В плену Танго

Кто он был? Без своих денег, без своей власти, без своего офиса и охраны? Кем он был в этом пустом зале один на один с женщиной, которую когда-то предал? Злым, неуклюжим ребенком, который ломает игрушки, когда не может добиться своего. Трусом, который когда-то сбежал от ответственности в удобную ложь, а теперь, столкнувшись с последствиями, пытается затоптать тех, кто напоминает ему о его трусости.

Он опустил голову на руль. Холодная кожа прижалась ко лбу. Тихий, бессильный стон вырвался из его груди. Не от физической боли. От боли осознания. Он проиграл. Не Рите. Он проиграл самому себе. Тому лучшему, что могло бы в нем быть, если бы не ложь матери, не его собственная слабость, не выстроенная им же самим тюрьма из денег и цинизма.

«Гранит и вода», – пронеслось в голове. Он был гранитом. Твердым, грубым, способным давить. Но гранит трескается от внутреннего напряжения, от ударов, от времени. Вода… вода терпелива. Она точит камень веками, не прилагая видимых усилий. Она проникает в трещины, замерзает и разрывает его изнутри. Она не борется – она просто есть, и ее существование неизбежно. Рита была водой. Холодной, чистой, не знающей препятствий. И он чувствовал, как его гранитная уверенность дает первые, страшные трещины.

Он завел машину и медленно поехал, не включая фар, плывя в темноте как призрак. Он не хотел никого видеть. Никого, кроме своего отражения в темном стекле, которое смотрело на него глазами потерянного, жестокого мальчишки.

Где-то в своей уютной, пропитанной ложью и ладаном квартире, наверное, не спала его мать. Строила новые козни. Где-то в Германии, в стерильной палате, спала девочка, его дочь, «маленький командир». А где-то в съемной однушке, наверное, тоже не спала Рита. Сидела в темноте, считая часы до вылета, ощущая на своей спине призрачное, грубое прикосновение его руки, и, возможно, сжимая кулаки от бессильной ярости и отчаяния. Но даже в ее отчаянии, он теперь понимал, было больше силы, чем во всей его кажущейся мощи.

Завтра нужно будет идти снова. Снова встать перед ней. Смотреть в эти зеленые, ничего не прощающие глаза. И самое страшное было даже не это. Самое страшное было то, что теперь он знал: любая его вспышка, любое проявление силы будут лишь еще одним доказательством его слабости. И ее непобедимости.

Он подъехал к своему дому-крепости, но не вышел. Сидел, глядя на темные, слепые окна пентхауса. Эта башня из стекла и стали, этот символ его успеха, вдруг показался ему огромным, роскошным саркофагом. Гробницей для того человека, которым он мог бы стать, если бы не испугался когда-то правды, любви и ответственности.

И впервые в жизни Егору Краснову стало по-настоящему, до костей, до мурашек по коже, страшно. Не за бизнес, который мог рухнуть из-за интриг матери. Не за деньги. Страшно от осознания, что он может навсегда остаться тем, кого эта девочка в Германии, когда вырастет и все узнает, будет презирать. И кого эта женщина, чье время он купил, уже презирает всем своим существом. И он будет этого заслуживать. Вполне, абсолютно и безоговорочно.

Он открыл дверь и вышел на холодный ночной воздух. Шаг за шагом, медленно, как старик, побрел к подъезду. За его спиной оставался черный автомобиль – еще один дорогой, бесполезный в сегодняшней битве артефакт его прежней жизни. Битва была проиграна. Не на паркете. В нем самом. И он не знал, есть ли у него силы, чтобы начать другую. Или он обречен до конца своих дней быть гранитом, который воображает себя крепостью, но на самом деле является всего лишь грубой глыбой, беспомощной против тихого, неумолимого напора живой воды.

Глава 10

Утро после «инцидента со стойкой» было серым, промозглым, с низким, давящим небом, которое обещало снег, но медлило, накапливая тяжесть. Рита стояла у окна своей съемной кухни, сжимая в пальцах остывшую кружку с недопитым чаем, и смотрела, как по стеклу медленно сползают первые капли начинающегося дождя. Ее отражение в темной поверхности было размытым, почти призрачным – бледное лицо, плотно сжатые губы, глаза, обведенные тенями такой глубины, словно их рисовали углем.

Она не спала. Не потому, что не могла – организм, доведенный до предела, отключался мгновенно, стоило только лечь. Она не позволяла себе спать. Потому что во сне не было контроля. А контроль был единственным, что удерживало ее на плаву в этом море хаоса и унижений.

Ночь прошла в лихорадочном, бессмысленном движении. Она перебрала все Варины вещи, готовя их к отъезду, хотя знала, что в клинику можно взять только самое необходимое. Она перестирала и перегладила белье, которого было так мало, что процесс занял от силы час. Она вымыла полы в квартире, хотя их мыли позавчера. Она вычистила плиту, хотя та была почти новой и чистой. Она делала все, чтобы не думать. О том, что в ее телефоне лежит уведомление о зачислении десяти тысяч долларов на счет школы – оплата за вчерашний погром, переведенная ровно в 9:00, минута в минуту. О том, что ее руки до сих пор помнят тяжесть его ладони на своей спине. О том, что сегодня в семь вечера она снова войдет в этот зал и снова встанет в позицию с человеком, который вчера угрожал оставить ее дочь без лечения.

Но больше всего она думала о том, почему он все-таки перевел эти деньги. И почему перевел их так быстро, так безоговорочно, без попыток торга, без угроз, без привычного «я еще вернусь к этому вопросу». Это не укладывалось в его портрет. Это было… неправильно.

Звонок в дверь разорвал тишину квартиры резко, как удар хлыста. Рита вздрогнула, расплескав чай. Сердце дернулось куда-то в горло. Она посмотрела на часы – 10:15. В это время к ней никто не приходил. Никогда.

Она пошла открывать, чувствуя, как напряжение снова стягивает мышцы спины стальным корсетом. На пороге стоял Витя. Не в привычном деловом костюме «для офиса», а в более демократичной, но все равно дорогой одежде: темно-синее пальто тонкой шерсти, идеально начищенные ботинки, кожаный портфель в руке. И выражение лица – нейтральное, вежливое, непроницаемое. Лицо человека, чья работа заключается в том, чтобы доставлять неприятные известия с улыбкой.

– Маргарита Львовна, доброе утро. Прошу прощения за беспокойство в неурочный час. – Его голос был ровным, профессиональным. – Господин Краснов поручил мне передать вам документы и проинформировать о текущем статусе подготовки к операции вашей дочери. Это займет не более пятнадцати минут. Я могу войти?

Она стояла в проеме, загораживая проход, и смотрела на него. В ее взгляде не было враждебности, но не было и приглашения. Было только усталое, почти обреченное понимание: этот человек – продолжение его воли. Его руки. Его глаз. И отказаться от этой встречи – значит проиграть еще один раунд, даже не начав боя.

– Проходите, – коротко бросила она, отступая в сторону. – Только разуйтесь. И надолго я вас не задержу. У меня занятия через два часа.

Витя кивнул, аккуратно поставил портфель на пол, снял пальто, повесил его на единственный свободный крючок в прихожей, которую с трудом можно было назвать прихожей – скорее, тесным коридорчиком, где сходились три двери. Его взгляд скользнул по обстановке, фиксируя детали с той же бессознательной скоростью, с какой профессиональный игрок в покер считывает микро-жесты соперника. Потертый линолеум, заклеенное крест-накрест окно на лестничную клетку, старая вешалка, с которой облупилась краска. Ничего не дрогнуло в его лице. Он просто принял информацию к сведению, как компьютер.

На кухне Витя сел на предложенный табурет – единственный, кроме того, на котором обычно сидела Рита. Его фигура, привыкшая к офисным креслам с ортопедической спинкой, выглядела здесь нелепо. Он открыл портфель и извлек из него пухлую папку цвета слоновой кости с золотым тиснением. Не просто папку – произведение переплетного искусства. На обложке не было надписей, но Рита сразу поняла: это стоило больше, чем ее месячная аренда.

– Позвольте представить вам полный отчет о состоянии пациентки Варвары Вышнепольской, – начал Витя, раскрывая папку. Его пальцы, безупречно чистые, с аккуратным маникюром, перелистывали страницы, покрытые сплошным текстом, графиками, снимками. – Клиника «Шарите», отделение нейрохирургии и ортопедии, профессор доктор Ханс-Петер Вольф. По состоянию на сегодняшнее утро, 7:15 по центральноевропейскому времени.

Он протянул ей первую страницу. Она взяла ее, и пальцы вдруг перестали слушаться. Бумага была плотной, почти как картон. На ней, на трех языках – немецком, английском и русском – было выведено: «План предоперационной подготовки и хирургического вмешательства. Конфиденциально. Экземпляр №1».

Дальше шли цифры. Много цифр. Показатели крови, коагулограмма, данные МРТ в динамике, заключение анестезиолога, кардиолога, невролога. Даты, время, подписи. Это был не просто отчет. Это был приговор, вынесенный на рассмотрение высшей инстанции. И приговор этот гласил: «Есть надежда».

– Все предварительные обследования завершены, – ровно продолжал Витя, водя пальцем по строкам с безупречной деловитостью. – Профессор Вольф подтвердил готовность к проведению первой, ключевой операции по декомпрессии спинного мозга и установке первого имплантата. Дата назначена на… – он сделал паузу, сверяясь с документом, – 14 декабря. Это через одиннадцать дней.

Четырнадцатое декабря. Она повторила про себя эту дату, впечатывая ее в память, как клеймо. Через одиннадцать дней ее девочка ляжет под нож. Через одиннадцать дней решится, будет ли она ходить или навсегда останется прикованной к кровати. Через одиннадцать дней она, Рита, должна быть там. Держать ее за руку. Смотреть в глаза до последнего, пока наркоз не сомкнет ей веки.

– Далее, – Витя перевернул страницу, не дожидаясь ее реакции. – Полный пакет финансирования утвержден. Оплата клинике произведена в полном объеме, включая возможные непредвиденные расходы в размере 15% от основной суммы. Средства зарезервированы на специальном счете. – Он протянул ей еще один лист. Выписка из банка. Сумма, написанная цифрами и прописью, смотрела на нее с белой бумаги как оскал.

Рита смотрела на эти нули, и у нее темнело в глазах. Она продавала час своего труда за пятьсот долларов. Ей нужно было бы провести четыреста таких часов, чтобы заработать эту сумму. Четыреста часов терпеть чужие неуклюжие руки, чужие скользкие взгляды, чужую брезгливость или похоть. Четыреста часов быть не матерью, не женщиной, не человеком, а услугой. А он просто… подписал. Один раз. Не моргнув глазом. Как платят за ужин в ресторане.

– Все договоры с клиникой подписаны, – продолжал Витя, словно не замечая ее состояния. – Копии здесь. Обратите особое внимание на пункт 7.3: право принимать решения в экстренных ситуациях делегировано вам, Маргарита Львовна, как законному представителю. Господин Краснов настоял на том, чтобы его имя нигде не фигурировало как плательщика. Формально операция финансируется анонимным благотворителем через специально созданный для этого целевой фонд.

Она подняла на него глаза. В них плескалось такое темное, тяжелое, что Витя на секунду отвел взгляд.

– Анонимным, – повторила она, и в этом слове было больше яда, чем в любой брани. – Благотворителем. Он боится, что кто-то узнает? Что репутация пострадает, если станет известно, что он помогает своему… – она осеклась. Слово «ребенку» застряло в горле колючим комом.

– Господин Краснов, – осторожно сказал Витя, – руководствовался соображениями этики и конфиденциальности. Он полагает, что публичность в данном случае нежелательна для вас и для… для пациентки.

– Он полагает, – эхом отозвалась Рита. – Он всегда полагает. Он полагал, что я лгу. Он полагал, что я шлюха. Он полагал, что его мать права. А теперь он полагает, что лучше знает, как защитить мою дочь от внимания прессы. – Она резко захлопнула папку. Звук был сухим, окончательным. – Скажите своему господину, что я не нуждаюсь в его этике. Мне нужна только операция. Все остальное – его личный театр. Я не актриса в этом спектакле.

Витя выдержал паузу. Затем, с той же невозмутимостью, достал из портфеля еще один, меньший по размеру, конверт.

– Здесь документы, требующие вашей подписи. Формальное согласие на обработку персональных данных, передаваемых клинике. Разрешение на медицинское вмешательство. А также… – он чуть замялся, – доверенность на имя господина Краснова на случай, если в процессе операции потребуется срочное решение, а вы будете недоступны.

Рита смотрела на конверт, как на змею, выползшую из-под мебели.

– Доверенность. На него. На принятие решений о жизни моей дочери. – Ее голос упал до шепота, но в этом шепоте звенела сталь. – Вы серьезно?

– Это стандартная юридическая практика в международных клиниках, – начал Витя, но его голос дрогнул под ее взглядом. – На случай непредвиденных обстоятельств. Операция сложная, многочасовая. Господин Краснов хочет быть уверен, что любые решения будут приняты быстро и…

– И кем? – перебила она. – Им? Человеком, который восемь лет не знал о существовании этой девочки? Который назвал меня лгуньей, когда я сказала ему правду? Который вчера угрожал разорвать контракт, потому что я отказалась нарушать методику тренировки? – Она встала, отодвинув табурет так резко, что ножки противно скрипнули по линолеуму. – Передайте своему господину, что я скорее подпишу доверенность на имя главного врача морга, чем на него. Пункт 7.3 я прочитала. Там четко сказано: решения принимает законный представитель. Это я. И только я. Если со мной что-то случится, решения будет принимать орган опеки. Но не он. Никогда.

Витя медленно, очень медленно кивнул. Он убрал папку обратно в портфель. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то, похожее на… уважение? Или сожаление?

– Я передам вашу позицию господину Краснову, – сказал он. – Также он просил уточнить, не нуждаетесь ли вы в какой-либо… бытовой помощи. Организация более комфортного проживания, смена квартиры на более подходящую для ваших нужд, транспортное обеспечение, помощь с няней для Вари после выписки… – он говорил быстро, четко, перечисляя пункты, словно зачитывал меню. – Все это может быть организовано в течение суток. Без каких-либо дополнительных условий. Это не входит в сделку. Это просто… – он запнулся, подбирая слово, – господин Краснов считает это необходимым.

Рита смотрела на него, и внутри у нее все клокотало. Не гневом даже. Чем-то более холодным, более страшным – осознанием полной, абсолютной зависимости. Он не просто купил операцию. Он окружил ее системой. Сетью, которая затягивалась все туже. Каждое его «предложение помощи» было еще одной нитью в этой сети. И каждый раз, отказываясь, она чувствовала, как нити врезаются в горло.

– Нет, – сказала она твердо. – Спасибо. Не нужно.

– Маргарита Львовна, – Витя посмотрел на нее с той особой, профессиональной настойчивостью, которая не принимает отказа, но маскируется под заботу, – позвольте заметить, что текущие условия вашего проживания… не вполне соответствуют потребностям ребенка, проходящего сложную реабилитацию. После выписки Варе потребуется специальное оборудование, возможно, дополнительные приспособления для передвижения. В этой квартире…

– В этой квартире, – перебила она, и голос ее стал ледяным, – моя дочь прожила последние полтора года. Здесь ей делали уколы, здесь она училась заново дышать, здесь она впервые после аварии смогла самостоятельно держать ложку. Это не просто стены. Это наша жизнь. И я не собираюсь менять ее на очередную подачку от человека, который считает, что все проблемы решаются деньгами и переездом в более «подходящее» место. Вы свободны.

Она сказала это таким тоном, что Витя понял: дальнейшие аргументы бесполезны. Он аккуратно закрыл портфель, встал, прошел в прихожую, надел пальто. Уже у двери он обернулся.

– Маргарита Львовна, – сказал он тихо, почти конфиденциально. – Я понимаю, что мои слова для вас мало что значат. Но позвольте одно замечание. Не как сотрудник господина Краснова. Как человек, который видел его в разных ситуациях последние десять лет. – Он сделал паузу. – Я никогда не видел, чтобы он так… ошибался. И никогда не видел, чтобы он так пытался исправить ошибку. Это не оправдание. Это просто факт, который я счел нужным вам сообщить.

Рита молчала. Ее лицо было непроницаемым.

– До свидания, – сказал Витя и вышел.

Дверь закрылась. Тишина вернулась, но теперь она была другой – не пустой, а наполненной. На столе осталась лежать папка. Пухлая, тяжелая, безупречная. Свидетельство чужой власти и ее собственного бессилия.

Рита стояла посреди кухни, сжимая край столешницы так, что побелели костяшки. Она смотрела на эту папку и чувствовала, как внутри закипает что-то темное, вязкое, невыносимое. Это была не ненависть. Ненависть – это активное чувство, в ней есть сила. Это было бессилие. Чистое, абсолютное, уничтожающее.

Он сделал все идеально. Безупречно. Не к чему придраться, не за что зацепиться. Операция оплачена, врачи лучшие, дата назначена, документы в порядке. Он не просит благодарности, не требует отчетов. Он просто… делает. И каждым своим действием доказывает: ты ничего не можешь без меня. Ты никто. Твое мастерство, твоя гордость, твоя борьба – все это пыль перед возможностью написать несколько цифр на чеке.

Она опустилась на табурет, тот самый, на котором только что сидел Витя. Древесина еще хранила тепло его тела. Она открыла папку. Страница за страницей. Снимки МРТ Вариного позвоночника – те самые, от которых у нее останавливалось сердце. Теперь они лежали здесь, аккуратно подписанные, с пометками профессора Вольфа на полях. Его почерк, мелкий, острый, немецкий. «Степень компрессии – 80%. Необходима немедленная декомпрессия. Риск неврологического дефицита – 95% без операции, 35% – с операцией». Пять процентов. Шанс, что Варя встанет. Пять процентов, за которые он заплатил.

Она перевернула страницу. Биография профессора Вольфа. Пятьдесят два года. Тысячи операций. Публикации в Lancet и Nature. Приглашенный лектор в Гарварде и Стэнфорде. Рыцарь ордена в Великобритании, медаль «За заслуги перед наукой». Этот человек, живая легенда мировой медицины, будет оперировать ее дочь. Потому что Егор Краснов сделал один звонок.

Еще страница. План реабилитации. Первые три недели – стационар. Затем – специализированный центр в Баварии. Три месяца интенсивной терапии, гидрореабилитации, электростимуляции. Индивидуальный диетолог. Психолог, работающий с детьми после спинальных травм. Все расписано по дням, по часам, по минутам. Как военная кампания.

Она читала, и с каждой страницей внутри нее что-то сжималось. Не благодарность. Не облегчение. Чувство, похожее на то, что испытывает пловец, которого сильное течение несет прямо на скалы. Он знает, что скалы там, видит их, пытается грести против течения, но вода сильнее. И единственное, что ему остается – закрыть глаза и надеяться, что удар не будет смертельным.

Его система была безупречна. Она поглощала все: ее сопротивление, ее гордость, ее принципы. Каждый отказ она должна была оплачивать новой порцией унижения. Каждое «нет» превращалось в доказательство ее неблагодарности, ее иррациональности, ее «женской логики». Он не давил – он обволакивал. Не требовал – предлагал. Не угрожал – обеспечивал. И в этой идеальной, стерильной, абсолютно правильной заботе было что-то чудовищное.

Она захлопнула папку. Звук гулко отдался в пустой кухне. Посмотрела на часы. Через час нужно быть в школе. Сначала уроки у нескольких спортсменов, которые готовятся к очередным соревнованиям. Потом урок в аду. Еще один урок. Еще час притворяться, что она – профессионал, а он – ученик. Еще час терпеть его руки на своей спине, его дыхание на своей щеке, его присутствие в своем пространстве.

Она встала, прошла в ванную, включила холодную воду. Смотрела, как струя бьет в белую эмаль, разбивается на тысячи брызг. Потом умылась. Долго, тщательно, будто пытаясь смыть с лица невидимую грязь. Вытерлась жестким полотенцем, посмотрела на себя в зеркало.

Оттуда на нее смотрела чужая женщина. Бледная, с плотно сжатыми губами, с глазами, в которых застыла ледяная решимость. Это была не та Рита, что восемь лет назад сияла на паркете. Не та, что держала на руках новорожденную Варю и плакала от счастья. Не та, что три года назад выиграла тренерский конкурс, обойдя двадцать претендентов. Это была воительница. Уставшая, загнанная в угол, но не сломленная.

Она вернулась на кухню, села за стол. Открыла папку снова. Медленно, страница за страницей, перечитала все. Выискивая подвох. Изучая каждую запятую. Проверяя каждую цифру. Ища ошибку, неточность, лазейку – хоть что-то, что позволило бы ей сохранить иллюзию контроля.

Ошибок не было.

Все было идеально. Безупречно. Абсолютно правильно.

Она закрыла папку и заплакала. Беззвучно, без всхлипов, просто слезы, которые текли по щекам и капали на гладкую, дорогую обложку, оставляя на ней темные, расплывающиеся пятна.

Она плакала не от благодарности. Не от облегчения. Она плакала от ярости. От бессильной, унизительной ярости человека, который борется с ветряными мельницами, а просыпается в чистом, стерильном лазарете, где его раны перевязаны, а меч висит на стене как музейный экспонат.

Она ненавидела его. Не за то, что он сделал восемь лет назад. Не за то, что он сказал вчера. Она ненавидела его за то, что он лишал ее права на ненависть. Каждым своим «правильным» поступком. Каждым своим «благородным» жестом. Каждой минутой этой проклятой, безупречной, всепоглощающей «заботы».

Она вытерла слезы тыльной стороной ладони. Резко, грубо, оставляя на коже красные полосы. Взяла папку, отнесла ее в комнату, положила на край дивана. Не убрала в ящик, не спрятала под подушку. Просто оставила лежать на видном месте, как напоминание. О том, что у нее больше нет выбора. О том, что она продала не только время. Она продала право на гордость. На независимость. На право сказать «нет».

И цена этой продажи лежала сейчас в Германии, в стерильной палате, и, наверное, тоже плакала, потому что мамы не было рядом.

***

В это же время, в двадцати километрах от нее, в башне из стекла и стали, Егор Краснов сидел в своем кабинете и смотрел на экран монитора, где застыла фотография. Не отчет, не контракт, не график. Фотография маленькой девочки с серыми глазами, которая смотрела в объектив с той особой, серьезной детской прямотой, от которой у него сжималось сердце.

Витя только что доложил о визите. Дословно передал ее ответ – и о доверенности, и о квартире, и о «подачках». Говорил ровно, без эмоций, просто фиксируя факты. Егор слушал молча, не перебивая. Когда Витя закончил, он не задал ни одного вопроса. Просто сбросил звонок помощника.

Он смотрел на фотографию Вари и думал о том, что только что сделал. Он отправил к ней своего человека с папкой, полной доказательств собственного всемогущества. Он хотел, чтобы она увидела: все под контролем. Все схвачено. Не о чем беспокоиться. Он хотел, чтобы она почувствовала облегчение. И, возможно, – он позволял себе эту слабость только в глубине сознания, – чтобы она хоть немного, хоть на секунду перестала его ненавидеть.

Вместо этого он снова заставил ее почувствовать себя маленькой, зависимой, униженной. Он снова, пусть не словами, а действиями, сказал ей: «Ты не справляешься. Только я могу это сделать. Только у меня есть ресурсы. Ты – никто».

Он провел ладонью по лицу, чувствуя под пальцами жесткую щетину. Он не брился сегодня. Не мог заставить себя подойти к зеркалу.

– Идиот, – сказал он вслух пустому кабинету. – Кретин. Самоуверенный, тупой кретин.

Она не хотела его помощи. Не в быту, не в юридических вопросах, не в решениях о жизни дочери. Ей нужно было только одно: чтобы он оплатил операцию и исчез. А он вместо исчезновения лез в ее жизнь с каждым днем все глубже, оправдывая это заботой, контролем, «необходимостью». И каждый раз делал ей больно. Каждый раз напоминал, кто здесь сильный, а кто – слабый. Кто дает, а кто – принимает.

Он открыл ящик стола. Там, среди корпоративных документов и визиток, лежал маленький белый конверт. Внутри – результаты анализов, которые он запросил в обход матери. В обход врачей, которым платила она. Первичные, неофициальные, но уже достаточно красноречивые. Вероятность отцовства – 99.9%. Он знал это уже три дня. И все еще не решался сказать ей.

Потому что, если он скажет, сделка изменится. Оплата операции перестанет быть «благотворительностью» или «покупкой услуг». Она станет долгом. Не финансовым – моральным. И он не был готов к этому долгу. Не был готов смотреть в глаза женщине, которую предал, и признавать: «Я был неправ. Во всем. Моя мать лгала. А ты говорила правду. И все эти годы ты была одна, потому что я оказался трусом».

Он засунул конверт обратно в ящик и захлопнул его.

Сегодня вечером он снова войдет в тот зал. Снова встанет напротив нее. Снова почувствует на своей спине ее ледяные пальцы и увидит в ее глазах то же, что и всегда: презрение, смешанное с усталостью. И он не знал, сколько еще сможет это выносить. Не ее презрение – себя в этом зеркале.