Спутник и другие фантасмагории

«Любой каприз» был написан после трех лет, посвященных исключительно романам. Идея пришла мне в голову неожиданно, когда мы с Дженни и нашими детьми устроили пикник в лесу Деламер – про официантов в конце я рассказал вслух (неразумный подход с точки зрения рабочего процесса, но в данном случае идея сохранила свою силу, пока я не написал рассказ). К этому моменту наша семья переехала из Ливерпуля в Уолласи и обосновалась на Хейдок-роуд, 16, недалеко от реки. Увы, окна моего кабинета выходили не на нее, а на улицу, ведущую в гору. Тем не менее, я написал там «Увидеть мир», заглянув внутрь своей головы.

Сколько историй можно написать на тему Хэллоуина? Меня просили написать их несколько раз, и «Яблоки» – одна из таких историй, написанная для антологии под редакцией Алана Райана. Рассказчик был задуман наивным, но у наивного британского редактора, очевидно, возникли проблемы с этим, и он внес в рассказ более ста правок, когда издательство «Футура» переиздавало книгу. Позвольте сразу сказать, что нарушителем был явно не великий Ник Уэбб, который приказал переработать тираж, чтобы можно было восстановить как мой текст, так и тексты других авторов.

Вскоре семья переехала в наш нынешний дом в Уолласи, но какое-то время мы все еще владели домом на Хейдок-роуд. В результате землетрясения одна стена треснула, что усложнило продажу дома. Пока он был выставлен на продажу, я часто ходил проверять, не вломился ли кто-нибудь, и когда Кэтрин Кремер попросила меня внести свой вклад в сборник, посвященный архитектурной мистике, эта ситуация послужила толчком к созданию рассказа «Там, где сердце». Я был обескуражен письмом, которое Кэти отправила своим авторам, потому что в нем приводились мои рассказы в качестве примеров того, чего она хотела, и у меня возникло ощущение, что я пытаюсь подражать самому себе.

«Путеводитель» был задуман для того, чтобы продемонстрировать, насколько велико влияние М. Р. Джеймса, и основан на цитате из прозы Джеймса, которая возникла из ниоткуда (ну, из глубин моей памяти) во время загородной прогулки. «Приветляндия» обязана своим существованием моему другу Алану Муру, который рассказал мне о таком заброшенном парке аттракционов, когда мы ехали по пустынному шоссе посреди ночи.

А теперь позвольте мне перестать вдаваться в нелепые глупости, которые скрыты повсюду в этом введении, и надеюсь, оно не помешает серьезному чтению и не отпугнет трезвомыслящих читателей…

Спутник

Когда Стоун, которому дважды указали неверное направление, наконец-то добрался до парка развлечений, тот оказался похожим на гигантский зал с игровыми автоматами. На вымощенном красными плитами берегу внизу прогулочной набережной шумно каталась туда-сюда пара бумажных стаканчиков, и пронизывающий октябрьский ветер гнал воды Мерси по разбитым бутылкам и бесхозным покрышкам. Длинный фасад парка украшали две приземистые белые бутафорские башни, возле одной стоял киоск с сувенирами, возле другой – с рыбой и картофелем фри. Непосредственно под аркой входа то и дело взвивались обрывки бумаги.

Стоун едва не ушел. Отпуск вышел не из лучших. Один парк в Уэльсе был закрыт, а этот точно не оправдывал ожиданий. В путеводителе он выглядел стоящим – с аттракционами, мимо которых надо проходить, ускорив шаг и отвернувшись, чтобы зазывалы не сбили тебя с пути; водопадами, низвергающимися внезапно с того, что казалось раскрашенным картоном; выстрелами, звоном колокольчиков и ударами по дереву, доносящимися из тиров; девчоночьим визгом над головой; скользкой карамельной броней и сочным хрустом яблока на палочке; огнями, вспыхивающими на фоне темнеющего неба. Впрочем, подумал он, хотя бы момент выбран правильно. Если войти сейчас, можно стать на ярмарке почти полноправным хозяином.

Дойдя до входа, Стоун увидел свою мать, которая ела рыбу с картошкой фри с бумажной тарелочки. Что за ерунда! Она бы не стала есть стоя, на глазах у чужаков – «как лошадь», если вспомнить ее любимое выражение. И все-таки Стоун увидел, как она поспешно покидает киоск, пряча лицо от сына и от ветра. Конечно, все дело в том, как незнакомка ела – быстро закидывала кусочки вилкой в рот, жевала. Он задвинул инцидент в дальний угол памяти в надежде, что все забудется, и, торопливо пройдя под аркой, погрузился в пеструю круговерть и какофонию.

Высокая крыша с обнаженными железными балками тотчас же напомнила ему вокзал, но здесь было еще шумнее. Отголоски сирен, опасный металлический скрежет, звуки выпускаемого пара, будучи запертыми внутри парка, как в ловушке, сделались оглушительными. Это до такой степени сбивало с толку, что пришлось напомнить самому себе: пусть Стоун ничего не слышит, он по-прежнему может видеть.

Однако смотреть было особо не на что. Машины выглядели блеклыми и пыльными. Вагончики, похожие на огромные кресла, бестолково мотались и кружились по американским горкам; брезентовый навес смыкался над бесконечной вереницей сидений; огромный диск, увешанный ими, поднимал к крыше одинокую пару, поверившую в надежность его шестеренок. Людей в поле зрения было так мало, что казалось, будто раздосадованные бездельем аттракционы работают сами по себе. На миг Стоуну померещилось, что он заперт в пыльной комнате, где игрушки обрели жизнь, словно в детской сказке.

Он с сомнением пожал плечами и повернулся, намереваясь уйти. Можно было съездить на ярмарку в Саутпорт, хотя до нее несколько миль через Мерси. Отпуск быстро подходил к концу. Интересно, как идут дела в налоговой инспекции в его отсутствие. Несомненно, медленнее обычного.

Затем он увидел карусель. Она смахивала на игрушку, забытую здесь каким-то другим ребенком, передававшуюся из поколения в поколение. Под ее замысловато изукрашенным куполом лошадки на шестах скакали навстречу своим отражениям в кольце зеркал. Лошадки были сделаны из белого дерева или выкрашены в белый цвет, фиолетовые, красные и зеленые пятна испещряли тела и временами морды, схематично прорисованные. В центральной части, над табличкой «Сделано в Амстердаме», негромко играл механический орган. Присмотревшись, Стоун увидел резных рыб, русалок и тритонов, ветра с надутыми щеками, голову и плечи курившего трубку человека в обрамлении оконной рамы, пейзаж с холмами и озером, а также высоко сидящего ястреба, готового взлететь.

– О да, – проговорил Стоун.

Взбираясь на платформу, он немного смутился, но, кажется, никто на него не смотрел.

– Можете заплатить мне, – сообщил курильщик в окошке. – Кассир отлучился.

Волосы мужчины были цвета дыма из его трубки. Он улыбался, не выпуская мундштук изо рта.

– Славная карусель, – сказал Стоун.

– А вы знаток?

– Ну, немного. – Мужчине это не понравилось, и Стоун поспешил прибавить: – Я повидал множество таких парков. Видите ли, я каждый год их посещаю во время отпуска. То в одной местности, то в другой. Может, книгу напишу. – Эта идея то и дело его искушала, но он не делал заметок, и до пенсии – подходящего времени, чтобы заняться книгой – оставалось еще десять лет.

– И вы каждый год гуляете по парку аттракционов в одиночку?

– В этом есть свои плюсы. Во-первых, так дешевле. Помогает экономить. До пенсии рассчитываю посетить Диснейленд и Вену. – Он подумал про Венское колесо обозрения, Гарри Лайма [8]и то, как земля уходит из-под ног. – Ну, я пошел.

Он похлопал лошадь по крепкой спине и вспомнил друга детства, у которого в спальне стояла лошадка-качалка. Стоун несколько раз на ней катался, все более неистово по мере того, как приближалось время возвращаться домой; в спальне друга было светлее, чем у него, и, держась за деревянную игрушку, он как будто держался и за эту гостеприимную комнату. Воспоминание его позабавило. Наверное, подумал он, все потому, что я не катался на карусели уже много лет.

Та же пришла в движение, лошадка то поднимала его, то опускала. Вращение постепенно ускорялось, и в какой-то момент Стоун заметил, как через один из входов хлынула толпа, растеклась по ярмарке. Он поморщился: на какое-то время это место принадлежало ему одному, и чужакам необязательно было заявляться именно тогда, когда он наслаждался своей каруселью.

Посетители куда-то брели. Мимо пронесся звон автоматов для игры в пинбол. Посреди автодрома вертелся гигант с бочкообразным телом, размахивая вялыми руками, и красный огонек электрической сигареты, зажатой в губах, изогнутых в безучастной ухмылке, пульсировал в такт медленному, гулкому смеху. Металлический голос зачитывал выигрышные номера «бинго», но слова превращались в неразборчивое жужжание. У Стоуна все сильнее кружилась голова – наверное, потому что долго ничего не ел, рассчитывая на яблоки в карамели, – и он как будто попал в расплывчатую, вертящуюся сцену на ярмарке из «В субботу вечером, в воскресенье утром»; та ярмарка ему не понравилась, уж слишком мрачной она была. «Незнакомцы в поезде», «И подбежали они», «Третий человек» и даже убийство в парке развлечений в «Ужасах Черного музея» гораздо лучше. Он тряхнул головой, пытаясь справиться с потоком мыслей.

Однако ярмарочная круговерть ускорялась. Платформа поезда-призрака пронеслась мимо с воплями и криками. Люди, проходившие мимо карусели, двигались рывками, как рисунки на картонном диске тауматропа. Вновь появился поезд-призрак, и Стоун мельком увидел очередь подле манящего зеленого трупа. Люди таращились на Стоуна. Нет, понял он на следующем витке, они смотрели на карусель. Он был лишь деталью, которая то и дело возникала в поле зрения. В конце очереди, вытаращив глаза и ковыряясь в носу, стоял отец Стоуна.

Начав падать, Стоун схватился за шею лошадки. Незнакомый мужчина уже побрел к автодрому. Да что за день такой? Все было бы не так плохо, если бы предательский разум не подыскивал такие отталкивающие сравнения. Стоун ни разу в жизни не встречал людей, которые как-то походили на его родителей, могли бы с ними сравниться. Да, он кое-кем восхищался, но иначе. Так повелось с той поры, когда два полированных ящика опустили в ямы и засыпали землей. Шум и цвет кружились вокруг и внутри Стоуна. Почему он запрещал себе думать о смерти родителей? Он знал, почему гонит подобные мысли прочь, и это должно было стать его спасением: в возрасте десяти лет Стоун каждую ночь испытывал смертные, адские муки.

Он вцепился в воспоминание, как деревяшку в водовороте. Отец отказал ему в ночнике, а мать кивнула, сказав: «Да, сдается мне, пора». Он лежал в постели, боясь пошелохнуться, чтобы тьма не узнала о его присутствии, и безмолвно повторял: «Господи, умоляю, не надо», снова и снова. Стоун лежал так, чтобы видеть в отдалении еле различимую серую вертикальную щель между шторами, но даже свет за окном постепенно тускнел. Он знал, на что похожи смерть и ад. Время от времени – когда сон начинал затуманивать разум, комната становилась больше и во мраке просыпались темные силуэты, – он думал, что, возможно, уже умер.

Стоун откинулся назад, когда лошадь замедлила ход, и он начал скользить вперед по ее шее. Что потом? В конце концов он выбрался из замкнутого круга религиозных терзаний, из ада, в который не смел поверить, потому что тогда тот бы его настиг. Какое-то время испытывал смутное беспокойство в темных местах, но не настолько сильное, чтобы оно побудило разобраться со своими эмоциями и одержать над ними верх. Через некоторое время и беспокойство рассеялось вместе с явным родительским неодобрением его атеизма. Да, подумал Стоун, когда круговерть воспоминаний остановилась вместе с каруселью, я тогда был счастливее некуда: лежал в кроватке, чувствуя, что родители где-то рядом, и прислушиваясь к звукам, которые издавал дом. Затем, когда Стоуну было тридцать, телефонный звонок вызвал его к яме на шоссе, из которой торчала машина, похожая на мертвого черного жука. На миг его охватил головокружительный ужас, а потом все прошло. Родители ушли во тьму. Вот и все. Это был единственный зарок, который чем-то смахивал на религиозный обет, наложенный им на самого себя: не додумывать.

Сейчас не было причин поступать иначе. Он побрел от карусели к игровым автоматам для игры в пинбол, занимавшим большую часть одной из сторон парка развлечений. Вспомнил, как, лежа в постели и беззвучно умоляя о пощаде, иной раз замирал, думая о том, что читал про сны: они как будто длились часами, но на самом деле занимали всего лишь доли секунды. Относилось ли это и к мыслям? А к молитвам, когда вокруг простиралась тьма и не было возможности определить, который час? Помимо того, что они предоставляли ему защиту, молитвы отсчитывали мгновения до рассвета. Возможно, миновала лишь минута, а то и секунда тьмы. Тьма и ад, подумал он, до чего же странные идеи обитали в моей голове в те времена. Особенно по меркам десятилетнего ребенка. Интересно, куда они подевались. Разумеется, туда же, куда и короткие штаны, прыщи и прочее, из чего я вырос.

Трое мальчишек лет двенадцати столпились вокруг автомата для игры в пинбол. Когда они на мгновение расступились, Стоун увидел, что они пытаются его включить при помощи монетки на куске проволоки. Он шагнул в их сторону, открыл рот, но… вдруг они на него набросятся? Если его атакуют гурьбой, повалят и начнут бить ногами, в таком шуме никто даже не услышит его крики.

Смотрителя нигде не было видно. Стоун поспешил обратно к карусели, где несколько маленьких девочек садились на лошадок.

– У мальчишек на уме кое-что нехорошее, – сообщил он мужчине в окошке.

– Вы! Да, вы! Я вас уже видел. А ну пошли вон отсюда! – крикнул тот, и мальчишки с наглым видом разошлись.

– Раньше все было иначе, – Стоун с облегчением перевел дух. – Полагаю, ваша карусель – все, что осталось от старого парка.

– Старого? Нет, она не оттуда.

– Я думал, все это воздвигли на месте прежнего парка развлечений.

– Нет, он по-прежнему существует – по крайней мере, частично, – сказал мужчина. – Даже не знаю, понравится ли вам что-нибудь из его аттракционов. Вон через ту дверь будет быстрее всего. Попадете к боковому входу, если он еще открыт.

Взошла луна. Она скользила по-над крышами, когда Стоун покинул парк развлечений через задний вход и поспешил по улице с одинаковыми домами. Лунный свет выделял кончики дымоходов и коньки крыш. В окнах над клочками земли или камня, заменявшими палисадники, Стоун видел лица, посеребренные телеэкраном.

В конце улицы, за пересекавшей ее более широкой дорогой, он увидел еще одну точно такую же, параллельно которой тянулся переулок. Надо просто идти дальше. Луна скрылась за крышами, когда он миновал перекресток, но перед глазами так и маячило белесое пятно. Стоун пытался его сморгнуть, когда достиг улицы, и потому не был уверен, что действительно заметил группу мальчишек, пришедших тем же путем и убежавших в переулок.

Нетерпение гнало его вперед, хоть он и гадал, не повернуть ли обратно. Машина осталась на набережной; он мог добраться до нее за пять минут. Наверное, это были те самые мальчишки, которых он видел у игровых автоматов, и они жаждали мести. Вполне возможно, у них при себе ножи или разбитые бутылки; несомненно, они научились ими пользоваться, смотря телевизор. Его шаги громко звучали в тишине. Темные выходы из переулка зияли между домами. Он побежал, стараясь ступать тише. Мальчики не шумели, по крайней мере, он ничего не слышал. Если они смогут его повалить, все кости переломают, прежде чем он сумеет подняться. В его возрасте это крайне опасно. Еще один выход притаился между домами, которые выглядели грозными из-за своей массивности и невозмутимости. Что бы ни случилось, надо оставаться на ногах. Если мальчики схватят его за руки, останется лишь кричать о помощи. По мере того, как улица изгибалась, один ряд домов становился все дальше, а другой – ближе. Перед Стоуном, за стеной из профнастила, раскинулся старый парк развлечений.

Он остановился, запыхавшись, пытаясь успокоить дыхание, пока оно не заглушило все звуки в переулке. Там, где Стоун надеялся найти хорошо освещенную дорогу к прогулочной набережной, улица заканчивалась, словно ее обрезали, и путь преграждала стена. Однако посередине один оцинкованный лист был отогнут, как крышка консервной банки, и среди резких теней и залитых лунным светом граффити зияли зазубренные очертания дыры. Парк развлечений была закрыт и безлюден.

Осознав, что последний выход остался позади, за поворотом улицы, Стоун шагнул через дыру в преграде из профнастила. Окинул взглядом улицу, которая была пуста, если не считать разбросанных обломков кирпича и осколков стекла. Ему пришло в голову, что, возможно, это были совсем другие мальчики. Он согнул оцинкованный лист, закрывая лаз, и огляделся.

Круглые ларьки, длинные тиры с мишенями, невысокие американские горки, Ноев ковчег и зеркальный лабиринт отбрасывали тени друг на друга и сливались с полумраком дорожек между аттракционами. Даже карусель была скрыта занавесом тьмы, свисавшим с ее крыши. Те деревянные части, которые Стоун смог рассмотреть в лунном свете, выглядели потертыми, краска с них облезла. Но между безмолвными машинами и ларьками тускло светился поезд-призрак.

Стоун направился к нему. Фасад излучал бледно-зеленое сияние, которое на первый взгляд походило на лунный свет, но было ярче, чем тусклый блеск, которым луна одаривала соседние аттракционы. Стоун увидел один вагончик на рельсах, недалеко от входа. Приближаясь, краем глаза заметил группу мужчин, предположительно владельцев ларьков, которые разговаривали и жестикулировали в тени между двумя прилавками. Итак, парк развлечений не совсем опустел. Возможно, он вот-вот закроется, но ему могут и разрешить разок прокатиться, ведь поезд-призрак еще светится. Стоун понадеялся, что никто не увидел, как он воспользовался входом для вандалов.

Дойдя до аттракциона, он понял, что свечение исходит от слоя фосфоресцирующей краски, которую однажды нанесли щедро, однако с той поры она потускнела и стерлась – и одновременно со стороны металлического забора донесся громкий лязг. Кто-то бросил кирпич или заново открыл пролом; ларьки загораживали обзор. Стоун быстро огляделся по сторонам в поисках другого выхода, но такового не обнаружил. Он мог угодить в тупик. Лучше остаться на месте. Он не мог доверять владельцам ларьков: они могли жить поблизости, знать мальчиков или даже быть их родителями. Ребенком он как-то раз подбежал к мужчине, который оказался бесполезным отцом того, кто на него напал. Он забрался в вагончик поезда-призрака.

Ничего не произошло. Никто не управлял аттракционом. Стоун прислушался. Ни мальчишки, если они и были снаружи, ни смотритель, казалось, не приближались. Если бы он подал голос, мальчишки бы услышали его. Вместо этого, раздосадованный и рассерженный, он начал бить по металлической стенке в передней части вагончика.

Вагончик тотчас же покатился по рельсам, идущим под уклон, и канул во тьму за воротами аттракциона.

Когда Стоун с грохотом проехал невидимый во тьме поворот, ему почудилось, что он внезапно стал жертвой бреда. Вспомнил свою расшатанную детскую кровать и изобильную тьму, что плескалась вокруг. С чего вдруг он вообще сунулся в этот вагончик? Ребенком же никогда не любил поезда-призраки и, повзрослев, инстинктивно их избегал. Все из-за паники. Возможно, мальчишки будут ждать его в конце поездки. Что ж, тогда придется воззвать к тому, кто управляет аттракционом. Он откинулся на спинку деревянного сиденья, вцепился обеими руками в его нижнюю часть и отдался скрежету металла, внезапным рывкам вагончика и тьме.

По мере того как тревога по поводу завершения поездки постепенно утихала, он начал постепенно осознавать кое-что еще. Когда вагончик миновал первый поворот, Стоун заметил светящийся силуэт – сперва один, потом два, и они скрылись из вида так быстро, что он не успел их толком разглядеть. Ему показалось, что это лица мужчины и женщины, смотревших сверху вниз. Они мгновенно растворились во тьме или были ею унесены. Ему почему-то показалось очень важным запомнить их выражения.

Стоун не успел это обдумать, как впереди возникло сероватое свечение. У него появилась безрассудная надежда, что это окно, которое помогло бы оценить протяженность тьмы. Но он уже видел, что форма чересчур неправильная. Еще чуть ближе – и Стоун понял, что это. Большое чучело кролика с огромными глазами из стекла или пластмассы сидело на корточках в нише, вытянув перед собой передние лапы. Конечно, это был не мертвый кролик, а игрушечный. Проезжая под ним, вагончик начал грохотать и трястись, и у пассажира возникло причудливое ощущение, что это сделано намеренно, будто на самом деле вагончик остановился, а кролик приближается или растет. Какой бред, подумал Стоун. Так или иначе, призрак был слабенький. Детский. Его пальцы нащупали занозы на нижней стороне деревянной скамьи. Кролик бросился на него, когда рельсы пошли под уклон. Один глаз чучела разболтался, из дыры на щеку вывалилась белесая набивка. Кролик был по меньшей мере четырех футов ростом. Вагончик едва не столкнулся с ним перед тем, как резко повернуть, и чучело рухнуло а свет, который его освещал, погас.

Стоун ахнул и схватился за грудь. Он повернулся, вглядываясь назад, во тьму там, где предположительно находился кролик, пока содрогание вагончика не вынудило его вновь посмотреть вперед. Что-то легко пощекотало лицо. Он вздрогнул, потом расслабился. Ну конечно, в таких местах всегда развешивали нити вместо паутины, ему об этом рассказывали друзья. Но неудивительно, что парк развлечений опустел, если это все, что здесь могут предложить. Гигантские подсвеченные игрушки, м-да. Не только дешево, но еще и способно вызвать у детей ночные кошмары.

Вагончик взобрался на небольшой подъем и опять двинулся вниз, а потом яростно затрясся на нескольких поворотах. Стоун подумал: пытаются отвлечь перед следующим «потрясением». Спасибочки, со мной этот фокус не пройдет. Он откинулся на спинку скамьи и издал демонстративный скучающий вздох. Звук застрял в его собственных ушах, как зацикленный в наушниках. Зачем он так поступил? Ведь тот, кто управлял аттракционом, не мог его услышать. А кто мог?

Растратив набранный разгон на поворотах, вагончик замедлил ход. Стоун вглядывался во мрак впереди, пытаясь предугадать, что вот-вот случится. Очевидно, он должен был расслабиться, прежде чем вагончик опять тряхнет. Напрягая глаза, почувствовал, как они привыкают к темноте. По крайней мере, сумел разглядеть в нескольких футах впереди рядом с рельсами приземистый, грузный серый силуэт. Стоун прищурился, пока вагончик сближался с этой штукой. Она оказалась большим креслом.

Вагончик поравнялся с ним и замер. Стоун вгляделся. В тусклом, лихорадочном, крапчатом свете, который как будто отпечатывался на сетчатке скопищем блуждающих кругляшей, кресло каким-то образом казалось больше, чем он сам. Возможно, оно располагалось дальше, чем он думал. Какая-то одежда, брошенная на спинку, выглядела куцей, но, возможно, это были детские вещи. По крайней мере, подумал Стоун, поучительно наблюдать за работой собственного разума. А теперь пора ехать дальше.

Тут он заметил, что почти невидимый свет мерцает. Или так, – пусть он и не мог определить источник света, – или одежда двигалась; очень медленно, и вместе с тем целенаправленно, как будто нечто, скрытое под вещами, приподнимало их, чтобы выглянуть наружу и, быть может, показаться. Стоун подался вперед, ближе к креслу. Ну давайте, покажите, что там, и дело с концом. Но свет был чересчур тусклым, а кресло – слишком далеким. Вероятно, он ничего не увидит, даже когда что-то появится, ведь освещение почти угасло. Разве что выйдет из вагончика и подойдет ближе.

Стоун уже взялся одной рукой за бортик, как вдруг сообразил: если вагончик уедет без пассажира, придется выбираться отсюда наощупь, во тьме. Он снова откинулся на спинку скамьи и тут же заметил яростное копошение среди тряпок, вблизи от сиденья кресла. Он уставился туда, но не успели его глаза сфокусироваться, как тусклый серый свет померк окончательно.

Стоун на миг оцепенел, полностью сосредоточившись на тишине и непроглядном мраке. Потом начал отчаянно пинать переднюю стенку вагончика. Тот от натиска чуть пошатнулся, но остался на месте. К тому времени, когда он неохотно сдвинулся, от подскочившего давления тьма как будто покраснела.

Когда вагончик проехал следующий поворот, замедляясь, словно обнюхивая рельсы, Стоун расслышал сквозь звук колес приглушенный стук и скрип дерева. Они донеслись спереди. Ему пришло на ум, что такие звуки можно услышать в доме ночью. Сейчас что-то будет.

Внезапно в нескольких футах впереди из тьмы на него ринулось чье-то лицо. Оно содрогнулось в тот самый миг, когда вздрогнул он сам. Еще бы, подумал Стоун, с кривой ухмылкой откидываясь на спинку скамьи и наблюдая, как опускается его отражение. Теперь он заметил, что его и вагончик окружает тусклое свечение, в котором смутно вырисовывалась деревянная рама зеркала. Наверное, поездка вот-вот закончится. Все стало чересчур очевидным. Ну, по-своему эффектно.

Пока вагончик ехал мимо зеркала, Стоун рассматривал свое отражение, которое выделялось на фоне тусклого света, падавшего откуда-то сзади. Внезапно Стоун нахмурился. Оно двигалось несообразно траектории вагончика и вот-вот должно было покинуть пределы рамы. Затем ему вспомнился гардероб, стоявший в изножье детской кровати, и все прояснилось. Это зеркало было вделано в дверцу гардероба, которая постепенно открывалась.