В плену Танго

Она с силой выдохнула, выключила экран и швырнула телефон на диван. Смотреть больше не было сил.

Ее мир снова сжался до четырех стен, до ноющей боли в сломанной ноге, до свинцовой тяжести в груди и до одного-единственного, хрупкого оружия – собственной воли, оцененной теперь в пятьсот долларов в час. Дорого? Для мира Егора Краснова – смехотворно. Для нее – цена последнего издыхания гордости, превращенной в товар высшей категории.

***

В «Эсперо» царила не просто атмосфера роскоши. Царила атмосфера исключительности, тщательно сконструированная и поддерживаемая на уровне каждого жеста официанта, каждой ноты в фоновой музыке, каждого оттенка света. Воздух был прохладен, ароматен и стои́л денег сам по себе.

Егор Краснов откинулся на спинку стула из темного полированного дерева, наблюдая за своей спутницей – Николь, если он правильно помнил. Или Натали? Модель, актриса, инфлюенсер – какая-то смесь всего этого. Безупречная внешность, отточенные манеры, умение слушать с выражением живейшего интереса. Идеальный компаньон для вечера, который должен был стать глотком легкомыслия после недели, насыщенной сложными переговорами и неприятными… мыслями. Мыслями, которые, как назойливые осы, кружились вокруг докладов Вити и воспоминаний о холодных зеленых глазах в танцевальном зале.

– …и потом стилист такой говорит: «Этот цвет – твой must-have этого сезона!», – звенел голос Николь-Натали, сияя наглой, отрепетированной восторженностью. – А я думаю: «Боже, он же прав!»

– Ошеломляющее прозрение, – произнес Егор сухо, отхлебывая вино. Оно было превосходным, выдержанным, сложным. И абсолютно безвкусным для него в данный момент. – Надеюсь, он выставил соответствующий счет за это озарение.

Девушка засмеялась – слишком звонко, слишком искусственно. Звук резанул слух. «Боже, да она же как красивый, дорогой попугай», – промелькнуло у него в голове с внезапным раздражением. Ему вдруг, с обжигающей ясностью, представилось другое лицо. Не смеющееся. Напряженное, бледное, с глазами, в которых бушевала не глупость, а целая буря боли, ярости и невероятной, несгибаемой силы.

– Егор, ты совсем меня не слушаешь! – капризный тон вернул его к реальности.

– А должно быть интересно? – спросил он, прямо глядя на нее. В его взгляде не было ни злости, ни игры – лишь холодная, отстраненная констатация.

Она на секунду опешила, губы сложились в обиженную бантик, но быстрая перестройка была частью ее профессии. Она засмеялась снова, уже менее уверенно. – Ты такой… непредсказуемый!

«Непредсказуемый», – мысленно повторил он. Нет. Он был предельно предсказуем. Он покупал красивые вещи, красивые вечера, красивых спутниц. И все они, как эта винная карта, как это меню, как эта девушка, были предметами роскоши. Предметами, которые можно было оценить, приобрести, использовать и забыть, когда они надоедали или переставали выполнять свою функцию. Функцию этого вечера была – отвлечь. И она не выполнялась.

Он поймал взгляд метрдотеля и едва заметным движением кисти запросил счет. Управляющий, а не официант, приблизился с тем же бесшумным, почтительным изяществом и положил рядом с Егором тонкий кожаный футляр. Краснов открыл его, скользнул взглядом по последней строке.

$11,200. Одиннадцать тысяч двести долларов. За ужин. За вино, которое не согрело душу. За еду, которая не доставила удовольствия. За общество, которое раздражало. За несколько часов, убитых в безупречной, но абсолютно безжизненной декорации.

Он даже не моргнул. Просто достал из внутреннего кармана пиджака свою черную, матовую карту и положил ее поверх счета. Управляющий, не глядя на сумму (истинный профессионал), забрал ее для проведения платежа.

– Ого, – не удержалась от шепота его спутница, успевшая заглянуть в футляр. В ее глазах вспыхнул не стыд и не изумление, а быстрый, хищный расчет. – Это же…

– Это бумага, – холодно оборвал он, и в его голосе прозвучало такое откровенное, почти оскорбительное пренебрежение, что девушка смолкла, покраснев. – Цифры на бумаге. Они не имеют запаха, вкуса и, как выясняется, способности развлекать. Они лишь фиксируют факт обмена товарами и услугами. В данном случае – весьма посредственными.

Он подписал возвращенный чек размашистой, небрежной подписью, добавив чаевые, которые заставили бы даже видавшего виды управляющего едва заметно выдохнуть. Все было сделано быстро, автоматически, без участия сознания. Как дыхание.

Но внутри, против его воли, сработал какой-то иной механизм. Не финансовый.

Он поднялся, отодвинув стул.

– Мой водитель отвезет тебя, – сказал он, глядя куда-то мимо девушки, уже накидывавшей на плечи легкую, невероятно дорогую накидку.

– Но мы же… ты говорил… – в ее голосе зазвучали нотки капризного ребенка, которому не дали обещанную конфету.

– Я ничего не говорил, – поправил он ее, и его взгляд стал ледяным, останавливающим. – Был ужин. Ужин окончен. У всего есть своя цена и срок действия. Твое время истекло.

Не дожидаясь ответа, он кивнул управляющему и направился к выходу, оставив спутницу в немом, обидном изумлении. Ему было абсолютно все равно. Она была вещью. Вещью, которая не оправдала ожиданий. Таких вещей в его жизни было много. Они были взаимозаменяемы.

На улице его ждал другой автомобиль. Он молча сел на заднее сиденье.

– Домой, – бросил водителю, не глядя.

Машина тронулась. Огни ночного города поплыли за тонированным стеклом, размазанные в золотые и алые полосы.

Когда машина остановилась у подъезда его башни, а охранник почтительно распахнул дверь, привычное чувство удовлетворения от возвращения в свою крепость не наступило. Вместо него была какая-то смутная, неприятная опустошенность.

Пентхаус встретил его безупречной, вымеренной тишиной. Дорогая отделка, дизайнерская мебель, панорамные окна на весь город – все кричало о богатстве, о достижениях, о вершине. И все было мертвым. Безжизненным. Как тот ресторан. Как тот ужин. Как его нынешнее существование.

Он сбросил пиджак на спинку кресла, расстегнул манжеты и подошел к барной стойке. Налил виски, но не стал пить. Просто держал тяжелый хрустальный стакан в руке, ощущая его холод. Взгляд упал на одну из полок, где среди дизайнерских безделушек стояла маленькая, невзрачная фарфоровая статуэтка – танцующая пара. Сувенир. Дурацкий, дешевый сувенир. Он не помнил, откуда она взялась. И вдруг – помнил.

Это было не здесь. Это было шесть с половиной лет назад. Не ресторан. Какое-то уличное кафе у воды. Лето. Он, молодой, наглый, уверенный в своей неотразимости. И она. Рита. Девушка в простых джинсах и белой футболке, с еще не уложенными в тугой профессиональный пучок волосами, которые ветер срывал и развевал вокруг ее смеющегося лица. Она смеялась тогда. Искренне, громко, заразительно. Над его чересчур вычурным заказом, над какой-то его неуклюжей шуткой, над всем миром сразу. И в этом смехе, в этих глазах, широко распахнутых и сияющих чистым, ничем не затемненным светом, было столько жизни, столько доверия к миру и… к нему, что сейчас, через призму лет, предательств и его собственной черствости, на эту память было почти больно смотреть.

Они гуляли потом по набережной. Он купил ей эту дурацкую статуэтку у уличного торговца. «На память о том, как я тебя покорил», – пошутил он тогда напыщенно. Она взяла ее, повертела в руках, и ее смех сменился внезапной, странной серьезностью. «Покорить можно крепость, Егор, – сказала она тихо. – А люди… люди либо открывают двери, либо нет. И если открывают, то это навсегда. Иначе это не двери, а ширма».

Он тогда не понял. Счел ее романтичной дурочкой. А потом… потом случилось «то», из-за чего все рухнуло. Он поверил матери. Оттолкнул ее. Вычеркнул. А статуэтка каким-то чудом затесалась среди его вещей, переезжала с ним, и сейчас стояла здесь, немым укором, напоминая о той двери, которую он не просто не открыл – он захлопнул ее перед ней со всей силы, даже не попытавшись заглянуть внутрь.

Он резко поставил стакан на стойку, не притронувшись. Звук гулко отозвался в тишине. Он подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло. Его отражение в темноте было призрачным, наложенным на мозаику городских огней, которые он когда-то считал завоеванными.

Глава 9

Тишина в танцевальном зале на третью тренировку была иного качества. Не предвкушающая, не рабочая, а густая, тягучая, как смола, в которой тонули любые звуки. Она предвещала не работу, а столкновение. Егор вошел не как ученик, даже не как завоеватель. Он вошел как стихия, едва сдерживаемая тонкой пленкой цивилизованности. Его шаги, отбивавшие четкий, агрессивный ритм по паркету, казалось, оставляли после себя не следы, а трещины. На нем была черная футболка и спортивные штаны, но даже в этой демократичной одежде он нес на себе ауру неоспоримой, ядовитой власти. И сегодня эта аура была заряжена до предела.

Последние двое суток грызли его изнутри. Отчет Вити о фонде «Милосердие» лежал на столе мертвым, неопровержимым доказательством материнского предательства. Косвенные улики, офшоры, завышенные расходы – все кричало о системе, выстроенной Жанной Львовной. Системе, в которую угодили они с дочерью. А параллельно шли переговоры по азиатскому контракту, которые внезапно уперлись в глухую, непонятную стену. Чьи-то «рекомендации» свыше, внезапные бюрократические проволочки, холодная вежливость партнеров, сменившаяся настороженностью. Почерк был знакомым – изощренным, женским, тотальным. Мать атаковала, пытаясь выбить почву из-под ног, вернуть его под контроль. И самая гнусная часть заключалась в том, что часть его, та самая, что тридцать лет была «Егорушкой», кричала от ужаса и звала сдаться, вернуться в теплое, удушающее лоно ее одобрения.

И над всем этим – лицо Риты. Не лицо врага или просительницы. Лицо судьи. Лицо человека, который видел его насквозь еще тогда, восемь лет назад, и теперь, через годы унижений и борьбы, просто констатировал факт его морального банкротства. Ее молчаливая стойкость в той убогой квартире была хуже любого обвинения. Она была живым укором. И сегодня он пришел сюда не учиться танго. Он пришел сокрушить этот укор. Вернуть себе ощущение контроля любой ценой.

Он швырнул сумку к зеркальной стене. Звук грохнул, как выстрел, разбивая тягучую тишину.

– Начинаем, – бросил он сквозь зубы, не удостаивая ее взглядом. Глаза его были прищурены, будто он рассматривал не человека, а препятствие на пути.

Рита стояла в центре зала, в своем обычном «рабочем» обличье: черные облегающие леггинсы, серая майка, волосы, собранные в тугой, низкий хвост. Но сегодня в ее позе не было нейтральности. Была собранность часового на границе. Она чувствовала бурю, исходившую от него, и ее собственное тело ответно напряглось, мышцы спины и пресса сгруппировались в готовности не к танцу, а к отражению атаки.

– Разминка, – ее голос прозвучал ровно, но в нем, если прислушаться, звенела та же сталь, что и в его. – Пятнадцать минут. Базовый комплекс.

– Нет, – отрезал он, делая шаг вперед. Пространство между ними сжалось, зарядилось статическим электричеством. – Нет больше этих дурацких кульбитов. Я вижу, что ты делаешь. Ты топишь время. Наслаждаешься маленькой властью, которую тебе дали мои деньги. Пытаешься сломать меня, как я, по-твоему, сломал тебя когда-то. – Его голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой ярости. – Но игра окончена, Маргарита Львовна. Ты продала свое время. Так продай его правильно. Показывай танец. Сейчас.

Она не отступила ни на миллиметр. Наоборот, ее подбородок приподнялся. Зеленые глаза, обычно такие холодные и аналитические, вспыхнули открытым, ничем не прикрытым пламенем.

– Вы ошибаетесь, – сказала она, и каждое слово падало, как отточенная льдинка. – Я не наслаждаюсь. Каждая секунда здесь, в метре от вас, – это пытка. Каждое ваше прикосновение на прошлом уроке было… физическим напоминанием о том, как низко я могу пасть ради своего ребенка. – Голос ее на мгновение дрогнул, выдавая ту пропасть отчаяния, что скрывалась под ледяной коркой. Но она взяла себя в руки, и следующий фразы прозвучали еще тверже. – Но я здесь. И я буду делать свою работу. Честно. Так, как я умею. А я умею учить. Но вы – не ученик. Вы – саботажник. Вы пришли не учиться, а самоутверждаться. На мне. И я не позволю этого. Ни за какие деньги.

– Ты ВСЕ позволишь! – взорвался он, и его голос, сорвавшись, ударил в стены, заставив задрожать даже зеркала. Он вскинул руку, указывая на нее пальцем, и этот жест был таким примитивно-угрожающим, что Рита инстинктивно чуть отвела плечо, готовясь к защите. – Я купил тебя! Купил твое время, твои знания, твое присутствие здесь! И если я говорю «танцуем» – мы ТАНЦУЕМ! Или ты думаешь, твой контракт с клиникой нерушим? Ты думаешь, я не могу одним звонком превратить эту сделку в пыль? Оставить тебя с твоим беспомощным ребенком и долгом в сотни тысяч, о котором ты даже не успела узнать?

Это была низость. Та самая, на которую он раньше не опустился бы, даже в мыслях. Но сегодня, здесь, доведенный до предела собственной беспомощностью перед материнскими интригами и ее ледяным презрением, он вытащил это оружие. И тут же возненавидел себя. Но было поздно. Слова повисли в воздухе, ядовитые и липкие.

Рита замерла. Весь ее напряженный стан дрогнул, будто от удара хлыстом. Лицо побелело до прозрачности, только глаза, огромные и темные от шока, горели адским огнем. Она смотрела на него, и в этом взгляде было столько ненависти, боли и… разочарования, что его собственное отражение в ее зрачках показалось ему чудовищем.

– Так, – прошептала она, и этот шепот был страшнее крика. – Вот оно. Истинное лицо. Спасибо, что показали. – Она сделала шаг назад, не от страха, а словно отряхиваясь от скверны. – Хорошо. Танцуем. Как вы приказали. Но знайте, Егор Краснов, – ее голос окреп, налился металлом, – что с этого момента между нами нет ничего. Никакой сделки. Только долг. Мой долг – отработать. Ваш – заплатить. И когда этот счет будет закрыт, если вы посмеете хоть пальцем тронуть лечение моей дочери… – она на мгновение замолчала, ища слова, и нашла самые страшные, самые простые, – я убью вас. Не метафорой. Руками. Я была спортсменкой высшего уровня. Я знаю, как ломаются кости. И мне нечего будет терять. Понятно?

Он слушал, и внутри у него все переворачивалось. Он добился своего. Сломил ее сопротивление угрозой. Но победа была похожа на трупный яд – сладковатая и смертельно отравляющая. Он увидел в ней не сломленную жертву, а тигрицу, загнанную в самый дальний угол и готовящуюся к последнему, смертельному прыжку. И это было в тысячу раз страшнее.

– Понятно, – хрипло выдавил он, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот. – Так что, покажете, наконец, этот танец?

Она молча кивнула, подошла к пульту. Включила не мелодию, а тот же ненавистный, механический счетчик метронома. Подошла к нему. Взяла его руки. Ее прикосновение было ледяным и абсолютно безжизненным. Она не смотрела на него. Смотрела куда-то сквозь его плечо, в какую-то точку на стене.

– Базовая восьмерка. Шаг вперед, в сторону, вместе. Вы ведете. Начинаем.

Он попытался. Но его тело, зажатое в тисках собственной ярости, стыда и только что прозвучавшей угрозы, было негибким, как дубовая доска. Он не вел – он толкал. Не чувствовал ритма – он отсчитывал удары, как шаги к эшафоту. Его ладонь на ее спине была не рукой партнера, а железной скобой.

– Не так, – ее голос был монотонным, как у робота. – Вы тянете, а не ведете. Вы пытаетесь переставить меня, как мебель.

– Заткнись и танцуй! – рявкнул он, пытаясь сделать поворот. Его нога грубо зацепилась за ее, он потащил ее за собой, она споткнулась, но каким-то чудом удержала равновесие, ее тело изогнулось, избегая падения с грацией, которая даже в этой уродливой ситуации была поразительна.

– Вот видите, – она даже не запыхалась. – Вы не слышите музыку. Вы не чувствуете партнершу. Вы воюете с воздухом. И проигрываете.

Он остановился, отшвырнув ее руку. Его дыхание было хриплым, лицо багровым.

– А что я должен чувствовать? Твою священную ненависть? Твое высокомерие? Ты стоишь здесь, вся такая чистая и непорочная, продавая свои принципы за деньги, и еще учишь меня жизни!

Это было ниже пояса. Опять. Он видел, как ее скулы побелели от напряжения, как сжались губы. Но она не ответила на хамство. Она выдохнула и сказала с ледяной, убийственной вежливостью:

– Мы теряем время. Продолжаем. Раз, два, три…

Его терпение лопнуло. Вся накопившаяся за два дня ярость – на мать, на срывающуюся сделку, на себя, на эту невозможную, несгибаемую женщину – вырвалась наружу в слепом, бессмысленном порыве. Он резко развернулся и, не целясь, со всей силы ударил кулаком по ближайшей тяжелой металлической стойке с наборными гантелями.

УДАР.

Глухой, металлический лязг, от которого зазвенело в ушах. Боль дико рванула от костяшек к локтю. Стойка, подпрыгнув, с оглушительным грохотом опрокинулась на бок. Десятки тяжелых дисков с грохотом посыпались на паркет. Несколько гантель покатились, с душераздирающим скрежетом оставляя на идеально отполированном дереве глубокие, длинные, уродливые царапины. Одна из них с силой ударилась о плинтус, отколов кусок штукатурки. Гул стоял в зале несколько секунд.

Егор стоял, тяжело дыша, сжимая окровавленные костяшки. Боль была острой, чистой, почти желанной. Она была конкретнее того хаоса, что бушевал у него внутри.

Рита не издала ни звука. Она даже не отпрянула. Она смотрела на этот погром с таким выражением лица, будто наблюдала за природным явлением – оползнем или извержением вулкана. Ни страха, ни ужаса. Лишь холодное, безразличное изучение последствий.

Затем ее взгляд медленно, очень медленно поднялся с поврежденного паркета на его лицо. В ее глазах не было торжества. Была пустота. Та самая пустота, что бывает у людей, потерявших последнюю иллюзию.

– Десять тысяч долларов, – произнесла она ровным, отчетливым голосом, словно диктуя секретарше распоряжение. – Ориентировочная стоимость работ по реставрации паркетного покрытия класса «спорт-люкс» на площади три на четыре метра, включая шлифовку, восстановление лакового слоя, подбор и вставку новых плашек в местах глубоких повреждений. Плюс ремонт плинтуса и креплений стойки. Плюс возможные штрафные санкции от администрации школы за порчу имущества и нарушение правил безопасности. – Она сделала микроскопическую паузу. – Вам будет выставлен официальный счет. Ожидаю оплаты до 18:00 завтрашнего дня. В противном случае завтрашнее занятие будет отменено, а я лично обращусь в правоохранительные органы с заявлением о причинении ущерба частной собственности в крупном размере и хулиганстве. У нас есть видеозаписи. – Она указала подбородком на маленькую черную камеру под потолком в углу зала.

Он остолбенел. Его ярость, такая огромная и всесокрушающая секунду назад, вдруг наткнулась на этот ледяной, непроницаемый бастион бюрократии и уголовного кодекса. Она реагировала на его истерику не как женщина, не как оскорбленная личность, а как… менеджер по чрезвычайным ситуациям. Как страховой агент, оценивающий ущерб после урагана. В ее реакции не было ни капли эмоции, связанной с ним лично. Он был для нее просто источником проблемы, которую нужно решить финансово и юридически.

Это было унизительнее любой пощечины. Его попытка продемонстрировать силу, власть, животную ярость – разбилась в прах о каменную стену ее прагматизма. Он не заставил ее бояться. Он заставил ее… составить смету.

Внезапное, острое осознание своей полной, тотальной неадекватности в этой ситуации обожгло его, как раскаленный прут. Он стоял здесь, разъяренный бык в посудной лавке, а она – холодная, расчетливая тореадор, даже не утруждающий себя вызовом на бой, просто составляющий акт о порче имущества.

Он посмотрел на свои окровавленные костяшки, на груду металла на полу, на ее бесстрастное лицо. Волна тошноты подкатила к горлу. От стыда. От бессилия. От понимания, что он только что показал себя с самой худшей стороны и даже не сумел произвести впечатление. Он выглядел жалко. Идиотски, по-детски жалко.

– Хорошо, – прохрипел он, и в его голосе не осталось ни ярости, ни угроз. Был только хриплый звук, похожий на предсмертный хрип. Это была не капитуляция. Это было крушение.

Он наклонился, поднял свою сумку, не глядя на нее, и пошел к выходу. Каждый шаг отдавался в поврежденном паркете глухим, укоряющим стуком.

– Завтра, семь утра, – бросила она ему вслед, уже поворачиваясь к упавшей стойке, словно он уже перестал существовать. – Не опаздывайте. И… – она обернулась, и в ее глазах на миг мелькнуло что-то сложное, почти похожее на усталое сожаление, но не к нему, а к ситуации в целом, – приведите руку в порядок. У администратора есть аптечка.

Дверь захлопнулась за ним с таким грохотом, что, казалось, с потолка посыпалась штукатурка.

***

Он не помнил, как спустился, как вышел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но не освежил. Он сел в машину, не замечая ничего вокруг. Витя, сидевший на пасажирском сиденье, увидел его лицо, окровавленную руку и понял, что вопросы неуместны. Машина тронулась.

– В больницу? – осторожно спросил Витя через несколько минут гробового молчания.

– Нет.

– Домой?

– Просто езжай. Куда-нибудь. – Голос Егора был пустым.

Машина медленно поплыла по ночным улицам. Егор смотрел в окно, но не видел огней. Перед ним стояло одно: ее лицо в момент, когда он опрокинул стойку. Полное отсутствие страха. Не гордое, не вызывающее. Пустое. Как будто он был для нее не опасным мужчиной, а стихийным бедствием вроде града. Неприятно, наносит ущерб, но не персонально.

«Десять тысяч долларов».

Он выругался тихо, смачно, бия ладонью по рулю. Боль в костяшках рванула с новой силой, и он взвыл уже от физической боли, смешанной с душевной.

– Она… она выставила мне счет, – пробормотал он, не обращаясь ни к кому. – Как за разбитую вазу. Как за испорченный ковер.

Витя молчал. Он был свидетелем части этой сцены через стеклянную дверь и понял все без слов. Впервые за годы службы у этого человека он почувствовал не страх за свою карьеру, а щемящее чувство стыда за него. И, как ни парадоксально, жгучее, невероятное уважение к Рите. Она сделала невозможное: свела на нет всю титаническую, разрушительную энергию Егора Краснова, превратив ее в бухгалтерскую проводку.

– Витя.

– Да, Егор Андреевич.

– Эти десять тысяч. Завтра утром. Первым делом. На счет школы. Без отчета, без упоминаний мне. Просто сделай.

– Слушаюсь.

– И найди… не просто паркетчика. Найди того, кто реставрирует полы в Эрмитаже или в старых дворцах. Чтобы не осталось и следа. Чтобы было идеально.

– Понял. Будет сложно, но найду.

– И… – Егор запнулся, сжав окровавленный кулак. Боль была ясной, понятной, почти успокаивающей на фоне душевного смрада. – Отчет из клиники сегодня?

Витя, почувствовав смену темы, внутренне выдохнул.

– Пришел. Варвара перенесла вторую подготовительную процедуру. Все в норме. Температура стабильная, анализы хорошие. Медперсонал отмечает ее… неукротимый дух. Она всех заражает своим настроением. Со слов главной медсестры: «Маленький командир». Ждет маму. Спрашивала, когда.

Слово «мама» снова вогнало в Егора нож и провернуло. Его дочь. Маленький командир. Ждет маму. Маму, которую он только что пытался запугать, унизить, сломить. Которая вместо этого выписала ему счет и осталась стоять посреди разрухи, прямая и не сломленная, как скала, о которую разбиваются штормовые волны.

Он представил эту девочку. Не абстрактную «возможную дочь», а конкретную Варю с умными серыми глазами, которая говорила о звездах. Она ждала маму, которая сражалась за нее здесь, в этом аду, сражалась с ним, ее отцом, который вел себя как последнее чудовище.

– Выходи, – тихо сказал Егор, останавливаясь возле тротуара, своему верному помощнику. – Вылезай. Возьми такси. Мне нужно… мне нужно побыть одному.

Витя без слов кивнул, вышел, и черный автомобиль остался стоять у обочины в темном, безлюдном парке. Егор заглушил двигатель. Тишина, нарушаемая лишь далеким гулом города и свистом ветра в голых ветвях, обрушилась на него всей своей тяжестью.

Он смотрел на свои руки. Левая – с окровавленными, уже начинающими пухнуть костяшками. Правая – чистая, сильная, привыкшая подписывать миллионные контракты и диктовать условия. Сегодня они были одинаково бесполезны. Он не смог купить уважение. Не смог купить послушание. Не смог купить даже нормальный человеческий диалог. Он смог только купить время и… причинить ущерб. За который тут же получил счет.

Он думал о матери. Ее тень, казалось, витала в машине, ядовитым шепотом нашептывая старые истины: «Они все такие, Егорушка. Алчные. Притворяются сильными, чтобы больше взять. Сломай ее – и она поползет на коленях». Но Рита не поползла. Она даже не согнулась. Она стала еще тверже, еще холоднее. И в ее холодности было больше достоинства, чем во всей его горячечной, дорогостоящей ярости.