За гранью кадра

Я никогда не курил, как бы дерьмово не было на душе и сердце. Странное табу и обещанное, данное самому себе.

«Если бы вместо сигареты были её губы, это убило бы намного сильнее»,— повторил я себе, а затем щёлкнул зажигалкой.

Я щёлкнул зажигалкой. Маленький огонёк осветил лицо соседа. Им оказался молодой парень с разбитой губой и усталыми глазами. На вид он выглядел старше меня, или же всё дело было в обстоятельствах, в которых он оказался. Они могли состарить его.

— Первый раз? — спросил он.

— Да.

— Ну, бывает.

Он не отводил от меня взгляда, пока я не затянулся. Горячий дым обжёг лёгкие. Кашель вырвался наружу, но я закрыл рот ладонью, чтобы меня не услышали. Вторая и третья затяжка дались легче. Дым наполнял грудную клетку, разливаясь по венам жаром. Плечи расслабились, а вместе с ними и каждая клетка тела. Напряжение терялось в новых ощущениях. Первых и настоящих за столь долгое время. Хоть что-то, только не пустота.

— Мне это было нужно.

Чарльз одобрительно кивнул.

— Кури. Дым он честный. Он греет и жжёт, и ему плевать на твои мысли. В отличие от людей.

Я докурил до фильтра. Затушил о бетон и бросил в самый дальний конец карцера.

— Спасибо, — сказал я.

Парень не ответил, провалился в сон и захрапел на полу, поджав ноги к груди.

Оставшись один в темноте, я снова убедил себя в том, что физическая боль заменит мне душевную: костяшки саднили, лёгкие горели. И это было хорошо. Значит, что я ещё жив. Не совсем пустой.

***

Через три дня меня выпустили. Из меня словно выжали все соки.

Привыкнуть к свету оказалось намного сложнее, чем я думал. Ноги волоклись по поверхности едва удерживая меня на весу.

Хотелось есть. Спать.

Не дав мне снова войти в строй, конвойные отвели моё бесформенное тело в библиотеку.

Чтобы писать сценарии и продумывать сюжеты, я изредка брал уже готовые идеи у других авторов, переделывая их на свой лад. У меня было не так много произведений в общежитии в Сиднее. Вдохновение любило кино и жаждало только его. Я мог похвастаться своей дискографией, а не книгами на полках.

Я перешагнул порог небольшой пыльной комнаты с десятком стеллажей. Между рядами стояли столы со стульями, чтобы в свободное время здесь могли читать. Мне сразу швырнули в руки огромную стопку книг со старыми и потрёпанными переплетами. Пыль на них уже вросла в обложку.

Всё, что от меня требовалось — перебирать книги по алфавиту и жанрам, в установленном порядке. Пальцы прошлись по корешкам: Диккенс, Хемингуэй, Де Сент-Экзюпери. Имена, которые что-то значили, когда я писал.

— «Справедливость не есть часть добродетели, а вся добродетель, и противоположность её — несправедливость — не часть порочности, а порочность вообще», — раздалось за спиной.

Я обернулся. На стремянке стоял старый мужчина лет пятидесяти с обросшей бородой, седыми волосами, нахмуренными бровями и внимательным взглядом. Он читал книгу, пролистывая одну страницу за другой. Его лицо казалось мне знакомым. Мужчина часто попадался мне на глаза, когда читал на прогулке книгу и разговаривал сам с собой, бормоча что-то себе под нос.

— Аристотель, — ответил я, не поднимая глаз на название книги. Я знал эту цитату слишком хорошо. Именно она случайно попалась мне, когда я взял в руки карандаш, чтобы написать первую строчку.

— Всё верно, — он улыбнулся. — Не бойся, я не кусаюсь. Только цитирую. Очень много. Все называют это проблемой, а я талантом.

На его бейджике было написано имя — Дэнни.

Он спустился, провёл пальцем по корешкам, которые я только что расставил и продолжил свою историю, словно мне было какое-то до неё дело.

— Знаешь, я ведь не просто так цитирую. Я раньше работал в театре осветителем. Видел, как рождаются спектакли. И как умирают.

Я молчал. Знал, что его размышления зайдут слишком далеко, чтобы задеть и меня тоже.

— Такая красивая ложь, — он обвёл рукой стеллажи и стал рвано проговаривать слова вместе с паузой, накаляя воздух между нами. — Завязка, кульминация, катарсис. Справедливость. Любовь. Смысл. Это всё выдумка для слабых, что не могут вынести уродства реальности. Правда?

Он посмотрел на меня, а я отвёл взгляд на книги.

«Такая красивая ложь»,— повторил голос внутри меня.

Я взял с полки томик Экзюпери «Маленький принц». Простая сказка о любви, о верности, о розе, которую ты приручил.

Какая чушь.

Я приручил Кейтлин, а она вырвала сердце и растоптала его. Не потому что боялась или не любила меня. Нет.

Потому что такова реальность: люди предают. Даже те, кто дорог твоему сердцу. Они бьют сильнее всего и к этому нельзя быть готовым.

Я швырнул книгу в стену и она раскрылась на полу на самой последней странице со словом «конец». Дэнни не вздрогнул.

— Нервничаешь, библиотекарь?

Мужчина попал точно в цель и это вывело меня из себя. Взбесило до потери пульса.

— Черт! — взмолился я, решив, что продолжить дискуссию станет лучшим вариантом. Мне нужен был собеседник. — Ты прав. Всё это — кладбище красивых иллюзий. И мои сценарии годятся туда же. Я писал истории о любви, которая побеждает всё. О героях, которые не сдаются. А сам сдался. И она сдалась.

Дэнни подошёл ближе, похлопав меня по плечу. Я знал, что он не причинит мне вреда.

— Твоя девушка права. Не смотри на меня так. Она показала тебе изнанку сценария. Тот хаос, что всегда скрывается под красивой обложкой. Ты верил в искусство, а она показала тебе жизнь. И жизнь оказалась уродливее.

В его глазах виднелось понимание или же я сам придумал его себе, чтобы не ощущать одиночество.

— Да, — выдохнул я тихо. — Никакой третьей кульминации. Только титры.

— Титры — тот же «Конец», — кивнул Дэнни. — Без музыки. Без аплодисментов.

Теперь книги походили больше на надгробные плиты, а не инструкцию к спасению разбитого сердца.

***

Я с замиранием ждал ночь. Только под светом луны Кейтлин являлась ко мне. Поначалу эти вспышки казались безобидными и тёплыми воспоминания. Но с каждым разом они омрачнялись моей злостью к ней. На смену любви приходило что-то иное. Жестокое и удушливое. Разум вставал на сторону дьявола и молил, чтобы я выбросил девушку из сердца. Оно не сопротивлялось и это убивало меня.

Я просыпался в холодном поту, надеясь, что она спит рядом со мной. Её улыбка и пронзительные синие глаза прослеживались в тени на стене.

«Ты чертов слабак, Оуэн!»— я злился на себя.

С этого всё и началось.

Во мне просыпалась ненависть, которую я скрывал годами. Сначала она жила в словах, а теперь витала повсюду, куда бы я не взглянул. Любой звук — кашель соседа за стеной, шаги конвойного в коридоре, лязг ключа, заставлял меня сжимать кулаки. Я хотел крушить. Рвать. Бить.

Чтобы заглушить это, я пробовал писать. Мне всё ещё казалось, что у меня получится справится, как и прежде, просто выплеснув эмоции на бумагу. Каждую неделю я забирал оборотные листы с библиотеки и складывал их под кровать. Один лист за другим. Стопка росла, а нужные слова так и не находились. Я брал ручку и попросту смотрел в пустоту. Я не мог. Каждая буква казалась ложью. Каждая фраза — дешёвым сценарием.

Тогда я стал ходить в спортзал. Бил грушу и избавлялся от гребанных мыслей. Они казались хуже тюремной клетки. Я пропадал там часами, когда появлялась хотя бы одна свободная минута. До жжения. До боли.

Теперь я точно был уверен: Кейтлин стала моим кошмаром. Не той девушкой, которую я любил, а той, кто разрушил мою веру. Возможно, чертовой веры даже не существовало, и она сказала мне об этом без всякого сожаления.

Ненавидел её за это. И себя — за то, что всё ещё люблю.

***

Я стал привыкать к этой системе. Всё стало намного проще, когда я научился отключать чувства. Не чувствовать страха, когда на тебя смотрят враги. Не чувствовать боли, когда бьют. Не чувствовать тоски, когда вспоминаешь её.

Когда я в очередной раз наводил порядок в библиотеке, зашёл Дэнни и сел в продавленное кресло напротив меня. Он долго молчал, а затем сказал:

— Знаешь в чём проблема твоего метода? Ты убиваешь себя сильнее, просто пока не замечаешь этого. Ты хоронишь чувства заживо, а не отпускаешь их. Они медленно гниют и рано или поздно завладеют тобой безвозвратно, что ты не сможешь сопротивляться.

Я не ответил. Поставил на полку очередной томик. На этот раз Достоевского «Преступление и наказание. Раскольников тоже думал, что можно переступить, отключить совесть, а кончил на каторге с библией в руках.

— Я просто не знаю другого способа, Дэнни.

— А ты пробовал не отключать, а принять? Они часть тебя. Не прячь их. Может они вовсе и не враги, как ты думаешь.

— Поэтому ты сам убегаешь от реальности в книги и цитируешь их?

Мужчина усмехнулся.

— Может быть. А ты поэтому стал роботом? Чтобы не чувствовать?

— Что ты хочешь сказать?

— Я вижу движения механические, голос ровный. Тебя не проймёшь.

Мы оба были с ним на кладбище иллюзий. Но впервые я подумал: а что, если иллюзии нужны не для того, чтобы врать, а для того, чтобы выжить? Что, если без них человек просто рассыпается?

Я посмотрел на свои руки, на шрамы на костяшках, а затем достал из кармана браслет и прокрутил его перед собой.

Кейтлин не была иллюзией. Она была реальной. И боль, которую она причинила,