Читать книгу Аврелия (Э. Кэнтон) онлайн бесплатно на Bookz (21-ая страница книги)
bannerbanner
Аврелия
АврелияПолная версия
Оценить:
Аврелия

4

Полная версия:

Аврелия

– Да, – сказал незнакомец. – Разве это была незначительная услуга? Разве это не помогло тебе спасти великую весталку?

– Тише!.. – проговорил Гургес.

– Хорошо, – сказал незнакомец. – Но поговорить нам нужно… Хочешь, зайдем сюда? – продолжал он, указав рукой на харчевню.

– Зайдем, – сказал Гургес, естественно, любопытствуя узнать, кто был его собеседник, принимавший таинственное участие в одном из важнейших обстоятельств его жизни. – Зайдем. У меня, правда, немного свободного времени, но я примусь с большим усердием за то, что еще осталось сделать, и, пожалуй, успею наверстать потерянное время.

Незнакомец в сопровождении Гургеса, сложившего уже с себя звание служителя погребальных процессий ввиду своего обращения в христианство, вошел в харчевню, спросил себе уединенную комнату, велел подать вина и кое-какую пищу и предложил Гургесу разделить с ним его трапезу.

– Спасибо, – ответил тот, отодвигая от себя предложенные кушанья.

– Дорогой Гургес, – начал незнакомец, – хочешь, я тебе скажу, откуда и куда ты идешь? Сначала я действительно был очень удивлен, встретив тебя на пути, теперь же, поразмыслив немного, скажу, что ты в данный момент непременно должен был быть недалеко от места, где мы столкнулись.

– Говори, я слушаю, – сказал прежним вежливым тоном Гургес, хотя его собеседник достаточно фамильярно с ним обращался.

– Так вот, милый Гургес, сейчас только что ты обмыл тело Нумидика, павшего вчера под ударами палок возле храма Минервы за отказ принести жертву богам. Теперь ты идешь, – продолжала эта странная личность, сделав знак Гургесу, чтобы тот его не прерывал, – ты идешь к Капенским воротам известить христиан, чтобы они пришли взять для погребения тело своего мученика. Кроме того, дорогой Гургес, тебе предстояло еще свернуть немного в сторону, чтобы зайти в дом поджидающей тебя божественной Аврелии, которая должна наблюдать за усопшим до тех пор, пока ее братья, – при последних словах голос его прозвучал с иронией, – придут этой ночью взять его и отнести в пещеру, где находятся ваши могилы. Ну теперь, милый Гургес, не видишь ли ты, как хорошо я обо всем осведомлен?

В описываемое время, когда против христиан было возбуждено второе гонение, всякий христианин, выслушав подобные слова, имел бы основания прийти в смущение. Тем не менее Гургес остался совершенно спокойным.

– Это все правда, – сказал он, – но я исполнил лишь то, что велит мне моя вера. Я ожидаю, что и сам также погибну под палкой или каким-нибудь иным образом. Если ты хочешь сказать, что меня уже открыли и что мне, как и многим другим, угрожает смерть, то вместо испуга ты мне приносишь лишь радостную весть.

– Ты сумасшедший, Гургес, – пробормотал незнакомец тоном живого участия, – если играешь таким образом жизнью ради химер, которые решительно ничего не стоят! Разве недостаточно уже того, что ты отказался от должности и пожертвовал состоянием ради этого предрассудка? В конце концов это, конечно, твое дело. Но не подумай, что я один из тех доносчиков, которые предают христиан их врагам. Ради всех богов! Это ремесло не по плечу человеку, которого ты видишь перед собой, дорогой Гургес.

– Я далек от мысли, чтобы тебя подозревать… – начал было Гургес.

– Ну и прекрасно! – перебил его незнакомец. – Однако перейдем к делу, время дорого. Я уже сказал, что благодаря письму, которое я тебе в свое время передал, ты спас великую весталку.

– Тише! – проговорил Гургес. – Ты не можешь не знать о несчастье…

– Ах! – воскликнул, прерывая его, незнакомец. – Если ты хочешь сказать о розысках и кознях, которые были произведены тогда для открытия соумышленников, то это очень старо, милый Гургес. Домициан не думает больше об этих вещах. Притом в этот момент, когда мы с тобой беседуем, весталки уже более трех дней нет в живых.

– Что ты говоришь! – воскликнул подскочивший от изумления его собеседник. – Откуда это тебе известно?

– Вчера, – продолжал таинственный незнакомец, – приехал в Рим курьер с известием, что Флавия Домицилла и две женщины, сопровождавшие ее в изгнание, Евфросиния и Феодора… Дорогой Гургес, ведь Феодора и есть то имя, которое приняла великая весталка, чтобы скрыться, не так ли? – спросил незнакомец, делая паузу как бы для того, чтобы получить ответ на свой вопрос.

Гургес, сознавая, что бесполезно было что-либо скрывать от этого человека, которому уже известны самые сокровенные вещи, с живостью ответил:

– Это правда. – И прибавил: – Но умоляю, что же дальше?…

– Так вот вчера, – начал снова незнакомец, – курьер принес это вполне достоверное известие, что Флавия Домицилла, Евфросиния и Феодора нашли себе смерть в Террацине.

– Ах! – воскликнул с горестью Гургес. – Неужели это правда?… Так ты говоришь, что это произошло в Террацине, на острове Понтия, куда были сосланы эти три христианские женщины? Нет ли тут ошибки или недоразумения?

– Милый Гургес, – возразил незнакомец, – разве ты не знаешь, как поступает Домициан в тех случаях, когда у него является желание во что бы то ни стало погубить тех, от кого он не может отделаться скрытно по причине их имен, их влияния или по какому бы то ни было другому побуждению? Он отправляет их в такое заранее приготовленное для его козней место, где их смерть является как бы простой случайностью. Это так и случилось. Флавия Домицилла и ее спутницы были вдруг переведены из Террацина под предлогом смягчения их участи. Но в самую ночь их переселения дом, в котором они нашли себе убежище, был уничтожен страшным пожаром. Позаботились, чтобы они не были в состоянии спастись из пламени.

– Новое испытание для божественной Аврелии и ее благородных родственников! Новое торжество для религии Христа! – воскликнул Гургес с горестью, смешанной с энтузиазмом. – Да, для религии Христа, – повторил он, – потому, что эти три достойнейшие женщины получили мученический венец!

– Каким бы именем вы ни называли ее поступок, но, говорят, что действительно Флавия Домицилла и все ее спутницы отказались принести жертву богам. Так же поступили и ее служанки Нерея и Архелая, которые в тот же день были обезглавлены.

– Слава Всевышнему! – сказал Гургес, почтительно обнажив голову и осеняя себя крестным знамением. – Слава Его мученикам!.. Но как, – продолжал он, обращаясь к незнакомцу, – ты узнал об этом происшествии, слух о котором еще не распространился в Риме? Кто тебе сообщил принесенное курьером известие, которое, без сомнения, было послано к императору секретно?

– Ах, дорогой Гургес, вот этого-то я и не могу тебе сказать, но смею тебя уверить, что и в этом случае я так же тебя не обманываю, как не обманул и при передаче письма относительно великой весталки. Затем, – прибавил таинственный собеседник, – мы переходим к важнейшему предмету нашего разговора. Домициан уже казнил за принадлежность к христианству Флавия Климента и Флавию Домициллу, не считая тех, с кем его не связывали никакие родственные узы. Кто же остается из членов императорской семьи, кого еще не достигла его жестокость?

И, видя, что Гургес хранит молчание, он продолжал:

– Остается божественная Аврелия да два молодых цезаря – Веспасиан и Домициан, но все они тоже христиане и поэтому с минуты на минуту могут ожидать преследований.

– Аврелия, – перебил его Гургес, – уже являлась перед префектом города, требовавшим от нее отречения от христианства. Перед лицом всего Рима она исповедует Христа, помогает бедным, заботится о погребении мучеников, и я не думаю, чтобы Домициан решился наложить руки на нее или на молодых цезарей.

– А я думаю наоборот, дорогой Гургес, и даже имею поручение предупредить об этом тебя, так как ты пользуешься доверием этих особ. Уверь их, что Домициан, задавшись целью заставить их во что бы то ни стало отказаться от вашего суеверия, не остановится ни перед какими средствами! Относительно тебя уже составлен приговор…

– Тем лучше, – сказал Гургес со спокойствием, которому не мог не удивиться незнакомец. – Я уже сказал, что сам ищу славы моих братьев, умерших во имя Христа. Аврелия и оба молодых цезаря исполнены тех же чувств. То известие, которое ты сообщил мне, возбудит у них живейшую радость.

– Но когда таким образом презирают жизнь, значит ли, что с таким же пренебрежением относятся и к власти?

– Ах, власть, власть! – произнес презрительно Гургес. – Надежда на нее уже давно покинута!

– Эта надежда могла бы возродиться. Я знаю, что говорю, Гургес! – продолжал торжественно незнакомец. – Пусть это тебя не удивляет, но от меня зависит возвратить божественной Аврелии и обоим молодым цезарям то, что они потеряли.

– Уж не намереваешься ли ты побудить меня к преступлению, потому что император ведь еще достаточно молод и может долго царствовать, если его не свергнуть?

– Гургес, Гургес, – перебил его с живостью незнакомец, которого крайне удивила пылкая речь христианина, верного тирану даже тогда, когда тот угрожал его жизни, – не придавай моим словам большого значения, чем какое они имеют! Садись и выслушай внимательно, что я тебе скажу! Ты увидишь, что мои предложения не заключают в себе ничего не законного.

И затем он продолжал:

– Ты знаешь, Гургес, что вот уже около восьми месяцев, сразу же после смерти консула Флавия Климента, весь Рим и сам император Домициан находятся в постоянном беспокойстве ввиду особенных предзнаменований, которые, как нарочно, все возвещают скорую смену императора. Так, например, в последний раз ворона, зловещая вестница, упала на Тарпейскую скалу и оттуда криком, столь же ясным, как и отчетливым, подобным человеческому голосу, дала ясно расслышать вещие слова, произнесенные по-гречески: все идет к лучшему. Что это значит, как не то, что скоро император будет свергнут, без сомнения, рукой богов, так как нельзя же думать, чтобы при Домициане, отягченном столькими преступлениями, Рим мог возродиться к лучшему будущему. Если же такова воля богов, то почему не сделать попытки обеспечить власть внукам Веспасиана, племянникам Тита, которых народ любит и за славное происхождение, и за личные достоинства. И может быть, я лучше, чем кто-либо другой, мог бы устранить препятствия, направить выбор в их сторону, но для этого им нужно…

– Отречься от христианства? – прервал Гургес.

– Без сомнения. Это необходимо! Рим не потерпит, чтобы его цезари были заражены этим суеверием.

– Прекратим этот разговор, – сказал Гургес, вновь поднимаясь с места. – Я никогда не думал, что дружба, которой удостаивают меня оба цезаря, может подать мысль воспользоваться мною в качестве посредника для переговоров с ними относительно власти. Но эта же дружба побуждает меня во всеуслышание заявить от имени обоих цезарей – Веспасиана и Домициана, что они откажутся от власти так же легко, как и от должности служителя погребальных церемоний.

– Но что же вы за люди, – воскликнул в свою очередь незнакомец, – что вы за люди, если вас не страшит даже смерть, а к высшему сану вы относитесь с полным пренебрежением?

– Да, – сказал Гургес, – мы люди, которых поддерживает и воодушевляет надежда на вечное блаженство после смерти. Это и заставляет нас смотреть с пренебрежением на все радости земной жизни, как бы высоки они ни были.

– Но кто же внушил тебе эту надежду, дорогой Гургес? Кто сделал тебя христианином, тебя – зажиточного служителя Венеры Либитинской?

– Это чудо, – сказал Гургес, – чудо, которое изменило весь склад моих мыслей. Ты сейчас сказал, что я спас великую весталку. Нет, ее спас сам Бог.

– Чудо… Ты стал христианином потому, что видел то, что называешь чудом! Но в Риме есть человек, который творит чудеса уже давно.

– Аполлоний Тианский, ты хочешь сказать? Не так ли? – спросил Гургес.

– Да! Без сомнения. Разве не возвратил он к жизни во времена Нерона молодую девушку, которую несли на кладбище? И еще совсем недавно в присутствии Домициана, который с ним разговаривал, не скрылся ли он вдруг из собрания, чтобы перенестись в другой город, где в тот же момент видел его один из его учеников, как сам он по крайней мере утверждает?

– Но в таком случае, – заметил Гургес, – если Аполлоний Тианский совершил эти два чуда, так почему же вы в него не верите? Ведь он называет себя богом. Почему же в Риме над ним открыто смеются?

– А каковы же христианские чудеса, если вы к ним относитесь с таким доверием?

– Очевидцем одного из них ты, кажется, сам был, – ответил Гургес, – и потому можешь судить.

– Что именно ты имеешь в виду? – спросил незнакомец.

– А вот что. Помнишь ли, как в прошлом году у Латинских ворот был брошен в кипящее масло святой апостол Иоанн и как, несмотря на убийственный жар, он остался цел и невредим? Не достаточно ли чудесно это событие, происшедшее на глазах всего народа?

Случай, о котором упомянул Гургес, действительно имел место. Домициан, решившись возбудить гонение против христиан, начал со святого апостола Иоанна, который в 95 году по Р. Х. был схвачен и из Ефреса, где он жил после блаженной кончины Пресвятой Девы Марии, направлен в Рим. Святой апостол предстал перед императором и, по свидетельству древних церковных писателей Евсения и Тертуллиана, был осужден на смерть тем способом, о котором сказал Гургес.

Не было никакой возможности отрицать это чудесное спасение, совершившееся на глазах самого народа.

Домициан был им так поражен, что не решился ничего больше предпринять против святого апостола, а удовлетворился тем, что сослал его на небольшой остров Патмос. Само же чудо император и большинство философов объясняли силой колдовства. Вот почему когда Гургес, напомнив об этом событии своему собеседнику, спросил у него: «Что ты об этом думаешь?» – тот презрительно ответил:

– Магия, мой милый! Чистейшее волшебство!

– В таком случае, – сказал Гургес, – пускай попробует сделать то же ваш великий маг Аполлоний Тианский… Впрочем, – прибавил он, – довольно об этом. Пора мне возвратиться к моим братьям, тем более что я им передам важные известия, которые я от тебя узнал. На всякий случай не жди, чтобы цезари Веспасиан и Домициан изменили своему решению. Если даже действительно от тебя зависит выполнить свои обещания относительно перемены власти, то или власть без измены религии, или лучше смерть.

И Гургес, поклонившись незнакомцу, вышел из комнаты на улицу и пошел туда, куда шел раньше.

Незнакомец остался один; несколько минут он находился в глубоком раздумье.

– Что мы будем делать, – сказал он, поднимаясь, – если этих обоих юношей у нас не будет? К кому обратиться? Никто не захочет подвергнуться опасности! Правда, Нерва готов; но он старик!.. Идти ли мне теперь на это собрание, о котором я днем был таинственно предупрежден?… Да, пойду.

И незнакомец в свою очередь спешно вышел на улицу и взял направление, противоположное тому, куда направился Гургес.

Темнота была полная. Незнакомец продвигался, осматривая каждую дверь, – как будто он искал какого-то знака.

– Здесь!

Потом, всмотревшись внимательнее, он произнес несколько громче:

– Брут и сенат!

Очевидно, эти слова были условным сигналом, потому что дверь тотчас же отворилась перед ним без малейшего шума.

– Меня уже ждут? – спросил незнакомец, быстро проходя.

– Да, господин, – ответил голос.

И дверь снова закрылась.

Пройдя тем же быстрым шагом атриум, где царствовала глубокая тьма, незнакомец вошел в слабо освещенную комнату, где уже находилось несколько лиц. Увидя его, они воскликнули:

– Наконец-то, Парфений!

– Парфений! Важные известия! Нужно решаться. Вот видишь эти записки, похищенные мною прошлой ночью из-под изголовья Домициана?

Эти слова были произнесены безобразным существом, которое бросилось навстречу Парфению при его входе в эту таинственную комнату. Это безобразное существо был не кто другой, как Гирзут, карлик императора и самый непримиримый его враг.

– Господа, – сказал Парфений, – я также имею вам нечто сообщить. Вы правы, эти записки должны положить конец всякой нерешительности. Итак, не откладывая далее, обсудим дело.

II. Ужасы и жестокости

Чудесное освобождение великой весталки сопровождалось, как мы видели, обращением в христианство Гургеса и Аврелии. Они были крещены епископом Климентом накануне того дня, когда Флавия Домицилла и ее подруги Евфросиния и Феодора должны были отправиться в изгнание в сопровождении своих служанок Нереи и Ахиллеи.

Гургес, став христианином, не мог больше оставаться служителем похоронных процессий. Он отказался от своей должности, продал все свое имущество и роздал бедным. В добродетелях он скоро сравнялся с самыми ревностными из своих новых братьев. Олинф и Цецилия, счастливые видеть его с этих пор в своих собраниях, относились к нему с удвоенной симпатией. Нередко он всех удивлял рвением в исполнении трудных и даже опасных в ту эпоху обязанностей религии. Великие услуги, какие Гургес оказал в различных случаях, считая участие, которое он принял в освобождении великой весталки, вызвали к нему еще большее уважение. В продолжение того времени, пока Корнелия укрывалась в доме Гургеса возле большого цирка, Аврелия и молодые цезари Веспасиан и Домициан по достоинству оценили все высокие качества бывшего служителя похоронных процессий. Вскоре они стали относиться к нему с таким доверием, что выбирали его посредником во всех делах милосердия, когда осторожность запрещала им появляться самим, чтобы не возбуждать еще более императора против христиан.

Аврелия, с тех пор как Божественное вдохновение, проникнув в ее душу, заставило расцвести скрытым в ней чувствам, не замедлила показать, что могут сделать вера и милосердие, когда они находятся в распоряжении сердца. Прежде всего она поняла, что должна отказаться от власти, от чего ее неизбежно отстраняло новое верование, и эту жертву, которая прежде ей казалось невозможной, она выполнила с нескрываемой радостью. Она сохранила любовь к своему жениху Веспасиану, но она освятила эту любовь готовностью пожертвовать ею для Бога, если бы ради Его славы потребовалось такое доказательство привязанности к Его вере. Она находила в себе силу побуждать своего двоюродного брата не ослабевать в вере. Она понимала теперь, что религия должна господствовать над всеми чувствами человеческими, даже самыми драгоценными. Часто она беседовала об этом с Цецилией, называя ее своей сестрой и требуя, чтобы та, со своей стороны, обращалась с ней столь же нежно. После отъезда из Рима Флавии Домициллы она стала ревностно продолжать начатые ею дела благочестия. Каждый день видели, как она посещала больных, подбирала покинутых рабов, облегчала страждущих. У нее даже было намерение отказаться от своих громадных имений и передать их в руки епископа Климента; но он не одобрил такого решения и посоветовал ей остаться распорядительницей своего имущества и жить в обстановке, приличествующей ее высокому положению. Высокие отличия, которыми божественная Аврелия так дорожила прежде, теперь были для нее источником одних огорчений, и в уединении своего жилища она старалась вознаградить себя добровольными лишениями за те даже невинные удовольствия, в которых она должна была принимать участие по своему положению. Она сама обучала своих многочисленных рабов, отпустила многих из них на волю; ухаживала за ними во время болезни и следила с удивительней заботливостью за всеми их нуждами. Помощниками ее в делах благотворительности были главным образом Цецилия и Гургес.

Такова была жизнь Аврелии, когда вдруг вспыхнуло гонение, предпринятое Домицианом против христиан, уже давно обреченных мщению.

Следует выяснить, каковы были причины этих новых кровавых гонений против последователей Христа, гонений, которые затем так часто повторялись в продолжение более двух столетий. Первое гонение было возбуждено Нероном для снятия с себя обвинения в поджогах Рима. Он приписывал христианам всю гнусность этой ужасной катастрофы. Причины второго гонения не так легки для понимания.

Домициан, обагренный кровью именитейших граждан Рима, казненных им по усмирении бунта Люция Антония, прекрасно понимал, в какой степени он страшен и гнусен в глазах своих подданных. Поэтому он стал еще более подозрительным, и всякое, даже маловажное, событие возбуждало в нем необъяснимое беспокойство.

Так, однажды ему попали в руки разбросанные листки пасквиля, в которых он с ужасом прочел два греческих стихотворения, имевшие такой смысл: «Даже тогда, когда ты уничтожишь меня до корня, я не перестану приносить столько плодов, сколько нужно для возлияния вина приговоренному». Тотчас же он издал указ об уничтожении всех виноградников, сам того не сознавая, что этим самым он выполнял первую половину столь напугавшего его предсказания.

Затем он велел умертвить Епафродита, вольноотпущенника Нерона, за то только, что тот помог своему господину наложить на себя руки.

Таким путем он хотел внушить своим слугам, как опасно посягать на жизнь своего патрона, после которого всегда останутся мстители.

Действительно, страх и беспокойство Домициана были далеко не беспричинны. Заговоры и покушения в его царствование были чрезвычайно часты, и число их даже не уменьшалось от того, что участники таких заговоров после их раскрытия подвергались крайне суровым карам.

Желание свергнуть тирана было присуще всем, и многие не боялись выражать это открыто.

Плиний Младший передает, что при посещении одного из своих друзей по имени Корнелий, удрученного годами и недугами, он услышал от него следующие слова: «Что, ты думаешь, дает мне силу переносить такие жестокие страдания? Желание пережить хотя бы одним днем этого гнусного разбойника».

И Плиний Младший добавляет: «Дайте Корнелию силы, равные его мужеству, и он сделает то, чего желал».

Итак, в Риме не было недостатка в людях, которые были настроены так же, как и Корнелий, но были в силах выполнить то, чего по болезни и старости не мог сделать Корнелий.

Одновременно с заговором Антония существовал и другой обширный заговор, преследовавший ту же цель – свержение Домициана, но мирным путем. В числе заговорщиков наряду с именитейшими сенаторами, жрецами и должностными лицами состояли и приближенные слуги императора: Стефан – управляющий двором императрицы Домиции Лонгины, камердинер Домициана Парфений, начальник императорской стражи Петроний Секунд, стольник Сатурний и наконец Гирзут, доставлявший заговорщикам самые ценные сведения.

В действительности все эти люди являлись только орудием императрицы Домиции Лонгины, которая, лишившись расположения своего супруга, сгорала нетерпением отомстить ему за себя. Аполлоний Тианский был также причастен к этому заговору. Именно он внушил мысль выбрать Нерву в преемники Домициану.

Как бы то ни было, заговорщики действовали с чрезвычайной осторожностью, предпочитая лучше отложить на неопределенное время исполнение своих замыслов, чем испортить дело излишней поспешностью. Притом не было единодушия в выборе лица, которое должно было заместить свергнутого тирана.

Нерва имел лишь немногих сторонников среди заговорщиков, большинство которых склонны были действовать в пользу Флавия Климента и его двоих сыновей, молодых цезарей Веспасиана и Домициана. Но, с другой стороны, всем хорошо известное близкое сношение этой семьи с евреями у Капенских ворот приводило заговорщиков в крайнее смущение. Чувствовалось, что нелегко будет получить согласие молодых цезарей на заговор, который их совесть должна осуждать, и в то же время никому не хотелось видеть на троне лиц хотя и достойнейших, но приверженцев ненавистной религии.

Как бы хорошо ни был скрыт подобный заговор, все же трудно вести дело так, чтобы не возбуждать никаких подозрений. Всякому землетрясению предшествует глухой шум, а наступление грозы предвещается отдаленными раскатами грома. И Рим и император одинаково волновались, предчувствуя скорое наступление грозных событий.

Домициан прекрасно знал, что даже в своем собственном доме он окружен врагами, которые деятельно готовились к его низвержению. Что было ему делать?

Сначала он думал, что, прекратив преследования, он сколько-нибудь успокоит взволнованные умы. Из этого, однако, ничего не вышло. Продолжали замышлять его погибель. Тогда он снова стал безжалостным, и горе было тем, кто возбуждал в нем малейшее подозрение!

Ацилий Клабрий, один из достойнейших людей своего времени, чтобы отвлечь от себя внимание тирана, притворился слабоумным. Он состязался в играх на арене цирка как простой гладиатор, надеясь, что это заставит забыть о его блестящем происхождении. Тем не менее его поступок показался подозрительным Домициану. Он заставил его сразиться со львом, рассчитывая, что он погибнет в такой неравной борьбе. Так как, однако, из состязания с ужасным зверем Ацилий вышел победителем, то напуганный Домициан сначала отправил его в ссылку, а потом велел его там убить. Нерва был сослан в Тарент. Виргиний Руф подвергся той же участи.

Все это были личности, которых заговорщики имели в виду как возможных кандидатов на императорский престол. Значит, Домициан был отчасти прав в своем недоверии к ним.

bannerbanner