В плену Танго

Где-то в Германии, за тысячи километров, спала его дочь. Где-то в этом городе, в съемной однушке с заклеенными окнами, плакала от бессильной ярости женщина, которую он когда-то любил. А он сидел здесь, в своем стеклянном саркофаге, окруженный доказательствами собственного успеха, и чувствовал себя самым беспомощным человеком на земле.

Потому что он не знал, как исправить то, что сломал. Не знал, как попросить прощения, когда твоя «помощь» причиняет больше боли, чем твоя жестокость. И не знал, как жить дальше, если единственный человек, чье прощение ему нужно, смотрит на него как на стихийное бедствие – неизбежное, разрушительное и абсолютно безличное.

Он включил на мониторе запись с камер наблюдения танцевального зала. Вчерашняя тренировка. Вот он входит. Вот она стоит у окна. Вот начинается разговор, с каждой секундой накаляясь все сильнее. Вот он заносит руку. Вот стойка с грохотом летит на пол.

Вот ее лицо. Не испуганное. Не злое. Просто… усталое. Бесконечно, смертельно усталое. Лицо человека, который уже видел все самые страшные катастрофы и теперь просто ждет, когда закончится очередная.

Он смотрел на это лицо и чувствовал, как внутри него что-то необратимо меняется. Ломается. Трещит по швам та самая гранитная глыба, которую он считал своей личностью. И в эти трещины, холодная и неостановимая, уже просачивалась вода.

Он не знал, выдержит ли. Исчезнет ли гранит, растворившись в ней, или вода отступит, оставив после себя только пустоту и соль.

Он знал только одно: завтра в семь утра он снова войдет в этот зал. И, возможно, впервые в жизни, попытается не победить, а услышать. Не сломать, а понять. Не купить, а заслужить.

Если у него еще оставался на это шанс.

Глава 11

Офис Егора Краснова к десяти вечера превращался в иное пространство. Днем это была штаб-квартира, мозг огромного механизма, где гудели голоса, щелкали замки портфелей, шелестели бумаги и тонко пели кофемашины. Ночью же здесь воцарялась особая, густая тишина, которую не нарушало даже мерное гудение климат-контроля. Она была похожа на тишину океанского дна – плотная, давящая, наполненная скрытыми, неслышимыми человеческим ухом течениями.

Егор сидел в своем кабинете на двадцать втором этаже уже четвертый час. Снаружи, за панорамным окном, Москва переливалась миллионами огней – нарядная, праздничная, равнодушная. Город готовился к Новому году, не имеющему к нему никакого отношения. Гирлянды на соседних зданиях пульсировали в такт какому-то беззвучному ритму, и этот ритм отдавался у него в висках глухой, пульсирующей болью.

На столе перед ним лежали два документа. Слева – предварительный меморандум о намерениях со Стерлингом, испещренный цветными пометками юристов. Справа – открытая папка с отчетом из клиники «Шарите». Он уже перечитывал его три раза, хотя все данные давно выучил наизусть. Вес – 22 килограмма. Рост – 122 сантиметра. Группа крови – вторая положительная, как у него. Гемоглобин – 112, чуть ниже нормы, но врачей это не беспокоит. Состояние – стабильное. Настроение – «боевое», как писала русскоязычная медсестра в примечании.

«Боевое». Он снова и снова возвращался к этому слову. Девочка, прикованная к постели, готовящаяся к операции, от которой зависит, сможет ли она когда-нибудь ходить, – и у нее «боевое» настроение. Откуда это в ней? Не от него – он в свои тридцать восемь чувствовал себя вымотанным, опустошенным, разбитым. Не от Риты – Рита сегодня смотрела на него так, будто он был ходячей катастрофой, которую приходится терпеть. Откуда же тогда в этом ребенке столько света?

Он откинулся в кресле, потер пальцами виски. Голова гудела. День был чудовищным. Переговоры с азиатскими партнерами окончательно зашли в тупик – кто-то очень влиятельный, очень настойчивый и очень знакомым почерком выстраивал перед ним стену за стеной. Юристы разводили руками. Финансовый директор предлагал уступить. Он отказался, хотя внутри все кричало: «Сдайся, заплати, откупись, только прекрати этот кошмар». Но он не мог. Потому что это была мать. И уступить ей сейчас означало признать, что все эти годы – вся его жизнь, все его решения, все его победы – были лишь продолжением ее воли.

Витя давно ушел, оставив на столе термос с крепким чаем и стопку документов на подпись к завтрашнему утру. Охрана внизу знала, что шеф может задержаться допоздна. Никто не беспокоил. Тишина была абсолютной.

Егор смотрел на телефон. Обычный рабочий аппарат, подключенный к защищенной линии. На нем не было установлено ни игр, ни мессенджеров – только деловые приложения и контакты. Но сейчас, в этой гулкой, давящей тишине, он смотрел на него, как смотрят на заряженное оружие.

Номер клиники он знал наизусть. Его продиктовал Витя еще в первый день, когда отчеты только начали приходить. Егор ни разу не звонил туда сам. Все данные поступали через помощника, обработанные, систематизированные, лишенные живых интонаций. Цифры. Факты. Показатели. Безопасная, стерильная информация.

Но сегодня ему вдруг отчаянно, до физической боли в груди, захотелось услышать голос. Не медсестры, не врача, не координатора. Ее голос. Той маленькой девочки, которая смотрела на него с фотографии серьезными серыми глазами и говорила: «Я научусь».

Это был импульс. Иррациональный, необъяснимый, опасный. Его рука, словно живущая отдельной жизнью, потянулась к трубке. Пальцы набрали номер, выученный наизусть. Международный код. Длинная очередь цифр. Гудок. Еще один. Еще.

– Guten Abend, Klinik für Neurochirurgie, wie kann ich Ihnen helfen? – женский голос, приятный, но деловой, с той особой интонацией немецкой вежливости, которая исключает любые эмоции.

– Добрый вечер, – сказал Егор по-русски, и голос его прозвучал хрипло, непривычно. – Мне нужно поговорить с пациенткой Варварой Вышнепольской. Я… ее отец.

Слово вырвалось само. Он не планировал его произносить. Оно просто сорвалось с губ, как сорвался бы крик при падении с высоты. И тут же повисло в воздухе, тяжелое, окончательное, бесповоротное.

– Einen Moment, bitte. Ich verbinde Sie mit der russischsprachigen Koordinatorin.

Щелчок. Короткая, рассыпчатая мелодия ожидания. И затем другой голос – женский, молодой, с едва заметным акцентом, но чисто русский.

– Добрый вечер, отделение детской нейрохирургии. Вы хотели поговорить с Варей Вышнепольской? Вы ее… отец? – В голосе координаторши прозвучало легкое удивление, но профессионально-нейтральное. Она явно видела в документах графу «отец» – пустую.

– Да, – твердо сказал Егор. – Ее отец. Егор Краснов. Я финансирую лечение. – Он помолчал. – Она не спит?

– Сейчас проверю. У нас уже девять вечера, но девочка часто не засыпает до десяти. Она любит смотреть на звезды. Мы разрешаем, если позволяет самочувствие. Подождите, пожалуйста.

Снова тишина. Только далекое, едва слышный шум на линии. Егор смотрел в окно, на темное, беззвездное московское небо, затянутое низкими тучами, и думал о том, что где-то там, за тысячи километров, его дочь смотрит на звезды. И у нее есть это небо, чистое, немецкое, усеянное холодными огнями. А у него здесь – только пустота и мгла.

– Алло? – тонкий, звонкий голосок ворвался в тишину кабинета, как солнечный луч в темную комнату. – Это правда Вы? Дядя Егор?

Он замер. Сердце пропустило удар. Этот голос, такой живой, такой настоящий, такой невероятный здесь, в этом мертвом, стерильном пространстве его ночного одиночества, ударил его с силой физического толчка.

– Да, Варя, это я, – сказал он, и его собственный голос показался ему чужим – слишком низким, слишком взрослым, слишком тяжелым для этого хрупкого, светлого существа на другом конце провода. – Ты… как ты? Не рано тебе еще спать?

– Я не хочу спать, – доверительно сообщила она. – Тут тихо. И звезды видно. У вас там тоже звезды?

Он поднял голову к окну. Чернота. Ни одной.

– Нет, – честно ответил он. – У нас тучи. Звезд не видно.

– Жалко, – в ее голосе послышалось неподдельное огорчение. – А вы не расстраивайтесь. Они там есть, просто за тучами. Мама говорила, звезды всегда есть. Даже когда их не видно.

Мама говорила. Рита. Она учила дочь смотреть на небо и верить в то, что не видно глазами. Эта мысль обожгла его неожиданной, острой нежностью – и тут же сменилась привычным, въевшимся чувством вины. Он не имел права на эту нежность. Он не заслужил ее.

– Твоя мама права, – сказал он хрипло. – Звезды всегда есть. Просто иногда их прячут.

– Ага, – серьезно согласилась Варя. – Как мои ножки. Они тоже есть, просто их спрятала авария. Но мама говорит, доктор Вольф их найдет и выпустит. И я опять буду танцевать.

«Доктор Вольф их найдет и выпустит». Простая, детская метафора сложнейшей нейрохирургической операции, которую профессор с мировым именем готовил уже вторую неделю. Она верила в это абсолютно, безоговорочно, как верят дети в добрых волшебников и Деда Мороза. И эта вера, чистая и незамутненная, была сильнее всех его миллионов, сильнее лучших врачей, сильнее самых совершенных технологий.

– Обязательно будешь, – сказал Егор, и в его голосе вдруг появилась та твердость, с какой он обычно подписывал контракты. – Я… я прослежу. Обещаю.

– Спасибо, – просто сказала Варя. – Мама сказала, вы нам очень помогли. Без вас бы меня не взяли к доктору Вольфу, у него очередь на три года вперед. А мама говорит, ждать три года нельзя. Спасибо вам большое.

Он сжал трубку так, что побелели костяшки. «Спасибо». Это слово в устах ребенка, который не знает ни цены деньгам, ни сложности интриг, ни глубины предательства, прозвучало как приговор. Она благодарила его за то, что он должен был сделать восемь лет назад. За то, что должен был сделать, даже если бы не был уверен в своем отцовстве. За то, что любой порядочный человек сделал бы, узнав, что женщина, которую он любил, носит под сердцем его ребенка.

– Не за что, – выдавил он. – Это… это меньшее, что я мог.

В трубке повисла короткая пауза. Он слышал ее дыхание – ровное, спокойное. Она не спешила, не перебивала. Просто ждала, как умеют ждать только дети, привыкшие к долгим больничным дням.

– А вы тоже смотрите на звезды, когда не спится? – вдруг спросила она. – Я вот всегда смотрю. Мне мама сказала, что звезды – это такие же люди, только они уже умерли и стали светом. И если на них долго смотреть, они слышат, что ты им говоришь. Я папе своему всегда говорю: «Привет, папа, у меня все хорошо, я скоро научусь ходить». А вы верите, что звезды слышат?

Воздух в кабинете кончился. Егор сидел, прижимая трубку к уху, и чувствовал, как по спине бегут ледяные мурашки. Она говорит со звездами. Она говорит с ним. С тем, кого никогда не видела, кто никогда не держал ее на руках, не качал на качелях, не читал сказок на ночь. Она говорит с пустотой, которую он создал своей трусостью, и называет эту пустоту «папа».

– Верю, – сказал он, и голос его предательски дрогнул. – Я верю, что они слышат. И… и я уверен, что твой папа тебя слышит. Всегда.

– Хорошо, – удовлетворенно сказала Варя. – А то Людмила говорит, это глупости, но я ей не верю. Она просто взрослая, а взрослые забывают, как разговаривать со звездами. Мама вот не забыла. Мама всегда знает, что мне нужно.

– Твоя мама… – Егор запнулся, подбирая слова. – Твоя мама – удивительная женщина.

– Да, – просто согласилась Варя. – Она самая лучшая. Она очень устает, я знаю. Но никогда не жалуется. Только иногда, когда думает, что я сплю, она плачет. А я не сплю. Я слышу. Но не говорю ей, потому что она стесняется. Вы ей только не говорите, ладно?

– Не скажу, – пообещал Егор, и это обещание далось ему тяжелее, чем любой контракт. – Это будет наш секрет.

– Наш секрет, – повторила Варя, и в ее голосе послышалась улыбка. – Здорово. У меня никогда не было секретов с… – Она запнулась, подбирая слово. – С взрослым. Кроме мамы.

– А я не просто взрослый, – сказал Егор, и вдруг, неожиданно для себя самого, улыбнулся. – Я твой… – он осекся. Слово «папа» застряло в горле, обжигая, как раскаленный уголь. – Я твой друг. Если ты, конечно, не против.

– Не против, – легко согласилась Варя. – У меня тут мало друзей. Только Людмила и зайчик. Зайчик старый, у него ухо оторвано, но он хороший. А вы… вы хороший?

Вопрос прозвучал неожиданно и прямо. Без осуждения, без подозрения – с той детской, абсолютной честностью, которая не принимает ничего, кроме такой же честности в ответ.

Егор посмотрел на свои руки. Руки, подписавшие договор об оплате лечения. Руки, вчера крушившие стойку с гантелями в припадке бессильной ярости. Руки, которые когда-то, восемь лет назад, обнимали ее мать, а потом отпустили по первому слову другой женщины.

– Я не знаю, – честно сказал он. – Я стараюсь быть хорошим. Но не всегда получается. Я делал… очень плохие вещи. И сейчас пытаюсь их исправить. Но это трудно.

– Это потому что плохие вещи легче делать, – авторитетно заявила Варя. – Мама говорит, хорошие вещи всегда трудные. Танцевать трудно, надо тренироваться каждый день. Лечиться трудно, надо терпеть уколы и процедуры. А плохие вещи – они легкие. Не надо ничего делать, просто… – она замялась, – ну, просто не делать ничего хорошего. Это легко.

Он молчал. Потому что эта семилетняя девочка, прикованная к больничной койке, только что сформулировала то, до чего он, взрослый, умный, успешный мужчина, не мог дойти тридцать восемь лет. Зло – это не действие. Это отсутствие действия. Не жестокость – равнодушие. Не предательство – трусость. Не ложь – молчание.

Он молчал, когда мать говорила ему, что Рита – шлюха. Он молчал, когда Рита сказала ему о беременности. Он молчал восемь лет, зная, что где-то растет ребенок, который может быть его ребенком. Он молчал, пока она лежала с перебитым позвоночником, пока Рита продавала сережки и бралась за любую работу. Он молчал до тех пор, пока ему самому не понадобилась помощь. И только тогда заговорил.

– Ты очень умная, – сказал он наконец. – Для своих лет.

– Мама говорит, это не умная, это опытная, – поправила Варя. – Когда много болеешь, начинаешь понимать важные вещи. Например, что маму надо беречь. И что звезды всегда слушают, даже когда ты не говоришь.

– Ты бережешь маму? – спросил Егор, и в его голосе вдруг появилась какая-то непривычная мягкость.

– Стараюсь, – вздохнула Варя. – Но она не дает. Говорит, это ее работа – меня беречь, а не наоборот. А я думаю, это неправильно. Мам тоже надо беречь. Они же не железные.

– Не железные, – эхом отозвался Егор. И вдруг, сам не ожидая от себя, сказал: – Я обещаю тебе, Варя. Я тоже буду беречь твою маму. Хорошо?

Пауза. Он слышал, как девочка на том конце провода обдумывает его слова. Семейные советы по безопасности и доверию, которые она усвоила за свои семь лет, видимо, включали пункт «не доверять незнакомым мужчинам». Но он был не совсем незнакомый. Он был друг. Он разговаривал со звездами. Он обещал.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Только вы ей не говорите, что я разрешила. А то она будет волноваться. Она не любит, когда меня кто-то берет под шефство, говорит, я сама справлюсь. Но вы потихоньку. Ладно?

– Ладно, – улыбнулся Егор, и эта улыбка, впервые за долгое время, была искренней. – Потихоньку.

– Ой, – вдруг встрепенулась Варя. – Ко мне Людмила идет, говорит, пора спать. А я еще не почистила зубы! Ой-ой-ой. – В ее голосе послышалась комическая паника. – Мне надо бежать. Вернее, не бежать, а ехать, у меня кровать на колесиках. Вы еще позвоните?

– Позвоню, – пообещал Егор. – Обязательно позвоню.

– Хорошо. Спокойной ночи, дядя Егор. Пусть вам звезды снятся. Даже если их не видно.

– Спокойной ночи, Варя. И спасибо тебе.

– За что? – удивилась она.

– За звезды, – сказал он. – За то, что напомнила. Они всегда есть. Даже когда их не видно.

– Ага, – удовлетворенно сказала девочка. – Я же говорила. Ну все, пока-пока!

– Пока.

Короткие гудки. Тишина обрушилась на кабинет с новой силой, но теперь это была другая тишина. Не пустая, не давящая. Наполненная. Он все еще сжимал трубку, прижимая ее к уху, хотя там уже давно ничего не было. Смотрел в темное окно, за которым не было звезд, и чувствовал, как по щеке медленно ползет влажная дорожка.

Он не плакал. Он не помнил, когда плакал в последний раз – может быть, в детстве, когда мать впервые сказала ему, что он никогда не сможет иметь детей. Тогда он плакал от страха перед собственной неполноценностью. Сейчас слезы были другими – солеными, жгучими, очищающими. Слезами стыда и благодарности. Стыда за то, каким отцом он был эти восемь лет. Благодарности за то, что девочка, которую он бросил, выросла с таким сердцем.

Он медленно опустил трубку на стол. Посмотрел на свои руки – они дрожали мелкой, противной дрожью. Сжал их в кулаки. Боль в свежих ссадинах на костяшках была приятной, знакомой. Она возвращала в реальность, в тот мир, где он был сильным, успешным, контролирующим.

Но этот мир только что дал трещину. Сквозь бетон его уверенности, сквозь сталь его цинизма, сквозь броню его равнодушия прорвался тонкий, хрупкий росток. Голос маленькой девочки, которая разговаривает со звездами и верит, что отец ее слышит.

Отец. Он. Его слышит.

Он встал из-за стола, подошел к панорамному окну. Город сиял внизу, равнодушный и прекрасный. Тучи все так же закрывали небо. Но где-то там, за ними, действительно были звезды. Варя сказала. А Варя не врет.

Он снова подошел к столу, открыл ящик. Достал белый конверт с результатами анализов. Посмотрел на цифры, которые знал уже наизусть. 99.9%. Три девятки после запятой. Абсолютная, неоспоримая вероятность.

– Она моя, – сказал он вслух, и голос его дрогнул, но не сломался. – Моя дочь.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и прекрасные, как рождение новой звезды. Он произнес их впервые. Не мысленно, не в отчаянии, не в гневе. Спокойно, утвердительно, окончательно. Как приговор самому себе. И как надежду.

Он убрал конверт обратно в ящик. Задвинул его. Посмотрел на часы. Половина одиннадцатого. В Германии половина десятого. Варя уже спит, почистив зубы и, наверное, обнимая своего одноухого зайца. Рита, вероятно, еще не спит. Готовится к завтрашней тренировке, или перебирает вещи, или просто сидит в темноте, глядя на стену.

Он взял телефон. Набрал ее номер. Долгие гудки. Четыре. Пять. Шесть.

– Алло? – ее голос был настороженным, усталым. Она смотрела на незнакомый номер и не знала, что это он. Сотовый, с которого он звонил, не был ей знаком.

– Это я, – сказал Егор. – Не вешай трубку. Пожалуйста.

Тишина. Он слышал ее дыхание – прерывистое, неровное. Слышал, как скрипнул стул, на который она, видимо, села. Представил ее кухню, дешевый линолеум, заклеенное окно, одну кружку на столе.

– Что случилось? – спросила она, и в ее голосе не было враждебности. Была только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который привык ждать удара.

– Ничего, – сказал он. – Я просто… я звонил в клинику. Говорил с Варей.

Она молчала. Он слышал, как изменилось ее дыхание – стало более поверхностным, напряженным.

– Зачем? – спросила она наконец.

– Я не знаю, – честно ответил он. – Просто захотел услышать ее голос. Она… она сказала, что разговаривает со звездами. Что рассказывает им про папу. Про меня.

Тишина стала другой – не враждебной, не напряженной. Просто… тишиной. В ней было что-то от того самого звездного неба, о котором говорила Варя. Пустота, наполненная светом.

– Она тебя ждала, – сказала Рита, и голос ее дрогнул. – Все эти годы. Я не говорила ей о тебе, но она… она чувствовала. Спрашивала, где папа, почему он не приходит, почему не звонит. Я говорила, что ты далеко, что у тебя важные дела. А она отвечала: «Ничего, папа вернется. Я подожду». – Рита всхлипнула, коротко, сдавленно. – Ты даже не представляешь, каково это – каждый день врать ребенку, что его отец просто занят, а не бросил его еще до рождения.

– Я знаю, – сказал Егор, и голос его был хриплым, чужим. – Я знаю, Рита. И я… я не прошу прощения. Потому что его нельзя заслужить словами. Но я хочу, чтобы ты знала: сегодня я впервые за восемь лет почувствовал себя отцом. Не биологическим донором, не спонсором операции. Отцом. И это чувство… оно меняет все.

Она молчала долго. Так долго, что он начал думать – сбросила вызов, не выдержав этой откровенности. Но линия была жива. Он слышал ее дыхание – ровное, глубокое, успокаивающееся.

– Не обещай мне ничего, Краснов, – сказала она наконец. – Не клянись, не уверяй, не строй планы. Просто… будь там, где обещал быть. Завтра в семь утра. На тренировке. Это все, что я могу от тебя принять.

– Я буду, – сказал он.

– Тогда до завтра.

– До завтра.

Она положила трубку первой. Короткие гудки ворвались в тишину кабинета, разбивая хрупкое, только что возникшее между ними равновесие. Егор медленно опустил телефон на стол. Посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали.

Впервые за долгое время он знал, что делать завтра. Не просто «идти на тренировку, потому что так надо». Идти. Учиться. Слушать. Быть.

Он не знал, простит ли его Рита когда-нибудь. Не знал, сможет ли Варя, когда вырастет и узнает правду, принять его как отца. Не знал, удастся ли операция и встанет ли его дочь на ноги. Но он знал одно: сегодня вечером он перестал быть гранитом. Сегодня вечером он впервые позволил себе стать водой.

И вода не боится темноты. Она не боится туч, закрывающих звезды. Она просто течет – туда, где ее ждут. Туда, где она нужна. Туда, где, возможно, когда-нибудь ее примут.

За окном, сквозь плотную завесу облаков, вдруг пробился одинокий, тонкий луч. Егор поднял голову. На несколько секунд тучи разошлись, и в черном, бархатном небе зажглась звезда. Одна. Маленькая. Далекая.

Он смотрел на нее и улыбался. Впервые за многие годы – не дежурной, светской улыбкой, не насмешливой, не победоносной. Просто улыбался, как ребенок, который только что научился различать звезды и вдруг понял, что они всегда были рядом.

– Спокойной ночи, Варя, – сказал он тихо. – Спокойной ночи, дочка.

Звезда мигнула и погасла. Тучи сомкнулись. Но он знал: она там. Она всегда там. Даже когда ее не видно.

Глава 12

Утро началось с того, что Егор Краснов, вопреки всем правилам приличия и собственной многолетней привычке, наорал на водителя. Беспричинно, грубо, с той унизительной интонацией, какую позволяют себе только люди, окончательно потерявшие контроль над собственным бешенством. Водитель, немолодой мужчина с сединой на висках, проработавший в холдинге двенадцать лет, молча выслушал, кивнул и аккуратно вырулил со стоянки. Его пальцы, сжимавшие руль, чуть дрогнули, но лицо осталось непроницаемым. Он умел быть невидимым. Это было частью профессии.

Егор откинулся на заднее сиденье, чувствуя, как пульсирует в висках. Ночь не принесла облегчения. После разговора с Варей и короткого, вымороженного диалога с Ритой он не мог уснуть. Лежал с открытыми глазами в темноте спальни, смотрел в потолок, где плавали отсветы уличных огней, и прокручивал в голове снова и снова вчерашний день. Переговоры. Тупик. Мать. Ее тень за каждым поворотом, ее дыхание в каждой трубке, ее пальцы, дергающие за ниточки, которые, он наивно полагал, давно обрезал.

Встреча с азиатскими партнерами была провалена не конкурентами, не рыночными условиями, не объективными обстоятельствами. Она была провалена системой, которую Жанна Львовна выстраивала тридцать лет. У нее были связи там, куда он даже не пытался проникнуть. У нее были рычаги, о существовании которых он не подозревал. И у нее была цель – не дать ему вырваться. Не дать стать самостоятельным. Не дать построить жизнь, в которой для нее не останется места.

Он вышел из переговорной с ощущением, что его раздели догола и выставили на мороз. Партнеры, еще вчера готовые подписывать меморандум, сегодня вежливо улыбались и говорили о необходимости «дополнительного анализа рисков». «Рисков». Слово, которое мать вложила в их уста, как вкладывают монету в автомат с газировкой. Нажми кнопку – получи результат.

– Егор Андреевич, – осторожно сказал водитель, не оборачиваясь. – Мы подъезжаем.

Он не ответил. Смотрел на знакомое здание танцевальной школы, которое за последние дни стало для него чем-то большим, чем просто пунктом назначения. Поле боя. Зеркальная комната, где он каждый раз терпел поражение. И каждый раз возвращался.

Он вышел из машины, не попрощавшись. Хлопнул дверью так, что водитель вздрогнул. Вошел в холл, не глядя на администратора, кивнувшую ему с привычной уже настороженностью. Поднялся по лестнице, перешагивая через две ступени. Толкнул дверь зала.

Она была там.

Рита стояла у окна, спиной к нему, и смотрела на серое, низкое небо. На ней была черная водолазка с длинными рукавами, облегающая фигуру, и темные леггинсы. Волосы, как всегда, собраны в тугой, безупречный хвост. Ни одной выбившейся пряди. Ни одного лишнего движения. Она не обернулась на звук открывшейся двери. Не подала вида, что слышала его шаги. Просто продолжала стоять, неподвижная, как изваяние.