За гранью кадра

Кэролайн Невилл

За гранью кадра

Глава 1. Кейтлин

У каждого кино есть свой конец. Однако ты не всегда можешь знать, когда наступит та точка невозврата, которую оставил на своих зрителей режиссёр и сценарист. Даже когда актёры безупречно отыграли свои роли и рассказали историю такой, какая она есть, всё может перерасти в глухой антракт. Встать на паузу. Кино – это не просто другая жизнь, а её отражение. В любой момент всё может измениться до неузнаваемости, и ты никогда не сможешь быть к этому готов.

Не конец. Не распутье.

Замедление. Пауза.

Словно один из ассистентов, не желая встретиться с финалом лицом к лицу, открыл хлопушку, и та упала с пронзительным и глухим звоном. Удар, что касается всех безоговорочно. Тебя не спрашивают, ты становишься в эпицентре хаоса вместе со всеми, не зная, что делать дальше.

Но что, если ты сама стала тем самым хаосом? Разрушающим и болезненным?

— Это не может быть правдой, Кейтлин. Сейчас включится вспышка и всё встанет на свои места.

Я задыхалась. Воздуха катастрофически не хватало, и я держалась руками за сердце, словно по щелчку пальцев оно могло исцелиться.

Перед глазами простилался черный экран.

Мысли в голове притупились. Их было слишком много, что я не могла угнаться хотя бы за одной. Но лишь одна единственная фраза била по вискам с оглушительной силой.

«Это твоя вина. Твоя вина. Твоя вина».

Разум кричал из-за всех сил, перебивая сердце. Оно было беспомощно в этой битве.

Я хотела кричать. Бить кулаками об стену. Рыдать на последнем издыхании, пока не станет совсем невыносимо. Мне нужно было почувствовать хотя бы что-то. Убедиться, что я ещё жива.

Только вместо этого по щеке скатилась одинокая слеза. Она задела щёку, подбородок, а затем потерялась в серебряных блёстках на платье.

Свет несколько раз моргнул, от чего я всё же пришла в чувства.

Мне не хотелось помнить, как я здесь оказалась, но всё до мельчайших деталей засело глубоко внутри. Ладони крепко вцепились в жесткие подлокотники, а взгляд вернулся к женщине, что сидела напротив меня. Серые стены давили со всех сторон, от чего я и вовсе боялась пошевелиться.

— Мисс Мэллори. Нам нужны ваши показания.

Голос прозвучал ровно и серьёзно. Женщина средних лет в форме с усталыми глазами снова прокрутила пальцами ручку, указывая на лист подле себя. Он не был пустым. В нём были какие-то заметки.

Сколько я просидела здесь? Полчаса? Час? Вечность?

Казалось, что все обрывки событий перепутались между собой.

— Я уже всё рассказала, — услышав свой голос, теперь такой чужой и отстранённый, я вздрогнула.

— Боюсь, что это не так. Вы говорили многое. Повторите ещё раз.

Диктофон тихо шипел, нарушая тишину. Вокруг было сыро и холодно. Одна из стен была сделана наполовину из тонированного стекла, чтобы можно было следить за тем, что происходило в комнате допроса. Ты один, но под пристальным присмотром.

Я прикусила губу.

Когда во рту появился металлический привкус я всё равно ничего не почувствовала. Это походило не на боль, а вкус предательства. Именно так он и ощущался. Так пусто и в тоже время невыносимо отвратительно.

Я облажалась. Облажалась настолько, что снова предала того, кого искренне любила. Сначала Стивен, а затем и Оуэн.

Воспоминание о нём обожгло меня. Я зажмурилась до искр и холодных мурашек.

В горле комом стояли мои слова, брошенные ему от отчаяния. Я не хотела. Не хотела, чтобы всё привело нас именно к этому. Каждая моя чертова клетка тела изнывала от того, что я позволила себе сыграть на его доверии. Он не заслуживал таких громких и ужасных фраз.

Оуэн не заслуживал меня.

Не заслуживал мир, который был с ним так жесток.

— Я люблю тебя.

Мой шепот заставил меня проснуться от глубокого и страшного сна, чтобы понять, что из него уже невозможно выбраться.

Я встретилась взглядом со следователем. Она непонимающе уставилась на меня. Я рассыпалась на части и единственное, чего мне хотелось, чтобы всё стало как прежде. Мне хотелось вернуться в объятия Хартманна и никогда из них не выбираться.

Я хотела защитить. Защитить их обоих, но сделала только хуже. Не знаю сколько раз я успела сказать, что во всём есть моя вина: что это моя идея, что Стивен просто проходил мимо, что Оуэн ничего не знал. Каждое моё слово теперь виднелось на черновике. Оружие против них. Против нас.

— Давайте проясним момент. Вы будете говорить о мистере Харрисе как о вашем любимом человеке или преступнике? Это важно для вас и протокола в целом.

Хартманн. Оуэн всегда был для меня Хартманном с живым и чистым сердцем.

Губы невольно приоткрылись, но я тут же остановилась. Слёзы покрасились в чёрный из-за туши. Я не убирала их, нарочно не желая больше притворяться.

— Я не знаю, — выдохнула я. — Я не знаю.

Ложь. Я знала. Знала, что люблю его. Знала все его недостатки и достоинства. Знала его прошлое и настоящее. Мне стоило только соединить всё в одну правду.

— Мисс Мэллори.

— Я запуталась, ясно? Всё слишком сложно.

Передо мной стояло счастливое лицо Оуэна на яхте вместе с закатным солнцем в Сиднее. Только светлая сторона сменилась на тёмную сейчас в Чикаго.

— Вы не ответили на вопрос.

— Я хочу домой.

Слова прозвучали так по-детски, что мне стало слишком тошно от самой себя.

— Тогда вам придется дать показания.

— Какая к черту разница? Если я скажу, что он виновен, то вы посадите его? А если нет, то просто так отпустите?

Следователь не ответила, только продолжила смотреть на мои безумные и опухшие глаза.

Я опустила взгляд на руки. Они дрожали. Нижняя губа саднила, но я сильнее вжалась в неё зубами, чтобы не закричать.

— Любимый человек, — выждав секундную паузу я почти взвыла. — Он не преступник. Это неправда. Вы должны это понимать. Разве вы не видите?

— Чтобы во всём разобраться нам нужна достоверная информация. Мы стоим на одно и том же месте из-за того, что вы сами неуверенны в том, что говорите. Стивен Мэллори, как и Оуэн Харрис замешаны в противозаконных действиях.

— Потому что я путаюсь! Вы бы не путались? Если быесли бы

Я не понимала, почему стала заикаться и сбиваться.

— Если бы что, мисс Мэллори? — следователь склонила голову.

— Если бы вы любили их обоих.

Женщине не было дела до моей трагедии и того, что по-настоящему творилось у меня на душе. Её задача состояла в том, чтобы отыскать правду. Но что, если эта правда тоже была от меня скрыта?

После непродолжительной паузы и нескольких написанных черт она всё же тяжело выдохнула.

— Я зафиксирую всё в протокол. Можете быть свободны.

Мне помогли подняться. Сил совсем не было, ноги почти волочились по холодному бетону. Весь мир впереди путался и несколько раз я чуть не споткнулась. Мужчина придержал меня за локоть, сильно вжимаясь в кожу. Я всё равно не обратила на эту боль никакого внимания.

Только сердце терзалось от невыносимого страха.

Когда после темного и пустого коридора я увидела камеры, всё внутри меня сжалось. Их было две. Они стояли чуть поодаль друг от друга.

Я сделала решительный шаг.

На скамье склонив голову сидел мой брат. Он слышал чужие шаги, но всё равно не поднял своих тёмно-синих как у меня глаз. Его пальцы вцепились в волосы, словно желая вырвать их с корнями. Нас разделяла только железная решётка и годы молчания. Мы знали, что этого всё равно недостаточно. Всегда было недостаточно, чтобы снова стать ближе друг к другу.

Я чувствовала его ярость, как чувствуют затишье перед бурей. Сейчас передо мной словно снова сидел тот маленький потерянный мальчик из детского дома, желающий обрести лучшую жизнь. Когда же его дорога снова свернула не туда?

— Стивен

Он не поднял на меня своего взгляда, но вздрогнул, как от мощнейшего выстрела. Брат молча помотал головой из стороны в сторону и тихо заплакал.

Конвойный дёрнул меня за локоть.

— Дальше.

И как бы сильно я не хотела задержаться, меня уже волокли вперёд. Я не сопротивлялась.

Через пару метров показалась вторая камера точь-в-точь, как предыдущая, но от неё сильнее бросило в дрожь. Я узнала эти крепкие плечи в полумраке, три родинки у уголка губ и светлые взлохмаченные волосы.

Я думала, что парень будет злым. Думала, что он будет кричать и проклинать моё имя громче всех. Он имел на это право.

Но Оуэн не кричал.

Он сидел, прислонившись спиной к бетонной стене и смотрел в одну точку. Глаза пустые и разбитые. Его тело было также облечено в чёрный смокинг, как человек, которого поглотила тьма. Лицо – белое, как бумага, но только без слов и мыслей. Не уничтоженный. Хуже. Раздавленный.

От увиденного у меня подкосились ноги, и я рухнула коленями вниз. Издав приглушённый и сдавленный стон, я сжала руку в кулак и приложила к груди, чтобы отдышаться. Я не хотела выглядеть слабой и жалкой, но весь мой вид кричал именно об этом.

Холодный взгляд прожёг тело. Его серые глаза встретились с моими. Они стали пустыми, такими же, какими я запомнила их в самый первый раз, когда его увидела.

— Оуэн.

Ни один мускул на его лице не дрогнул.

Он смотрел на меня. Такую ничтожную и падшую. Внутри него было так темно, что я не смогла разглядеть и знакомого света.

— Кейтлин, — твердо и безжизненно произнёс он. Моё имя из его губ прозвучало так грубо, словно он прощался, не давая своей стойкости сломаться передо мной.

— Оуэн, прости меня, — прошептала я, хотя знала, что это ничего уже не изменит между нами.

Хартманн ничего не ответил. Он не метался из стороны в сторону, был сосредоточен на мне. Он будто бы мысленно спрашивал меня об одном — «Что же ты сделала с нашей любовью, Кейтлин?»

Сердце бешено забилось и каждый удар только сильнее приближал его к тому, чтобы окончательно разбиться вдребезги.

Меня вывели на улицу, оставив наедине с пустотой, и только образ Оуэна был рядом со мной, как непоколебимое напоминание о том, что мне ничего не исправить. Есть ошибки, что не терпят прощения, и моя — одна из них.

Весенний вечер разил теплотой, но я вся продрогла до костей. Казалось, что больше никто и никогда не сможет меня согреть кроме меня самой.

Отпечатки от прикосновений Оуэна всё ещё саднили кожу. Я хотела сохранить каждый из них до тех пор, пока не перестану дышать. Оуэн сделал меня живой. Настоящей.

Небо было беззвездным, таким же молчаливым.

Я стояла на парковке, обнимая себя за плечи и не зная куда идти.

Раньше я считала одиночество своим спасением, которое непременно приведёт меня к своей мечте. Но я ошиблась, ведь именно оно стало моим самым худшим наказанием.

Ноги сами принесли меня к знакомому месту. Я не вглядывалась в экран своего телефона, чтобы вызвать такси и в безопасности вернуться в коттедж. Мне было плевать, что будет со мной и смогу ли я выбраться, если со мной что-то случится.

Я не помнила дороги. Помнила только, что плакала — без звука, без сил, только слёзы текли по щекам и падали на платье, оставляя тёмные пятна. Но капель стало ещё больше, когда надо мной сгустились тучи и первый в этом году дождь обрушился на город.

Если одни люди верили в ангелов, что оберегали их, то сейчас я точно была уверенна, что моим был самый неумелый и неудачный режиссёр, решивший добавить для паршивого настроения каких-то спецэффектов, которые могли бы говорить лучше любых слов. В стиле самых дешёвых кинокартин.

— Если в твоём чертовом сценарии есть ещё испытания, то дерзай! Мне больше нечего терять! — взмолилась я к небу. Может быть, Бог просто издевался надо мной, когда моя жизнь стала изуродована с самого начала.

— «Но я послал тебе любовь, чтобы ты исцелилась», — прошептал мне кто-то в ответ, и я едва смогла прийти в себя.

Было ли это моё сознание или голос свыше, но он чертовски был прав. Значило ли это, что я действительно не способна на искренние чувства?

Я ходила кругами, боясь вернуться в то убежище, куда привела за собой Оуэна.

Волосы до нитки промокли, а тело существовало уже отдельно от моего разума. Мне хотелось просто залечь на мокрую землю и больше ничего не ощущать. Никогда.

В один момент мимо меня прошла тень. Хрупкая. Знакомая.

На крыльце стояла Холли. В черной футболке и джинсах, растрепанная, без макияжа. Она уже всё знала — это было видно по глазам. Красным, пухшим, но сухим.

Наверняка уже каждый репортер успел сделать фотографии для телевидения и газет. Новости распространялись слишком быстро, особенно те, что касались криминальных происшествий в Чикаго.

И вот, прямо сейчас перед этой девушкой стояла та самая катастрофа, обрушившаяся на её брата.

Я замерла на дорожке. Хотела что-то сказать — и не могла. Язык прилип к нёбу.

— Холли, — всё же сорвался голос.

Она смотрела на меня. Долго. Это походило на пощёчину в замедленной съёмке. Фальшивую, но такую осязаемую.

Я видела всё в её лице — борьбу и в то же время желание отвернуться, сказать что-то больное, потому что это было бы легче. Легче ненавидеть. Легче обвинять.

Но она не сделала ничего из того, что пронеслось в моей голове.

И когда мои глаза наполнились слезами — новыми, горячими, бесконечными, она шагнула вперёд. Из её губ вырвался всего один вопрос:

— Почему?

Эти слова были адресованы не только мне, но и Оуэну. Мы вдвоём были соучастниками – я предателем, а он отчаявшимся потерпевшим. Он признался в своём самом страшном грехе, чтобы сделать не только больно себе, но и мне.

— Я ненавижу себя. Ненавижу его. Ты слышишь? Мы во всём виноваты. Всё слишком идеально начиналось, как в самом романтичном фильме. Мы не должны были оказаться здесь. Не должны.

— Всё будет хорошо, Кейтлин, — сказала Холли.

Впервые за весь этот паршивый день кто-то оказался рядом и произнёс то, что мне так необходимо было услышать, пусть это и походило на простую иллюзию.

— У нас не получилось.

— Нет. Мы справимся.

Она произнесла это так тихо и искренне, что я едва могла поверить.

Я посмотрела на неё.

— Ты не можешь этого знать.

— Могу. Потому что я уже была на твоём месте. Не так, но достаточно близко, и справилась. Не сразу, но справилась.

Впервые за столько лет девочка внутри меня ожила и сильнее разрыдалась как ребёнок, которого наконец пожалели.

Холли осталась со мной до самой ночи. Она не оставила меня.

Мы не говорили. Не ели. Просто сидели на кухне под шум телевизора, чтобы не пропустить ничего важного. Иногда Холли ставила передо мной чашку с чаем, но я не могла даже смотреть на еду.

Ближе к полуночи я провалилась в сон. Прямо на диване, в дрянном промокшем платье, не смыв с лица остатки туши.

И мне приснился кошмар.

Я шла по бесконечному коридору: белые стены, белый пол, белый потолок и две проволочные двери, за которыми никого не было. Пустые камеры. Я подбежала сначала к первой, а затем и ко второй. В каждой из них не виднелось ни одной живой души. Я звала Оуэна и Стивена, но только эхо возвращало обратно мне мой голос.

А потом я оказалась в спальне, в нашей с Оуэном спальне, где рвала ткани, а вместе с ними и часть своих последних платьев для показа.

Я проснулась не сразу, а от собственного крика и рванного звука. Я стояла посреди комнаты и сжимала в руках кремовый шёлк и ножницы. Всё было разорвано от ворота до подола.

— Кейтлин.

Холли стояла в дверях. Сонная, испуганная, но спокойная. Она осторожно обошла меня, и когда ножницы с треском упали на пол, девушка резко и крепко обняла меня.

— Это не я.

Я сходила с ума от ожидания и неизвестности, которая ждала меня впереди. Мой верный и бесконечный круг ада затягивал меня всё дальше к себе.

— Остановись, — сказала Холли. — Не нужно.

— Я. я не знаю, зачем...

Я посмотрела вокруг — все мои эскизы были разбросаны вместе с обрывками тканей. Бархат, шифон, хлопок. Среди всех этих обрывков я видела сломанную себя. Ту девушку, которая шила костюмы для чужих ролей. Которая верила, что может сшить счастье по мерке. Которая думала, что, если сделать всё красиво, аккуратно, по правилам — никто не пострадает.

Но ткань рвётся. Неважно, как красиво ты её скроила.

На мгновение Холли отстранилась и мягко, но решительно взяла меня за запястья.

— Не нужно больше ничего рвать.

— Я не могу.

— Можешь. Я здесь.

Она отвела меня подальше от шкафа и усадила на пол, прямо посреди осколков ткани рядом с собой. Холли взяла мои руки в свои — ледяные, дрожащие.

— Смотри на меня, — велела она. — Дыши. Вместе со мной.

Я боролось. Боролась со своими мыслями, страхами, с безнадёжной любовью. Я повторяла цифры за Холли от десяти до одного. В ушах звенело, но знакомый и родной голос всё ещё держал меня на плаву.

Я дышала. С каждым выдохом где-то внутри утихала боль. Она не исчезала, не проходила бесследно. Но переставала быть смертельной.

— Я всё испортила, — прошептала я.

— Невозможно всё испортить, — возразила Холли. — Кое-что — да. Но не всё.

— Они ненавидят меня.

— Возможно.

— И ты должна.

— Возможно, — Я всхлипнула. — Но я не ненавижу, — закончила Холли и посмотрела на меня совсем не так как должна была. С нежностью и теплом. — Потому что ненависть не поможет. Ни им. Ни тебе. И я помню, каково это — стоять на твоём месте. И выбирать. И проигрывать.

Я молча кивнула, всё ещё чувствуя себя самым настоящим врагом, особенно для неё. Она только встретила своего брата, и я так безжалостно отобрала его у Холли своим эгоизмом.

— Ты слишком добра ко мне. И Оуэн. Он тоже всегда видел во мне только хорошее.

Глаза были на мокром месте и веки едва приоткрывались под приглушенным мерцанием лампы.

— Тише, Кейтлин.

Она помогла мне подняться и довести до кровати. Моя грязная одежда сменилась простой пижамой. Холли укрыла меня пледом, а сама легла в кресле напротив, боясь оставить меня одну хотя бы на мгновение.

За окном светало.

Последнее о чём дрогнуло моё сердце перед тем, как я закрыла глаза — был холод. Тот холод, от которого я так отчаянно бежала после ухода Стивена и встречи с Оуэном. И тогда я поняла, что с этого момента каждый мой день будет начинаться с мысли о них и заканчиваться тоже, пока наши пути вновь когда-нибудь не пересекутся.

Глава 2. Оуэн

Сценарист, как и писатель умирает ровно в тот момент, когда от его идей отрекаются окружающие или же он сам.

В своей жизни я писал множество зарисовок и черновиков, желая обрести для себя тот самый финал, который мог быть приближен к моему собственному. Я делал из себя героя, что пробирался сквозь все трудности и испытания. Не было ничего, что я бы не смог преодолеть. И нет, я не писал фантастику, где все проблемы решались магией, но всё же один секрет крылся в моих сценариях.

Это была любовь. Чистая. Невинная. Настоящая.

Разве существует что-то поистине сильнее этого чувства?

Меня всегда спасала любовь. Моих героев. Они нуждались в тепле, боролись со тьмой и несмотря ни на что всё равно возвращались к ней.

Я не умел любить и не был уверен, что когда-то и мне доведётся испытать что-то подобное. То, что нельзя объяснить простыми словами, написать на листе бумаги и даже снять на объектив. Нечто невесомое, но настолько осязаемое. Я всё время писал, черт возьми, о том, что не было мне знакомо. Только сердце подсказывало путь. И, как бы странно это не звучало, но именно оно и привело меня к ней.

К моей Кейтлин. К девушке с вечно холодными руками и синими как темная ночь глазами. К девушке с ненавистью к кино. К девушке, чьё сердце никогда не оберегали.

Я мог считать эту встречу издёвкой судьбы и выбросить эту идею как можно дальше из головы, но моя душа тянулась к ней с каждой встречей только сильнее. И тогда я стал рассказывать нашу с ней историю, не зная, чем обернется завтрашний день. Я говорил о нашем прошлом, о тех событиях, что мы вместе пережили. Это должна была стать одна из прекрасных биографических кинокартин.

Пока любовь наоборот не убила нас двоих.

Мы исцелили друг друга, чтобы сильнее разрушить.

И тогда я осознал, что не каждой любви суждено случиться, а значит все мои сценарии лишь выдумка сумасшедшего.

Я раскрыл глаза.

Потолок здесь был низким.

Глаза почти всё время смотрели вверх, на грязно-белый потолок с трещинами. Он напоминал мне лист бумаги, скомканный и истерзанный карандашом. Разум искал что-то знакомое там, где ничего не было, просто потому что не мог выдержать пустоту.

Камера была холодной и вязкой. Я тяжело вздохнул, сильнее прижавшись к стене, по которой дул сильный ветер. Во мне больше не было тепла, так что холод почти не задевал моё тело. Оно привыкло к такой безысходности.

Наверное, я перестал дрожать час назад. Или три. Или сутки. Время здесь текло иначе — медленно и тягуче, и я увязал в нём всё глубже.

Рядом не было ничего, что могло бы предопределить меня: ни стола, ни ручки, ни белоснежных яхт, ни запаха океана, ни света кинолент.

Даже если бы я хотел изложить всю свою боль — не на чем. Негде. Никто не прочитает. Никто не узнает. Я мог кричать, но стены были толстыми. Я мог молчать, но молчание и без того убивало меня изнутри.

Проклятые мысли заменяли боль.

Мысли о ней.

Сколько я мог продержаться, не думая о ней?

Оказалось, что тринадцать секунд, потому что на четырнадцатой я уже видел её лицо. Не таким чужим и отстранённым как в резиденции под вой и гул сирен. А таким, каким я запомнил его в один из лучших вечеров.

Вспышка заискрилась перед глазами.

Был поздний вечер, когда мы с Кейтлин занимались любовью и смотрели фильмы. Это стало нашей маленькой традицией, нашим языком тела и души. То кино оказалось длинным и скучным, что я даже не запомнил названия. В тот день я доверил выбор Кейтлин. Мне хотелось, чтобы она не посчитала это знаком. Через полчаса просмотра её голова уже упала мне на колени, а волосы небрежно упали вниз. Я гладил её черные локоны.

— Эй, дьяволица. Ты спишь, потому что на небе засветила луна?

— Нет, — забормотала она. — Я просто закатила глаза.

Я усмехнулся, укутав её в свои объятия. Кейтлин вздохнула и устроилась удобнее — свернулась калачиком и поджала ноги.

— Оуэн?

— М-м-м?

— Ты тоже смотришь?

— Смотрю.

— А какой там сейчас момент?

Я взглянул на экран. Вместо диалогов и фигур актёров камера была направлена на окно, по которому стекали капли дождя. Простой и наглядный приём, чтобы изобразить чувства через природу. Но я увидел всё совсем иначе.

— Главный герой думает, — говорит он.

— О чём?

— О том, как ему повезло.

— С чего ты взял?

— Потому что я на его месте думал бы о том же.

Девушка тихо зевнула.

— Значит эта девушка будет самой счастливой.

— Ты права. Она уже счастлива.

Кейтлин могла не догадываться, но я говорил о ней. Я был её главным героем, что сходил по ней с ума и был готов на всё, чтобы каждый день со мной был её самым любимым

Спустя пару минут она засопела, сжимая моё запястье в своём. Я собирался оставить этот момент в своей памяти как можно подольше, чтобы не забывать.

Я улыбался и продолжал смотреть кино дальше. Вернее, на неё, пока наша история приобретала новые сюжеты.

Голова раскалывалась от всей череды событий. Я мог поклясться, что чувствовал себя хуже, чем в ту роковую ночь, когда от меня отрекся весь мир и я сбежал, как последний трус. Я приподнялся на койке, пока все мои конечности окончательно не онемели. У меня едва получалось ими шевелить.

За решёткой замаячила какая-то тень — моя собственная или чья-то чужая. Никто не включал свет, чтобы привыкнуть ко тьме. Плевать, она хотя бы не врала.

— Она видела во мне монстра, — повторял я про себя еле слышно, потому что больше не видел других причин. — Всё дело в моём прошлом. Тогда стоит покончить с ним.

Я не злился на неё. Это было странно, потому что я должен был злиться и ненавидеть за то, что она воспользовалась моим доверием и обернула его против меня. Я готов был ждать её взаимности и тех заветных слов сколько угодно. Да хотя бы всю свою гребанную жизнь. Но в тот вечер в резиденции она ясно дала понять, что я был её временным пристанищем, чтобы вернуться. Кейтлин нашла себя, а я потерял.

Мне нечего было бояться, но паника так или иначе накрывала меня с головой. Я мог лежать спокойно минуту, две, пять, а потом сердце внезапно начинало колотиться так, что рёбра трещали. Я не мог дышать. Воздух в камере кончался, хотя его было полно. Руки сжимали край койки.