
Полная версия:
Развод в 48. Я тебя выходила
Лера предлагает приехать со мной. Я отказываюсь, и она сердится.
— Мам, он опять тебе наговорит с три короба.
— Мне нужны вещи.
— Я привезу.
— Лер, я сама.
Дочь молчит в трубку. Я слышу, как рядом с ней кто-то спрашивает про образцы ткани. Она прикрывает микрофон, отвечает кому-то и снова говорит в трубку:
— Позвони, когда выйдешь.
Я обещаю. Ещё неделю назад я сама сердилась, когда она долго не отвечала.
Аркадий открывает прежде, чем я успеваю достать ключи.
— Ты чего звонишь? У тебя же есть ключи.
В прихожей пахнет свежей стиркой. На вешалке моя синяя куртка, зимние ботинки стоят под ней так, как я оставила. Я ещё не сняла пальто, а уже машинально отодвигаю его обувь, чтобы не споткнуться. Потом замечаю, что делаю, и злюсь. Даже отсюда уйти нормально не могу, всё мне нужно за ним поправить.
— Есть будешь? — спрашивает муж. — Я заказал.
На кухне стоят две коробки. Он всегда заказывает слишком много, будто нас до сих пор трое. Лера съехала два года назад, а я ещё почти год варила лишнюю порцию каши.
— Нет.
— Ну присядь хоть. Ты же поговорить хотела.
Я снимаю пальто, вешаю возле его куртки. Сумку оставляю у входа в спальню. Прохожу на кухню и сажусь на тот же стул, с которого встала позавчера.
— Давно это у тебя?
Аркадий двигает ко мне бутылку воды. Не пьёт. Я тоже не беру.
— Инна, имеет значение, сколько именно?
Я киваю. Медленно, чтобы он не сделал вид, что не заметил.
— Имеет. Когда?
— Мы познакомились по работе, когда у них менялся поставщик.
— Когда ты начал с ней спать?
Аркадий отшатывается от моих слов, хотя я не повысила голос. Ему неприятно это слышать. А мне как, Аркаш? Как мне спросить, что ты с ней делал, чтобы ты не обиделся на меня же? Я бы и чужому человеку, который толкнул меня в очереди, сказала «извините». Сейчас сижу напротив мужа и повторю ещё грубее, если опять не ответит.
— Зачем так?
— А как надо? С какого времени вы вместе? Она когда появилась? Выбирай, как тебе проще ответить.
Он сидит, прижав ладони к коленям. Я не вижу его пальцев, и от этого злюсь ещё сильнее.
— До болезни, — говорит он наконец.
У холодильника начинает гудеть мотор.
— За сколько до болезни?
— За несколько месяцев.
Я смотрю на дверцу. Там магнит с моря, маленькая красная машинка. Ещё до Лериного переезда у неё отломалось колесо. Аркадий приклеил его, испачкал клеем пальцы, долго ругался. Вечером я смеялась, потому что он никак не мог открыть банку крема — крышка липла к ладони.
Это было раньше? Или уже тогда?
— Весной? Летом?
— В июне.
В сентябре он заболел.
Я вспоминаю июнь, пытаюсь достать из него что-то определённое. Мы ездили покупать новый матрас. Два часа лежали на чужих кроватях в торговом центре, Аркадий устал и заснул, пока продавец рассказывал про пружины. Я сфотографировала его и отправила снимок Лере. «Папу берём вместе с экспонатом». Вечером он нашёл снимок у дочери и потребовал авторский гонорар.
— Так ты уже тогда с ней был?
Спросила, хотя он уже назвал месяц. Муж молчит, потом говорит:
— Я не собирался тебя обманывать годами.
— А полтора года — это сколько, по-твоему?
— Ты знаешь, что произошло.
Я наклоняюсь вперёд.
— Знаю. Я там была.
— Вот именно. Как бы я сказал тебе в больнице? Или потом, когда я даже ложку толком в руке удержать не мог?
Он замолкает и смотрит в сторону. Слабость левой руки почти незаметна теперь. Я помню, как он прятал её от гостей, как злился на упавшую ложку. Брала ложку, вытирала, подавала другую. Однажды он оттолкнул мою руку так, что тарелка уехала на край стола. Через минуту попросил прощения. Я сказала: «Ну чего ты, я же понимаю».
Я правда понимала. Тогда.
— Ты с ней разговаривал? Пока я тебя возила? Пока мы дома занимались?
— Инна…
— Больше мне не у кого спросить. Разговаривал?
— Разговаривал.
Я встаю. Сидеть напротив него больше не могу: он так смотрит, будто я сейчас пойму, как ему было трудно, и перестану спрашивать. Не перестану. Только мне надо отойти, хоть до двери, потому что я уже думаю, как бы снова вцепиться ему в руку и заставить выслушать всё, чего он не хочет слышать. Он тоже поднимается и встаёт у меня на пути.
— Ты ей говорил, что хочешь уйти, а я тебя не отпускаю? — спрашиваю я. — Или что ты ей говорил? Как ты это называл?
— Я не говорил, что ты меня не отпускаешь.
— Тогда что говорил?!
Он отступает. Я прохожу в спальню, распахиваю шкаф. На полке лежат его футболки. Сама сложила стопкой по цветам, потому что он жаловался, что не может найти серую. Рядом мои свитеры, один рукав зажат дверцей.
Я вытаскиваю свитер, бросаю на кровать. Потом ещё один. Если остановлюсь, начну спрашивать, что у неё такого. Я уже хочу. Сколько ей лет, какие волосы, как она на него смотрела. Нет, нельзя спрашивать. Он ответит, и я буду знать.
Аркадий стоит в дверях.
— Мы можем всё обсудить спокойно. Я же не скрываюсь.
Я оборачиваюсь так резко, что он замолкает.
— Уже не скрываешься?
— Хорошо. Я виноват. Я должен был сказать раньше.
— Когда раньше? Перед тем, как я тебя из больницы забирала?
Он смотрит на пол возле кровати. Я тоже опускаю глаза. Серебряная звезда всё ещё лежит у ножки тумбочки. Два дня.
Я поднимаю звезду и несу к шкафу, потом останавливаюсь: коробка наверху, сумка открыта, Аркадий стоит у двери и смотрит, как я хожу с этой игрушкой. Меня вдруг злит, что он уберёт её после моего ухода. Поднимет коробку, захлопнет крышку. В декабре сам достанет, нарядит ёлку — без меня.
— Дай, — говорит муж.
Я протягиваю ему игрушку. Он берёт осторожно, касается моих пальцев.
От знакомого прикосновения мне вдруг хочется придвинуться. Уткнуться в грудь, чтобы не видеть его лица. Он заметит, обнимет, будет гладить по спине — умеет же. Я знаю, как умеет.
Я отдёргиваю руку и снова поворачиваюсь к шкафу.
— Ты с ней всё это время был? Даже когда я отказалась от работы, чтобы с тобой возиться?
— Ты не от работы отказалась. Ты работаешь.
Я закрываю глаза.
— От повышения. Помнишь? Я тебя спросила. Ты сказал: «Давай пока без поездок, Инна. Мне страшно одному». Помнишь?
Муж молчит.
— Я приходила к тебе в комнату, когда тебе было страшно. А ты потом ей звонил?
Он кладёт звезду на комод.
— Я не звонил ей при тебе.
Я смеюсь, и на втором выдохе смех застревает в горле.
— Спасибо, Аркаша. Хоть за это спасибо.
Он сердится:
— Ты сейчас хочешь меня растоптать? Я понимаю. Но я тоже живой человек. Я тогда думал, что не выкарабкаюсь.
— Не надо.
— Я не хочу всю жизнь жить так, как тогда.
— А мне, по-твоему, не было страшно? Я тогда тоже думала, как мы теперь жить будем. Мне говорили: главное, что вместе, остальное наладится. И я тебе это говорила. Каждый день! Ты хоть раз подумал, что я тебе верю?
Аркадий отходит к окну. Я вытираю лицо рукавом, расстёгиваю сумку. Вещи ложатся как попало. Складывать аккуратно не буду. У Леры разберу.
— Квартиру посмотришь? — спрашивает он после паузы.
Я не сразу связываю вопрос с собой.
— Какую?
— О которой говорил. На Садовой. Я тебе пришлю. Рядом транспорт, хороший дом. Давай вместе съездим, чтобы ты потом не говорила, что я за тебя решил.
Из-за его спины виден наш двор. Во дворе липы, ещё голые, и горка, у которой я в январе по полчаса ждала Леру. «Ещё разочек, мам», — просила она. Дочь тогда носила красную шапку с длинными ушами. Аркадий приезжал за нами с работы, грел ей руки в своих ладонях.
— Ты меня уже переселил?
— Я ищу решение. Думал, ты это оценишь.
Я застёгиваю сумку.
— Пришли. Я посмотрю, что ты нашёл.
Аркадий выдыхает, почти улыбается. Я ещё даже не согласилась ни на что, а ему уже хорошо. Добавляю:
— Но ничего подписывать сейчас не буду.
— Я и не тороплю.
Проверяю телефон: три сообщения от Леры. Отвечаю, что всё нормально. Стираю. Пишу: «Собираюсь выходить».
Муж идёт за мной в коридор. Смотрит, как я надеваю сапоги, тянется к сумке. Я берусь за ручки раньше него.
У двери всё-таки спрашиваю:
— Она знает, кто тебя полтора года на ноги ставил?
Аркадий морщится.
— Знает, Инна.
— И её всё устраивало?
— Мы договорились, что она подождёт.
Глава 4
— Подождёт чего?
Аркадий смотрит на мою сумку, потом мне в лицо.
— Пока я восстановлюсь.
Я стою в одном застёгнутом сапоге. Молния на втором заела возле щиколотки. Уже пора выйти, а я всё ещё держусь за язычок и не могу заставить себя наклониться.
— А я чего, по-твоему, ждала?
— Инна, ну зачем ты так?
— Я чего ждала, Аркаш?
Он отводит взгляд.
Я с силой дёргаю молнию. Ткань чулка попала между зубцами, тянется вверх. Будет дырка. На мне последние целые тёмные колготки, остальные дома у дочери, в сумке, которую даже не разобрала.
— Сядь, — говорит муж. — Сейчас порвёшь.
Я отпускаю молнию, поправляю сапог и оставляю его расстёгнутым и беру сумку.
— Ты уже тогда знал, что уйдёшь?
Он отвечает не сразу.
— Я не знал, смогу ли вообще нормально жить. Ты помнишь, в каком я был состоянии. Врачи ничего не обещали.
— Я спросила про нас.
— Мы с ней говорили разное. Я и сам тогда не понимал, чего хочу. Мне было страшно. Тебе сейчас легко об этом судить.
Я поднимаю на него глаза. Он отводит взгляд первым.
— Давай не будем продолжать этот разговор у двери, — говорит он тише. — Проходи, я помогу тебе с сапогом.
Я нажимаю ручку двери.
На лестнице у окна стоит чужой велосипед. Я обхожу его, задеваю сумкой педаль и вдруг начинаю злиться на хозяев. Как можно так ставить? Тут люди ходят. А если ночью кто-нибудь его не заметит? Вот на этих соседей я могла бы сейчас орать. И не ждать потом, что они позвонят.
В лифте я наконец высвобождаю колготки из молнии. На большом пальце остаётся чёрная полоска.
Звоню Лере.
— Вышла.
— Ты как?
— Сейчас приеду.
Больше говорить не могу. Дочь слышит, что я дышу в трубку, и не отключается, пока я сама не нажимаю отбой.
* * *
В четверг на объекте Ракитин замечает мою обувь. Я так и не починила сапог, расстёгнутое голенище болтается, когда поднимаюсь по лестнице. Приходится придерживать его ладонью.
— Лифт работает, — говорит он. — Здесь ещё один пролёт.
— Я дойду.
— Вижу. Лифт слева.
Он сворачивает первым, придерживает створку, пока я дохожу. Его прораб торопится следом, продолжая что-то объяснять. Ракитин выслушивает, потом просит показать место, из-за которого перенесли перегородку.
Я успеваю забыть про сапог. На полу отмечено, где раньше стояла стена, и теперь отлично видно, почему мебель, которую мы подобрали по старым размерам, здесь не поместится. Ракитин молча смотрит, потом поворачивается к прорабу.
— Лаврова вам звонила насчёт перегородки?
Тот кивает.
— Тогда почему мне сказали, что всё остаётся как было?
Я отворачиваюсь к окну. Не хочу стоять между ними, пока выясняют, кто что передал. На другой стороне улицы женщина поправляет мальчику шапку. Он вырывается, показывает на школьный автобус.
— Инна Андреевна.
Возвращаюсь к Ракитину. Он ждёт, пока я подойду.
— Покажите новый вариант. Здесь, на месте.
Я открываю папку, встаю рядом. Он наклоняется к листу, рубашка у локтя касается моего рукава. Я чуть отодвигаюсь, чтобы удобнее было держать схему. Он спрашивает про ширину прохода, а я разглядываю маленькую родинку у него под глазом. Приходится попросить повторить.
В двенадцать я уезжаю. С Риммой Викторовной заранее договорилась о нескольких часах за свой счёт. Она хотела уточнить причину, но посмотрела на меня и сказала только: «К четырём появись, если сможешь». Я обещала работать вечером из дома.
Из дома. Пока мы обе делаем вид, что понимаем, о чём речь.
На Садовой меня ждёт Аркадий. Стоит возле подъезда, в хорошем пальто, придерживает открытую дверь. Улыбается, когда видит меня. На секунду я тоже начинаю улыбаться. По привычке: приехал, дождался, сейчас пойдём вместе.
— Сапог сломался? — спрашивает он.
Я прохожу мимо.
В квартире пахнет краской. Хозяин водит нас по комнатам и объясняет, что готов оставить мебель. Комнат две, кухня соединена с гостиной. Муж уточняет про окна во двор. Хозяин распахивает одно, впуская холодный воздух.
— Тихо, — говорит Аркадий. — И до работы тебе удобно добираться.
Я смотрю на стол у окна. За ним можно сидеть с ноутбуком. В углу светлое кресло, на спинке ещё магазинная бирка. Видно, что квартиру приводили в порядок для продажи, здесь сейчас никто не живёт.
Она хорошая. От этого почему-то ещё обиднее.
Можно было бы просто сказать, что плохая, уйти. А здесь нормальные окна, хороший пол, в спальне помещается шкаф. Муж действительно выбирал. Думал, где мне будет удобно, пока я выбирала нам гостиницу.
— Ну как? — спрашивает он.
Хозяин отходит, делает вид, что отвечает на сообщение.
— Ты её когда нашёл?
— Недавно. Вера прислала, я сразу понял, что тебе подойдёт.
Вера продавала квартиру его матери. Я её помню, она всегда приносит с собой бахилы и очень громко разговаривает по телефону.
— Что значит — подойдёт? Я должна сюда переехать, а наша останется тебе?
— Надо смотреть, как всё оформить. Я хотел сначала показать. Ты же сама согласилась.
— Я согласилась только посмотреть.
— Ну так посмотри. Нормальный дом, всё рядом. Я бы взял на твоём месте.
Я разворачиваюсь к нему.
— На моём месте ты бы взял?
Он понимает, но поздно.
— Я про квартиру, Инна. Мы можем хотя бы пять минут про квартиру поговорить?
Хозяин поднимает голову от телефона. У меня горят щёки. Сейчас ещё начнёт сочувствовать. Муж жену переселяет, а она перебирает.
— Спасибо, — говорю ему. — Мне надо подумать.
Аркадий догоняет меня уже у лифта.
— Ты будешь каждое предложение встречать в штыки? Я пытаюсь сделать так, чтобы ты не пострадала.
Я нажимаю кнопку. Она не загорается, приходится нажать ещё раз.
— Уже не получилось.
Он идёт со мной до выхода. Я позволяю, потому что не могу спорить в чужом подъезде. На улице муж предлагает отвезти к Лере.
— Я на работу.
— Давай подвезу.
Я почти иду за ним. В его машине можно наконец снять это пальто, согреться, закрыть глаза на десять минут. Он бы довёз меня, разбудил и подождал, пока я выберусь, — я всё это знаю заранее. И именно поэтому остаюсь на тротуаре. Уже представляю, как потом буду вспоминать дорогу и гадать, почему он всё ещё обо мне заботится, если любит другую.
— Не надо, — отвечаю я и заказываю такси.
* * *
Вечером я звоню Вере сама. Прошу найти квартиру в аренду, называю сумму. Она уточняет, надолго ли, и я отвечаю: пока на месяц, потом буду решать.
— Мне с Аркадием это обсудить?
— Со мной поговори, Вер.
Она притихает. Потом говорит уже другим голосом:
— Хорошо. Я поищу.
По её совету на следующий день я коротко разговариваю с юристом. Мне задают несколько простых вопросов, на которые я не знаю ответа. Кому какая доля принадлежит? Когда всё оформили? Какие бумаги у меня на руках? Я помню, как мы выбирали обои в гостиную, помню, где потекло окно после первой зимы. А вот папку с документами всё время держал Аркадий.
Записываю, что нужно найти. Не подписываю ничего из присланного мужем и прошу время разобраться. Он отвечает: «Я что, похож на человека, который тебя обманет?»
Я перечитываю сообщение дважды. Потом кладу телефон экраном вниз.
В пятницу, шестого марта, Вера находит однокомнатную недалеко от метро. Лера едет со мной после работы, сердится на навигатор, который ведёт вокруг дома. Мы проходим нужный подъезд и возвращаемся. На лестнице дочь поднимает мою сумку на плечо, хотя там только ноутбук и бутылка воды.
— Лер, я сама могу.
— Я тоже.
Хозяйка показывает, как раскладывается диван, предупреждает про горячую воду. Лера спрашивает за меня, где сушить бельё, можно ли переставить стол. Я отвечаю, что всё понятно, хотя почти не слушаю. У окна можно поставить мой ноутбук, в шкаф поместятся вещи, которые я забрала. Меня устраивает даже этот жёсткий диван, лишь бы сейчас не ехать смотреть ещё одну квартиру и снова объяснять чужим людям, почему мне нужна квартира на одного человека.
Лера открывает окно, проверяет ручку. Хозяйка предлагает оставить нас на несколько минут.
— Мам, может, ещё посмотрим? — шепчет дочь, как только та выходит на кухню.
— Что тебе не нравится?
— Диван. И ванная маленькая.
Я сажусь на край дивана. Он жёстче нашего, но не проваливается.
— Нормальный. До работы полчаса, до тебя тоже недалеко. Я потяну.
— Папа мог бы помочь тебе снять квартиру получше.
Она сразу отводит взгляд, будто пожалела, что это сказала. Я делаю вид, что не заметила.
— На месяц хватит, Лер. Дальше посмотрим.
Я соглашаюсь, пока Лера не успела придумать, что здесь ещё проверить. При хозяйке дочь уже не спорит, только смотрит, как я перевожу деньги. Из накоплений сразу уходит столько, что я ещё раз проверяю сумму. Не ошиблась. Я ведь ещё неделю назад могла купить себе что-нибудь без этого сжатия в животе. Путёвки придётся отменить. Займусь этим потом, когда не надо будет объяснять незнакомой женщине, почему я никуда не еду.
По дороге за сумками Лера всё-таки заводит меня в магазин. Я прошу не набирать много, а она уже кладёт в корзину сыр, яйца, хлеб, спрашивает, что я буду завтра на завтрак. Я отвечаю ей так раздражённо, что она останавливается. Она же помочь хочет. Я это понимаю и всё равно едва держусь, чтобы не бросить: у меня есть деньги, я сама куплю. Кому я это доказываю?
— Возьми сыр, который сама любишь, — говорю ей возле холодильника.
— Мам, я же продукты для тебя покупаю.
— Я знаю. Возьми тот, что тебе нравится. Будешь есть, когда придёшь в гости.
Она смотрит на меня, потом опускает глаза к ценникам и кивает.
Потом мы несём вещи в новую квартиру. Сумка цепляется за дверной косяк, я опять ругаюсь, что взяла такую широкую сумку. Лера ставит пакеты, снимает пальто. Сразу распахивает шкаф.
— Вешалки где? А, вот. Платья давай сюда.
Мы разбираем молча. Я нахожу в кармане кофты сложенный вчетверо лист и разворачиваю. Телефон реабилитационного центра, даты занятий, пометки на полях. Это старое расписание, сейчас уже другое, но фамилия нового специалиста написана как раз здесь. Аркадий её всё время забывает.
Кладу лист отдельно, рядом с телефоном.
— Это что? — спрашивает Лера.
— Папино. Надо ему переслать.
Дочь так и замирает с платьем в руках.
— У него самого нет?
— Есть. Только он не найдёт.
— И что?
Я беру телефон. Надо просто сфотографировать, отправить и выбросить бумажку. Дочь стоит передо мной с моим платьем в руках. Я отвожу от неё экран, как будто собираюсь написать что-то постыдное.
— Лер, ну зачем? Это минута.
— Он сам может позвонить в центр.
— Может. А может забыть. Ты же знаешь, как он.
— У него теперь Жанна.
Я резко опускаю телефон.
— А Жанна откуда знает, к кому его записывали? Она там ни разу не была!
Лера вздрагивает, и я тут же обижаюсь на неё за этот испуг. Думает, я совсем уже с ума сошла из-за папы. Может, и сошла. Но она видела его после больницы, сама мне звонила спросить, что он сегодня смог. Почему теперь я одна должна притвориться, что мне всё равно, попадёт ли он к врачу?
— А если он опять пропустит? — спрашиваю тише.
— Мам, ты к нему вернуться хочешь?
Глава 5
— Не знаю, — отвечаю я.
Лера садится, сдвинув платье к подлокотнику. Пока она стояла у шкафа, можно было отвечать, не поворачивая головы. Теперь она сидит прямо напротив.
— Мам, ты его столько времени на ноги ставила. И вот как он с тобой обошёлся.
— Я помню, Лер.
— Тогда почему не знаешь?
Я поворачиваю листок напечатанной стороной вниз.
— Потому что я четыре дня назад думала, что поеду с ним на море. И всё ещё хочу, чтобы мне было куда вернуться. Не на Садовую. Не сюда. Домой.
Дочь молчит. На диване лежит платье с вывернутым рукавом. Я беру его, пытаюсь найти вешалку, но Лера забирает у меня и платье, и пустую вешалку.
— Я не прошу тебя к нему возвращаться.
— Я знаю.
— И зачем тогда ему писать?
— Потому что я знаю, где у него всё лежит!
Я кричу так неожиданно, что сама пугаюсь. Смотрю на дверь, за которой недавно ушла хозяйка, понижаю голос:
— Я полтора года знала, когда ему нужно вставать, куда ехать, что взять с собой. Я ночью просыпалась и слушала, как он дышит. А теперь у тебя спросить должна, можно мне фамилию врача ему отправить или нельзя?
Лера бледнеет.
— Я не это сказала.
— Зато ты всё время так смотришь. Как будто я дура. Отпустить его не могу, бумажку выбросить не могу. Ты что от меня хочешь? Чтобы я его уже не любила?
Дочь кладёт платье на спинку дивана.
— Я хочу, чтобы он тебя больше не обижал.
Она не злится в ответ. Стоит передо мной, а я уже не знаю, как к ней подойти после того, что наговорила. Дочка ведь не виновата ни в чём, даже в том, что ей сейчас легче разозлиться на отца. Я отвожу глаза, потому что она ещё и жалеть меня начнёт, а этого я уже не вынесу.
Лера надевает пальто, повернувшись ко мне спиной.
— Мне завтра рано вставать. Я поеду.
Я хочу остановить её, но во рту пересохло. Пока я подбираю слова, она обнимает меня — торопливо, не прижимаясь как раньше.
— Напиши, если что-то надо.
После её ухода я сижу на диване, с которого даже не убрала вещи. Отправить фотографию теперь всё равно что ещё раз накричать на Леру, только за её спиной. Не отправляю. Убираю расписание в ящик стола и думаю, позвонит ли Аркадий сам. Не потому, что я нашла ему бумажку. Просто спросит, как я тут устроилась. Мне за эту надежду так стыдно, что даже дочери её не скажу.
Ночью пишу Лере: «Я тебя обидела. Прости». Она отвечает утром: «Я тебя люблю». Следом присылает снимок забытого у неё зарядного устройства.
Я долго смотрю на фотографию. Потом тоже пишу, что люблю. Про бумажку больше не говорю.
* * *
В понедельник Римма Викторовна подзывает меня после планёрки.
— Мне Вера звонила. Говорит, ты квартиру сняла.
Я замираю возле её стола. Не подумала, что Вера знает не только Аркадия. Она ведь и наш старый офис помогала сдавать.
— Мы с мужем расходимся, — говорю я.
Римма Викторовна снимает очки.
— Господи, ты же полтора года за ним ухаживала.
Она больше ничего не говорит. Я разглядываю трещинку на крышке её телефона. Полтора года все начинали со мной разговор о муже. Как он, лучше ли рука, вернулся ли на работу. Теперь будут начинать вот так.
— Мне отпуск сейчас не нужен, — торопливо говорю я. — И третий этаж я доведу. Мы уже сдвинули сроки, и мне ещё надо согласовать поставку.
— Инна, подожди. Я не собираюсь отстранять тебя от проекта.
Я киваю. Сразу, слишком охотно.
— В четверг жду обновлённую комплектацию, — продолжает она после паузы. — С Оксаной проговори всё. Мне ваши молчаливые войны сейчас совсем ни к чему.
— Мы работаем нормально.
— Тогда замечательно.
Она возвращается к бумагам, и я выхожу, рада, что не начала меня жалеть. Хотя минутой раньше хотелось, чтобы кто-нибудь сказал: посиди сегодня дома, я разберусь. Сама бы отказалась. Но услышать хотелось.
После обеда еду на объект. Оксана занята на другом адресе, у нас с монтажником короткий осмотр. Я уже собираюсь уходить, когда из лифта выходит Ракитин.
— Как раз хотел вам позвонить.
Я открываю папку.
— По замене? Вчера прислали два варианта, но один по цвету не подходит.
— По замене я письмо видел. Хорошо. Вы сейчас уходите?
— Да.
Он снимает пальто и перекидывает через локоть. Когда он сгибает руку, манжета задирается. Под ремешком часов видна узкая светлая полоска кожи. Мужчина передо мной стоит, а я вспоминаю, когда последний раз вот так кого-нибудь разглядывала. Ракитин оборачивается, и я поспешно поднимаю папку.
— У вас что-то ещё? — спрашиваю я.
— Хотел посмотреть тот образец, который вы забраковали. Он здесь?
Возвращаемся в комнату, где сложены коробки. Я вытаскиваю из одной кусок панели. Ракитин подносит к окну, сравнивает с отделкой стены.
— Разница небольшая.
— На кусочке. Когда поставим рядом восемь столов, заметите.
— За это цветовое упражнение хотят ещё две недели.
— Хотят. Я тоже не в восторге.
Он прикладывает панель ещё раз. На полу возле стены щепки, мелкая белая крошка от штукатурки. Я чуть сдвигаюсь, чтобы не встать каблуком.

