За гранью кадра

«Ничего, ничего, ничего» — твердил внутренний голос таким отчаявшимся тоном, что я желал положить всему конец.

А потом снова пустота.

И снова её лицо.

Вспышка.

Кейтлин читала на диване мои черновики, как книги. На ней был мой свитер — слишком большой, что он оголял одно её плечо. Я подошёл ближе и коснулся её нежной кожи губами. Ладони заботливо поправили воротник, и она улыбнулась в ответ. Её аромат духов с ирисами снова вскружил мне голову.

— Ты всегда отыщешь меня среди льда, да? — спросила она, указывая на моё сердце.

— Всегда.

Я ударил кулаком в стену. Кровь в жилах закипела, а затем и вовсе вырвалась наружу, окрасив костяшки в алый — цвет тёмной любви.

— Идиот! — крикнул я в пустоту.

На мгновение я ощутил облегчение, когда часть невидимой боли всё же обрела форму. Только внутри её оставалось ещё слишком много. Рука горела, но сердцу было тяжелее во сто крат.

Засов громко упал с замка.

— Оуэн Харрис, к тебе адвокат.

Харрис. Раньше так называли меня только родные люди. Сейчас же меня ничего не связывало с этой фамилией. Только её отголоски напоминали мне прошлый нелепый звук.

В камеру зашел рослый мужчина лет сорока, в строгом костюме, с папкой, которую он прижимал к груди как щит. Такие адвокаты берут дорого и выигрывают почти все дела. Наверняка, постарался Отис, но у меня были свои накопления со съёмок.

— Меня зовут Дарвин Деск, — представился он, продолжая стоять ровно и смирно напротив меня. Его одежда из черного шёлка выглядела намного чище и опрятнее моей. Я не снимал пиджак и чёрный цвет с себя. Протест самому себе. — Я представляю ваши интересы. Мы говорим откровенно?

— Разве может быть иначе? — пожал я плечами и съязвил в ответ из-за накопившейся усталости, но затем всё же добавил. — Простите.

Мужчина кашлянул и продолжил.

— Случай не из простых. Я бы сказал довольно сложный, — он перелистнул несколько страниц в папке, создавая только большее напряжение. — Вы бежали от наказания несколько лет. Сменили документы, континент, фамилию. Если бы вы сдались раньше — вас бы, возможно, оправдали.

— Но сейчас плевать, — сказал я.

Он поднял бровь.

— Простите?

— Уже ничего не исправить. Плевать на срок, на оправдание, на всё.

Дарвин вздохнул с сожалением, но я не нуждался в нём. В этой истории была полностью моя вина.

— Что касается Стивена Мэллори. Он подтвердил, что вы были замешаны в преступлении. Его адвокат рассказал, что тот парен был другом мистера Мэллори. Похоже, что он станет давать показания против вас. Мы можем попробовать договориться с ним, чтобы его слова не отяготил ваше наказание.

Я задумался и отвёл взгляд всего на пару секунд. Кейтлин всё ещё была слишком мне дорога, чтобы я посадил её брата в тюрьму. Не каждый человек заслуживал второй шанс, но когда-то она его мне и отдала. Пусть это станет моей последней просьбой любви.

— Я не стану бить в ответ. Сделайте так, чтобы его отправили по программе защиты свидетелей куда-нибудь далеко. Например, Австралия. Он будет свидетелем, а не соучастником. Так его не смогут задержать и дать срок.

Мой поступок был непонятен Дарвину. Наверняка он считал меня за придурка, раз я волнуюсь за какого-то парня, а не за себя.

— К чему такая самоотверженность, мистер Харрис?

Нас окружали надзорные и конвойный стоял почти в паре метров от нас. Если бы не обстоятельства, я бы расписал ему каждый пункт.

Костяшки ныли. Кровь оставила следы на белой рубашке вместе с пылью.

— Это единственный верный выход.

— Вы не должны отказываться от своих слов. Дело касается вашей дальнейшей жизни. Он настроен решительно. Я могу это оспорить. Но если вы хотите смягчить приговор — нужна стратегия. Признание. Раскаяние. Сотрудничество.

— Просто сделайте так, чтобы мне не дали слишком большой срок, — сказал я. — Остальное не важно.

— Зачем вам это? — он продолжал смотреть на меня в упор. — Разве выйти сухим из воды — не ваша цель? Вы столько лет бежали. Вы могли бы продолжать бежать.

Мог. Да к черту! Я собирался забрать этот секрет с собой в могилу, а затем гореть в аду за своё раскаяние. Только сколько бы я не бежал, оказалось, что моё прошлое всё равно следовало за мной по пятам.

Передо мной снова была Кейтлин. Она танцевала на кухне в нашей с ней квартире, полной хаоса и красок. Звучала дурацкая песня с радио, и она не попадала ни в одну ноту, подпевая ей. Я стоял в дверях и смотрел на неё не так как прежде. А как на свою семью, которую выбрал сам и которая выбрала меня тоже. Я был готов ради неё на всё.

Даже на это.

— Нет, — сказал я не дрогнув ни одним мускулом на своём лице. — Моя цель была в другом. И я её уже потерял.

— Поясните.

— Любовь, — я криво усмехнулся. Только одно слово и ничего больше. — Я никогда не думал о том, что ждёт меня впереди. Не строил никакие планы на будущее, потому что был уверен, что лишил себя его. Я не знал, зачем мне просто существовать. А потом появилась она. И я снова захотел. Захотел утро. Смех. Прикосновения. А теперь её нет. И всё снова откатилось назад. Так хотя бы я буду уверен, что не предал ту, что любил. Стивен должен быть с ней. Ещё одна разлука с братом разобьёт ей сердце.

— Значит, вы платите за его защиту?

— Да. Верно. Деньги можете списать с моего счёта.

Дарвин стал что-то записывать в свою папку с серьёзным и хмурым взглядом. Он был недоволен моим решением.

— Вы знаете, что это не спасёт вас от того, как они будут смотреть на вас в зале суда? Вместо благодарности может быть ненависть. Нельзя быть уверенным в чужих чувствах.

— Знаю.

— И это всё равно вас не остановит, я прав?

Я посмотрел на него. Впервые за этот разговор — прямо, не отводя глаз.

— Если вы хотели спросить меня о том, болит ли у меня сердце, то да. — Сказал я. — Мне плевать, каким я буду в глазах других людей. Но не в её. Даже если она считает меня чудовищем. Даже если никогда не поймет. Больше я не в праве что-то менять. Только могу сделать так, чтобы ей стало легче. Даже ценой себя. Снова.

Адвокат молча захлопнул бумаги и направился к двери. Наше с ним время вышло. Дарвин остановился спустя пару шагов и бросил мне через плечо:

— Я сделаю всё возможное, чтобы срок был минимальным. Но обещать не могу.

— Не нужно обещаний, — голос хрипел. — Просто сделайте.

Скоро от мужчины не осталось и тени. Конвойный проводил его обратно на свободу. Засов вновь затрещал. И я снова остался один с потолком и своими воспоминаниями.

***

Заседание суда походило на театр абсурда.

После неудачного сценария всегда есть несколько дорог и ты должен выбрать одну из них: переписать своё творение, найти себя в других ролях, провести анализ своей неудачи, попробовать сменить жанр, затаится или же исчезнуть. Я выбрал последний и подходящий для себя вариант.

Сценарии больше никогда не будут моими. В каждом из них я буду видеть Кейтлин и нас двоих. Пытаться переписать историю так, чтобы в конечном итоге мы были вместе хотя бы в иной Вселенной, как Сесилия и Робби.

Сейчас я ощущал себя Крисом Спарлингом. После провала фильма «Погребённый заживо» он больше десяти лет не писал сценарии. Возможно, меня ждала та же участь, только длиной в бесконечность.

Я сидел в стеклянной клетке у всех на виду. Каждая пара глаз намеривалась взглянуть в мою сторону, но я просто не мог смотреть куда-то помимо пола, чтобы не испытывать ничего. Чтобы не сломаться.

До меня доносились только обрывки приговора.

«...отягчающие обстоятельства...»

«...длительное сокрытие от правосудия...»

«...признание вины на поздних стадиях...»

«...ходатайство о смягчении...»

Я не знал, что должен был поистине ощущать в этот момент. Ничего не имело значения. Все эмоции притупились, оставив вместо себя лишь холодность.

«Не поднимай взгляда. Не смей этого делать»,— повторял я, как мантру.

Перед смертью в голове проносятся воспоминания, но моё воспоминание сейчас находилось рядом со мной. Я мог только найти Кейтлин своими глазами, чтобы вдоволь надышаться перед собственным расстрелом.

— Чёрт.

Я противоречил сам себе и всё же нарушил обещание.

Она смотрела на меня.

Кейтлин сидела во втором ряду, с краю, ближе к клетке. Бледная, в бледном белом платье. Черные волосы были собраны в узел. Она выглядела растерянной, даже раздавленной. Её глаза стали ещё темнее. Девушка смотрела на меня, и в её взгляде было столько всего сразу, что я не мог разобрать ни одного чувства.

Раскаивалась ли она или же была уверенна, что делает как лучше?

Я стиснул зубы и впервые за несколько дней позволил себе слабость. Не от злости. От боли.

Не знаю сколько прошло времени. Я сидел и смотрел в пол, потому что если бы я поднял глаза на Кейтлин ещё раз, то сломался бы.

— Внимание. Приговор оглашается. Всем тишина, — голос судьи выдернул меня из пустоты. Я застыл, затаил дыхание. — Оуэн Харрис, суд приговаривает вас к двум годам лишения свободы.

Два года.

Я ждал больше. Ждал пять. Ждал десять. Два — это почти ничего с тем, что я совершил.

Дарвин пресёкся со мной взглядом. Он сдержал своё слово.

Среди прочих возгласов и криков я услышал один пронзительный всхлип. Это была Кейтлин.

— ...с отбыванием наказания в исправительной колонии...

Но вместе с Кейтлин тихо плакала и Холли. Моя сестра. Моя маленькая Ариэль с карамельными волосами. Я подвёл её в очередной раз или сделал всё правильно. Я больше не был ни в чём уверен. Прошла целая вечность, когда я не видел её и маму и словно сейчас я сам отрекался от них, как они когда-то от меня.

На душе кровоточили старые раны. Я вновь и вновь что-то терял, не зная, как остановить этот замкнутый круг.

Конвойные подошли ко мне. Я поднялся сам, не дожидаясь, пока меня поднимут.

И тогда она сделала это.

Кейтлин вырвала руку из ладони Холли и бросилась к барьеру. Её лицо было мокрым от слёз, искажённое отчаянием. Она протянула руку — туда, где я стоял за стеклом. Мне оставалось только протянуть свою руку в ответ.

— Оуэн!

Я замер.

Её пальцы коснулись стекла. Тонкие, дрожащие. Тёплые. Я чувствовал это тепло даже сквозь миллиметры стекла, сквозь слова вины, сквозь годы боли. Всего на секунду я снова очутился там — на Харбор Бридж в самую первую нашу встречу, где мы вместе стояли по разные стороны моста, но всё равно отыскали друг друга.

Всего на секунду.

— Не надо, — прошептал я и она прочитала всё по моим губам. — Забудь обо мне.

Потом я нашёл в себе силы. Отвёл взгляд. Сделал шаг назад.

Я должен был отпустить её.

Конвойные взяли меня под руки. Наручники защёлкнулись на запястьях — металл, холодный и чужой.

Меня повели.

Я обернулся через плечо — один раз. Не потому что хотел, а потому что, черт возьми, не мог не обернуться.

Кейтлин не двигалась, стояла у барьера тяжело дыша. Холли приобнимала её за плечи, успокаивая.

Растерянная.

Раздавленная.

Любящая.

Всё ещё любящая. Я видел это. Она никогда не признавалась себе в этом. И вряд ли бы смогла признаться.

Слишком поздно.

Шаги эхом отдавались в коридоре. Впереди была дверь.

Я шёл и понимал, как что-то во мне умирает. Не сердце — оно болело, но билось. Не разум — он работал холодно, безжалостно.

Что-то другое. То, что делало меня человеком. То, что позволяло любить. То, что позволяло надеяться.

Оно умирало медленно, и я не звал на помощь.

Потому что кто придёт спасать преступника за маской героя?

Глава 3. Оуэн

Страх сковал мои руки. Я мог поклясться, что не боялся той неизвестности, в которую себя втянул, но это было бы гребанной ложью. Всё, как и восемь лет назад. Меня охватывала сильная дрожь, доходящая до невыносимых конвульсий. Но одно во мне всё же изменилось. Я устал бежать от наказания. Мне стоило признаться во всём с самого начала и забрать правду вместе с собой. Уверен, она могла бы быть на моей стороне. Сейчас же всё стало совсем иначе. Я только продлил свой приговор. Нет ничего хуже молчания, чего бы оно, черт возьми, не касалось.

Я винил себя каждый божий день, забываясь в сценариях. Пора взглянуть страху в глаза, пускай даже таким отвратительным способом. В таких дерьмовых обстоятельствах, когда казалось, что всё только начинает налаживаться.

Звук молотка, которым судья ударил по подставке, всё ещё стоял в ушах. Наручники сжимали и царапали запястья почти привычно, словно я носил их всю жизнь.

Голос Кейтлин разбивался о стекло и стены. Она молила меня остановиться, но механизм уже запущен. Есть вещи, что невозможно изменить, их стоит только принять.

Больше никаких взглядов назад. Достаточно сраного прошлого и сожаления о нём.

Рука конвойного вжалась в моё плечо, когда мы зашли за очередной поворот. За всё время, что мужчина вёл меня, он ни разу не взглянул в мою сторону. Его черты лица были огрубевшими и серьёзными. Ему было всё равно, кто я и что сделал. Я был для него очередным преступником, как и все остальные.

Оставшуюся дорогу до приёмного пункта я шёл, уткнувшись глазами в пол. Последнее, чего мне хотелось — запоминать дорогу в ад. Никаких эмоций. Лампочка надежды в моей голове окончательно погасла. Как будто кто-то выключил свет и ушёл, оставив меня в темноте.

— Пошевеливайся, — скомандовал один из здоровяков, когда меня заволокли в комнату.

Я переступил порог. Помещение было дотошно светлым и стерильным. Здесь пахло хлоркой и потом. Мне хотелось зажмуриться и вспомнить запах океанского залива в Сиднее, но от него ничего не осталось. Казалось, что вся моя жизнь до этого момента была всего лишь иллюзией и ничем больше. Даже Кейтлин могла сойти до простого персонажа из одной из моих любимых историй, что я не успел дописать.

Ещё один конвойный, ещё один стол. Бумаги, которые я подписывал не глядя.

— Раздевайся. Сдавай всё личное.

Я стянул пиджак. Он всё ещё пах Кейтлин. Она надела его всего на пару секунд, но её аромат настойчиво впился в мою одежду, издеваясь надо мной. Этот чертов костюм мог оставить в себе только хорошие воспоминания о том, как мы вместе сбегаем из резиденции и летим первым же рейсов в Нью-Йорк, чтобы отснять последние кадры для кино. Но сейчас я желал только избавиться от него как можно скорее.

— Часы, кольца, цепочки — всё на стол.

Всё мимо. Я был равнодушен к таким железякам.

Кроме одной.

Браслет.

Тонкая плетённая цепочка черного цвета с подвеской миниатюрной луны. Её символ. Когда я впервые увидел на витрине эти украшения, то сразу же подумал о Кейтлин. О нас. От неё всегда веяло холодом, а от меня теплом. Она была моей луной, а я её солнцем. И чтобы помнить друг о друге вечность, я поменял всё местами.

Кейтлин осталась на моём запястье.

Я сжал браслет в кулаке. Конвоир пристально смотрел в мою сторону.

— Это тоже сдать. Правила есть правила.

Пальцы сильнее вцепились в дорогую сердцу вещь. Оно было последним воспоминанием. Последней связывающей нитью между нами. Я положил его на стол. В груди готова была разрастись новая дыра.

— Поворачивайся. Осмотр.

Тело изнывало вместе с душой, но я прятал любую слабость. Я хорошо помнил эти чувства.

У меня проверяли шрамы, родинки, всё до мелочей. Мне приходилось считать трещины в стене, чтобы не думать ни о чём больше.

Когда унижение закончилось, в меня полетела форма. Серая мешковатая рубашка, синие брюки из джинсов и протертая кем-то другим майка. Всё на размер больше. Я натянул на себя новое обличие, к которому напрочь нельзя привыкнуть.

Конвойный отвлёкся на бумаги, собирая их все в одну кучу, и что-то глубоко внутри заставило меня развернуться к столу, схватить незаметно браслет и сунуть его в карман в зажатом кулаке.

Не знаю, что двигало мной в тот момент, когда я это сделал. Всё было машинально. Не обдуманно.

Резкий голос из-за спины заставил меня вздернуться.

— Готов? — спросил конвойный.

— Да.

Согласие прозвучало твёрдо, но только сердце знало, что оно было неуверенным. Можно ли быть готовым, когда ныряешь в пустоту, где не хватает воздуха?

Серая форма шершаво ложилась на плечи и бедра. Ей стоило стать моей второй кожей, в которой я буду жить два года.

В документах напротив моего имени числился номер. И признаться честно, это ощущалось намного хуже, когда я менял фамилию, паспорт и другую страну. Раньше я сам мог выбирать, кем стать, а теперь эту судьбу вершил кто-то иной.

Когда все формальности были улажены, меня провели к сотням других камер, остановившись на втором отсеке. Гулкие шаги становились громче криков отчаяния.

— Заходи.

Я сделал шаг и за мной дернулся ключ. Звук прощания и раскаяния.

Вокруг было также пусто и отчужденно. Через узкое окно от пола до потолка едва проходил свет. Кровать была узкой и встроенной в стену из твёрдого темного дерева, рядом стоял стол вместе с туалетом и раковиной. Камера походила на раздолбанную каюту парусника, какие я видел на портах в Main Sail.

Если бы одиночество и имело форму, то я представлял его именно таким. Оно было живым и вползало в лёгкие.

Я подошёл ближе к стеклу, чтобы взглянуть вниз, на ту жизнь, что станет теперь только моим гребанным напоминанием того, что я лишился на неопределенный срок.

«Разве так ты представлял себе искупление, Оуэн?»— нагнетал мой внутренний голос, и я тяжело сглотнул.

— Моим искуплением должна была стать она, а не эта чёртова тюрьма, черт меня подери! — взвыл я, от чего из-за соседней стены послышался непрерывный стук.

Я запутался. Так, что не знал где искать выход, чтобы не потерять себя окончательно.

Ноги плелись до койки. Мне хотелось закрыть веки и открыть их будучи полностью свободным, но перед глазами уже стояли цифры 7, 3, 0. Тьма была густой. Два года. Этого мало, чтобы загладить ту смерть. Но это начало. Я должен отдать долг. Полностью. Без остатка. Чтобы, когда выйду, во мне не осталось ни капли той вины. Чтобы Холли могла смотреть на меня без содрогания. Чтобы мама никогда не смогла разглядеть во мне что-то тёмное.

Чтобы Кейтлин…

Она пришла сразу. Её голос. Её смех.

Самое тяжелое из всех наказаний.

«Оуэн, посмотри на меня. Просто прикоснись ко мне».

— Нет, — прошептал я. — Не сейчас.

Я бредил.

Вместо сотни мыслей я хотел представить перед собой белый шум. Статику. Пустоту. Но голос не уходил. Она жила в моём сердце. Глубоко. Избавиться от него означало только вырвать с корнями собственное сердце.

«Не оставляй меня», — умоляла она.

— Заткнись, — сказал я пустоте.

Ладонь сжимал край матраса, впиваясь ногтями в дешёвую ткань.

«Ты всегда отыщешь меня, да?»

— Пожалуйста, — мой голос сорвался на шёпот. — Просто оставь меня в покое.

«Всегда»,— ответил я сам себе. Потому что она уже не ответит. Потому что её голос теперь только в моей голове. Потому что я сам виноват, что он там.

Тогда я начал считать. Один. Два. Три. Вдох. Выдох.

Удары один за другим только сильнее напоминали образ Кейтлин. Она билась о рёбра, словно как и я находилась в клетке.

Без сил я всё же провалился в забытьё. Без снов. Просто чернота. И всё равно в этой темноте я слышал её томное дыхание.

***

— На построение. Живо!

Тяжесть произошедшего давила на разум. Всё было бы намного проще, если бы я потерял память, ведь знать каждую деталь до мелочей невыносимее всего.

Лампа под потолком замигала. Я механически поднялся и расправил на себе форму. Никаких инструкций, как жить дальше. Только указания, звучащие за решёткой.

Когда двери автоматически открыли, каждый выстроился возле своей камеры. Десятки лиц по разные стороны и напротив. Все с разными взглядами, но в одинаковой одежде. Воздух наполнился безразличием и безнадежностью.

Нам ничего не сказали, только указали на конец коридора и вывели в столовую.

Я старался не оглядываться по сторонам. Не смотреть на других осуждённых. Мне нужно было время, чтобы стать частью нового механизма.

В горло не лез кусок, поэтому я сел с пустым подносом за свободное место.

Кто-то на противоположном конце нацелился на меня взглядом. Точнее пара любопытных глаз искали новую жертву среди знакомых лиц. Внимание привлёк здоровый парень с бритым затылком и татуировкой на шее. Он смотрел не отрываясь. Оценивал. Я отстранился от стола и дал ему ответное приветствие. Такое же холодное. Мне стоило ясно дать ему понять, что я не нуждаюсь в союзниках и друзьях. Сам за себя.

В конце концов парень всё же сдался и разорвал зрительный контакт.

На выходе меня перехватили и отправили в комнату под присмотром надзирателей. Там меня ждал Дарвин.

Сегодня выглядел более ободряюще, чем в прошлую нашу встречу, чего нельзя было сказать обо мне.

— У меня хорошие новости, — начал он без предисловий. — Вы будете работать в библиотеке. Секретарём. Это почти офисная работа. Бумаги, каталоги, учёт. Спокойно. Без риска. Вас никто не тронет.

— Мы не договаривались об этом.

— Это просьба Стивена Мэллори. Ответный жест без обязательств.

Я замер. Он легко откупился и его требование выглядело как простая насмешка. Я не хотел думать о нём. Просто кивнул.

— И ещё, — он достала из папки белый лист бумаги и ручку. — Вам разрешили написать письмо при необходимости, чтобы я передал его лично. Можете написать кому хотите. Друзьям. Семье. Или… — Дарвин не договорила.

Я знал, кого он имел в виду. Кейтлин.

Пальцы замерли над пустой бумагой. Слова в груди всё просились вытечь наружу, но я подавлял их, зная, что этого будет недостаточно. Недостаточно пары предложений, чтобы выплеснуть всю боль.

Ручка дрожала в моей руке.

Кейтлин не заслуживала моих слов. Больше нет. Они иссякли.

Если я напишу ей — станет только больнее. Я буду сомневаться и чувствовать чертову вину, которую не должен. Она может попытаться что-то исправить. А это разрушит то немногое, что у неё осталось. Я больше не встану у неё на пути.

Я вывел на листе другое имя.

Отис.

Прости, что не сдержал обещание. Я в тюрьме. Мне дали два года. Не спрашивай за что, ведь ты и так знаешь. Я не сломался. Просто не смог больше нести этот груз на себе. Это моя расплата за прошлое. Как думаешь, хватит ли этого времени, чтобы смыть всю кровь на моих руках? Наверное, нет. Но одно я знаю точно, больше мне будет незачем оглядываться через плечо. Ты единственный, кому я решился объясниться. Для других не хватает смелости. Не отвечай. Просто будь рядом с теми, кто дорог мне, пока я здесь. Ты настоящий друг. Спасибо тебе за это.

Слеза сама скатилась на бумагу. Предательская и случайная. Я сложил бумагу напополам и протянул в сторону адвоката.

Тыльной стороной ладони я незаметно протёр веки. Никто не должен видеть этих следов разочарования в самом себе.

— Отправьте.

Дарвин взял письмо.

— Держитесь, мистер Харрис.

— Я не держусь, — ответил я. — Я плачу.

Он не понял. Вышел и исчез за решёткой.

Теперь я сам за себя.

***

Солнечные лучи едва не доходили до двора, обнесённого высоким забором с колючей проволокой. Они заканчивались прямо на границе, показывая, что им нет места там, где сплошной мрак.

Вокруг простилался асфальт, несколько скамеек, столбы с тусклыми фонарями. Небо серое, низкое, как потолок в камере.

Я облокотился на бетонную стену, скрестив руки у груди. Не выжидал, а присматривался к каждому. Кино научило читать людей насквозь, прежде чем подпускать их к себе ближе.

Ко мне подошли двое — тот самый бритый с татуировкой на шее и ещё один, пониже, с цепким взглядом.

— Эй, новый. Как звать?

— Оуэн, — ответил я без фальши. Её не терпят. Особенно здесь.

— Поговаривают, это не одна твоя личность. Так ведь, тень?

Он обратился к своей пешке.

— Когда ты вершишь жизни других просто взмахом карандаша, то да.

Я говорил о себе как о сценаристе и убийце.

—Ты с характером, да? — усмехнулся второй. — Это здесь быстро пройдёт.

— Мне нечего вам предложить, — сказал я ровно. — Я не ворую. Не торгую. Не играю. Поэтому отсижу как положено. Без шума. Без драм.

— Ты что святой что ли?

— Нет. Должник. Искупление не пахнет святостью. Оно пахнет потом и бетоном.

Бритый смотрел на меня долго. Потом сплюнул возле моей ноги. Он хотел от меня ответов, но не понимал, что я их уже ему раздал.

— Какое твоё место?

— Библиотека. Не лезьте ко мне — я не полезу к вам.

Мои слова были настойчивыми и резкими. Если бы я сбавил тон хотя бы на один децибел, то показал бы свою уязвимость и надо мной бы взяли контроль. Мне не хотелось встревать в новые проблемы и создавать их.