домой вернулась Дженнифер.

Хотя Стивен Кестер уже четырнадцать лет числился официальным опекуном внучки, знал он ее мало. Девочку привезли к нему трех лет от роду из далекого городка на Западе, где умерли ее родители — дочь Кестера и зять. Пока она была совсем крохой и маленькой девочкой, Кестер с головой ушел в коммерцию, так что на роль деда времени у него почти не оставалось. Сам он жил в городе, а внучка — в поместье, на попечении сменявших друг друга гувернанток и доброй, души в ней не чаявшей няни Доры.

Когда Дженнифер подросла, ее стали отправлять на зиму в закрытый пансион, а на лето — в лагерь. На Пасху и Рождество она исправно навещала деда, он столь же исправно одаривал ее множеством дорогих, но невпопад выбранных подарков, и оба вздыхали с облегчением, когда наступала пора возвращаться в пансион или в лагерь. Он не испытывал особой любви к детям, а она, судя по всему, не питала слабости к пожилым джентльменам, так что сложившиеся между ними отношения вполне устраивали обоих.

По окончании пансиона дед осторожно намекнул, что неплохо бы ей поступить в колледж, но внучка недвусмысленно дала понять, что высшее образование в ее планы не входит. И он уступил ее просьбе — как уступал любым просьбам, требовавшим от него лишь денежных трат, — отпустив Дженнифер на два года за границу в компании сверстниц под присмотром наставницы из привилегированного пансиона.

Ее возвращение в Америку в семнадцать лет заметно переменило его отношение к ней. За два года нескладный пятнадцатилетний подросток превратился в юную девушку, щедро наделенную красотой и, когда ей того хотелось, светским изяществом.

В душе его шевельнулась гордость за ее красоту, а в ее независимом нраве ему приятно было узнавать собственные черты. Правда, порою эта самая независимость проявлялась совсем не так, как ему бы хотелось, но тут он винил только себя. Надо было раньше браться за ее воспитание. Впрочем, в семнадцать лет девичий характер еще податлив.

Она вернулась из-за океана в марте, уже обзаведясь целой свитой друзей: тут были и европейские знакомцы, и школьные подруги, и молодежь из соседних с Лонг-Хиллз усадеб, и еще двое или трое таких, кого и вовсе трудно было причислить к какому-либо разряду. Вся эта разношерстная публика то и дело наезжала на уик-энд — кто по приглашению, а кто и без. Многое в их выходках не нравилось Стивену Кестеру, но он помалкивал. Будущей зимой в городе все пойдет по-другому. Там он заведет свои порядки.

Он поймал себя на том, что с удовольствием предвкушает ту роль, которую ему вскоре предстояло сыграть, официально выводя внучку в свет. Впервые за десять лет он проведет зиму в Нью-Йорке и откроет городской особняк. Порой, предаваясь после обеда за бокалом портвейна степенным мечтам, он видел перед собой величественный старый дом с высоким крыльцом на Пятой авеню, бесшумные автомобили, ждущие у подъезда, танцы в старинном бальном зале на верхнем этаже под изящную музыку струнного оркестра.

Промелькнет сезон-другой, от кавалеров не будет отбоя (он принадлежал к поколению, говорившему «кавалер», а не «бойфренд»), и Дженнифер выйдет замуж. У него уже имелось на примете несколько в высшей степени завидных женихов, чьи имена занимали равно достойное место и в финансовом справочнике Дана, и в «Светском альманахе». А после свадьбы, выждав приличествующие полтора года, появится ребенок — желательно мальчик, которого назовут Стивеном Кестером... Дженнифер унаследует Лонг-Хиллз и пожизненное право пользоваться его деньгами, а со временем все состояние целиком перейдет к Стивену Кестеру...

На этом месте он обычно отпивал еще глоток портвейна и улыбался. И все же отрадную картину его грез уже омрачало легкое облачко. Конечно, то была всего лишь мимолетная тень, и стоило ему проявить чуть больше твердости, как она бы тут же рассеялась; и тем не менее это не давало ему покоя.

Вот с такими мыслями он и поднимался неспешно по широкой, окаймленной кустарником дорожке, что вела из сада к дому. Изнутри доносился смех, звон бокалов, а со стороны щебеночной подъездной дороги, бегущей от шоссе, послышался рев мотора. В маленьком проходе между буфетной и столовой, где дворецкий Ленокс смешивал коктейли, Кестер остановился.

— Мисс Дженнифер вернулась, Ленокс? — осведомился он.

— Да, сэр. Только что приехала.

— А ее гости?

— Она сказала... — Ленокс смущенно замялся. — Она сказала, что гости останутся ночевать и чтобы я приготовил спальни. — Он умолк, словно ожидая, подтвердит ли хозяин это распоряжение.

— Очень хорошо. — Кестер умело скрыл легкую досаду. Больше сорока лет он один отдавал приказы в своем доме, и мысль о том, что распоряжаться здесь может кто-то другой, пришлась ему не слишком по нраву. Ленокс, казалось, вполне разделял чувства хозяина.

Кестер снял нелепую соломенную шляпу и садовый балахон, надел пиджак, висевший в маленьком стенном шкафу в холле, и через столовую прошел в огромную гостиную, где собрались внучка и ее гости. На пороге он остановился, оглядывая стайку молодых людей; занятые собой, они его не заметили.

Дженнифер, юный Колин Джеффри из соседнего поместья, школьная подруга, приехавшая на недельку из Бостона. Двое незнакомых ему юношей — один забавный пухляк, другой воплощение ленивого и жизнерадостного благополучия. И четвертый — худощавый, темноволосый, с устало опущенными плечами. Его называли Клиффом.

Когда взгляд Стивена Кестера остановился на этом последнем, никто не взялся бы угадать, о чем подумал старик: «Голову с плеч!» или «К вашим услугам, милорд».

С минуту он медлил на пороге, словно раздумывая, присоединиться ли к молодежи. Но передумал, вышел через маленькую дверь из столовой в холл и направился в библиотеку напротив гостиной. Там несколько минут спустя его и разыскал Ленокс.

— К вам джентльмен, сэр, — доложил он. — Назвать свое имя и цель визита отказался. Настаивает на разговоре с глазу на глаз.

Кестер слегка приподнял брови: гости в Лонг-Хиллз бывали редко, а уж таинственные незнакомцы, скрывающие свое имя, и подавно; однако он дал понять, что примет посетителя. И вскоре дворецкий ввел в комнату гостя — высокого костлявого человека с прожилками румянца на бледных щеках и странно расчетливым взглядом из-под тронутых сединой ресниц.

Ленокс притворил за собой дверь, оставив хозяина наедине с пришельцем.

* * *

Полчаса спустя Кестер вышел из библиотеки в сопровождении гостя. В дверях гостиной оба остановились. Завидев их, молодые люди притихли и, подобрав раскинутые руки и ноги, приняли более благопристойные позы.

Кестер сдержанно и с достоинством поздоровался со всеми, и его представили двоим, которых он еще не знал, — забавному пухляку по фамилии Беллинджер и лениво-жизнерадостному баловню судьбы по фамилии Трейси.

— А где же Дженнифер? — спросил хозяин, заметив, что внучки нет в комнате.

Словно в ответ на его вопрос, с широкой лестницы, видневшейся сквозь просторную арку холла, донесся шум.

— Послушайте все, какая умора! Я сейчас нашла... — Топот бегущих ног. На верхней ступеньке длинного марша мелькнули стройные ножки и подол юбки.

При звуке этого голоса сутулые плечи незнакомца вдруг распрямились; быстрым движением он шагнул к резному столбу в основании перил и поднял голову, с жадным ожиданием глядя наверх, а в глазах его зажегся странный юношеский свет, никак не вязавшийся с тронутыми сединой волосами.

Увидев его таким, девушка разом осеклась: одна рука на перилах, нога медленно соскользнула с верхней ступеньки. Она остановилась и замерла, во все глаза глядя на него. Остальные в комнате, словно повинуясь какому-то смутному наитию, вдруг почувствовали, что происходит нечто из ряда вон выходящее, и голоса стихли. На миг воцарилась почти полная тишина — Дженнифер Винтон смотрела сверху вниз в жадные глаза незнакомца. Когда же девушка медленно тронулась с места и стала спускаться, он неверной рукой ухватился за столб перил.

— Дженнифер, моя дорогая, — голос Стивена Кестера нарушил молчание, сковавшее всех странным, жутковатым оцепенением. — Это мистер Херрис — мистер Роджер Херрис, мой старый друг, который погостит у нас несколько дней.

— Я... я очень рада... — Девушка протянула руку, и конец ее фразы утонул в общем говоре: беседа возобновилась так же внезапно, как и оборвалась, и каждый из присутствующих явно старался сделать вид, будто ничего особенного не произошло.

Все, кроме молодого человека по имени Трейси — воплощения ленивой, жизнерадостной безмятежности, — который развалился на диване рядом с забавным пухлым юношей.

— Если хочешь знать мое мнение, — вполголоса протянул он, — которым ты, разумеется, не поинтересуешься, поскольку ты всего лишь откормленный херувим, глухой к тончайшим нюансам бытия... так вот, если хочешь знать мое мнение, у нашего нового друга Херриса такой вид, словно он только что увидел привидение. А что до Джен... — И он в полном недоумении пожал плечами.

Глава II

Стивен Кестер раздражен

— Беда с тобой, дружище, в том, что ты не умеешь отличить простое тисканье по углам от истинной любви.

Молодой человек по фамилии Трейси, преисполненный ленивого, жизнерадостного благополучия — с ним мы уже встречались в первой главе, — развалился в плетеном кресле-гамаке под старыми развесистыми дубами, которые в этот знойный день третьего июня превратили лужайку поместья Лонг-Хиллз в мягкий зеленый тенистый приют. Был он весьма хорош собой, с небрежной золотистой шевелюрой и видом человека, которого безмерно забавляет и весь белый свет, и его нынешние причуды.

У его ног, точь-в-точь преданный пес, растянулся пухлый юноша по фамилии Беллинджер, тоже вполне довольный жизнью. Но его блаженство сродни было блаженству сытой и слегка обожравшейся коровы — уж простите за легкую путаницу в родах ради удачного сравнения. Время от времени, словно желая усугубить свою и без того очевидную пресыщенность, он запускал пятерню в блюдо с пирожными на стоявшем рядом чайном столике, накрытом к пяти часам. Но чая еще не подавали, а Спайк и Билл — как звали приятелей запросто — оставались пока единственными гостями.

— Простое тисканье и истинная любовь, — повторил Спайк, словно вбивая эту мысль поглубже в голову собеседника.

— Ну и в чем же разница? — поинтересовался Билл.

— Пустяковое дело. Мои обширные лабораторные изыскания по обе стороны Атлантики научили меня вот чему: если парочка просто милуется и ты застигнешь их врасплох, они только посмеются, а то и предложат тебе сыскать подружку и славно повеселиться вчетвером. Но если это истинная любовь — тут уж жди праведного гнева: они удаляются в глубоком негодовании, смерив тебя таким взглядом, будто ты последний хам и соглядатай, вздумавший осквернить их чистую страсть своими гнусными подглядываниями.

— Выходит, Дженнифер и впрямь влюбилась.

Спайк кивнул:

— Имей я пристрастие к вульгарному жаргону наших дней — а я его, слава богу, имею, — я бы сказал, и говорю: еще как!

— Но кто такой этот Клифф, эта унылая жердь, что приезжает сюда на уик-энды?

— Боюсь, старина, ты к нему несправедлив. Он весьма достойный молодой человек. Куда достойнее нас с тобой. Гнет спину в адвокатской конторе, да еще три-четыре вечера в неделю дает уроки, чтобы свести концы с концами. Потому-то в субботу и воскресенье он вечно выглядит таким чертовски измочаленным и усталым.

— Но где Джен его подцепила? Он же совсем не ее круга.

— Ну, полагаю, все вышло очень романтично: столкнулись в автобусе или, скажем, в парке. Взглянули друг другу в глаза — между ними пробежала искра, пронзив все их существо, — и они поняли, поняли все без единого слова.

— Что поняли?

Спайк сострадательно посмотрел на своего упитанного друга и вздохнул:

— Неважно. Я просто пытался воссоздать одну из тех сцен, которые так обожают наши самые слезливые беллетристы. Но готов биться об заклад, что примерно так все и было. Обычным путем они познакомиться никак не могли, а для всякого, кто упорно сует нос в укромные любовные уголки этого поместья, совершенно очевидно, что тут дело не сводится к простым обжиманиям.

— Но неужели ты думаешь, она выйдет за него замуж?

— Дженнифер Винтон из тех девиц, что способны выкинуть любую чертовскую глупость. Нрав у нее горячий, особенно если идти ей наперекор, и, если дедушка не поостережется, он наживет себе крупных неприятностей.

— Но Кестер держится с ним ужасно прилично и вежливо, — возразил Билл, отправляя в рот очередное птифур.

— Вот именно. Чертовски вежливо. С тобой и со мной он не церемонится, потому что знает: мы с ним одной касты. А Клифф — из неприкасаемых. Он зарабатывает себе на хлеб, а его матушка, небось, пускала жильцов. Старик — жуткий сноб. С человеком, которого он считает ниже себя по положению, он не позволит себе ничего, кроме самой ледяной учтивости.

— Должно быть, оттого у него всю эту неделю нервы и шалят.

— Значит, ты тоже заметил?

— Еще бы, по всему видно, что его что-то гложет.

Спайк кивнул:

— Вот только вряд ли тут виноват один Клифф. Не забывай про Херриса.

— Да, а что с ним? Тоже метит в женихи к Дженнифер?

— Понятия не имею. Как по мне, мистер Херрис — идеальный таинственный незнакомец для мелодрамы. Загадочным образом возникает ниоткуда, его без всяких объяснений представляют гостям, при виде прекрасной внучки он слегка теряет рассудок, а всю оставшуюся неделю делит свое время между тем, что молча пялится на нее со странным, непостижимым выражением в глазах, и тем, что заводит с дедушкой беседы, от которых дедушку почему-то начинает корчить.

— А разве Дженнифер не знает, откуда он взялся?

— Ага! Тут-то тайна и сгущается. Она призналась мне, что в жизни его не встречала, но — заметь, как точно это укладывается в лучшие каноны старой доброй мелодрамы! — «но, — говорит она, — в нем есть что-то странно знакомое». Я сто раз видел такое в кино: обычно выясняется, что это то самое лицо из медальона, снятого с шеи бедной милой Тесси, которая давным-давно умерла, унеся свою тайну в могилу. Я спросил Джен, не завалялось ли у нее старых медальонов, но она, видать, в кинематографе не сильна. Не уловила сути. Впрочем, она слишком влюблена, чтобы понимать шутки.

— О себе-то Херрис рассказывает предостаточно, — напомнил Билл.

— Однако заметь, — в свою очередь напомнил Спайк, — ни одна из этих историй не объясняет ни его появления здесь, ни его прежнего знакомства — дружбы, вражды или что там у них было — с Кестером. О да, язык у мистера Херриса подвешен отлично, когда речь заходит о приключениях в дальних краях.

— Может, врет?

— Нет, не думаю. В его рассказах чувствуется правда. Да и смахивает он на солдата удачи — чьи лучшие дни уже позади. Мне он нравится. Есть в нем что-то этакое... ну, блестящее и притягательное.