
Полная версия:
Развод в 48. Я тебя выходила

Катарина Мэйн
Развод в 48. Я тебя выходила
Глава 1
— Только не говори, что опять взяла номер с видом на стройку.
Я поворачиваю к Аркадию ноутбук.
— На море. Хотя, если тебе так хочется, могу попросить, чтобы под окнами что-нибудь покрасили.
Аркадий достаёт из холодильника воду, и я невольно задерживаю взгляд на его руке. Часы сидят как раньше. Ещё осенью ремешок болтался, приходилось застёгивать на другую дырочку, а я всё притворялась, что не замечаю, как он похудел. Теперь снова приходится покупать брюки побольше. Я вчера ворчала на цены, пока он примерял, и чуть не расплакалась в магазине от счастья.
— Смотри, — говорю я. — Вот этот корпус. До пляжа недалеко, и подниматься никуда не надо. Помнишь, как мы в прошлый раз по этой лестнице ползли? Ты сказал, что на следующий год берёшь отпуск отдельно от моих спортивных амбиций.
Аркадий ставит воду на стол. Пробка остаётся у него в руке.
— Инна, ты уже оплатила?
— Да. Сегодня подтвердили.
Он смотрит на экран, и я успеваю пожалеть, что не посоветовалась. Хотя даты мы обсуждали. В воскресенье он сам сказал: в мае можно, главное — не попасть на отчётную неделю. Я ещё спросила, точно ли хочет. Муж отмахнулся: «А ты думаешь, мне эта зима нравится?»
— Можно было дешевле, — торопливо добавляю я. — Но оттуда до моря далеко, а здесь пляж рядом.
— Я не про деньги.
Я оставляю руку на тачпаде. Наверное, на работе опять что-нибудь поменялось. Только бы не переносить: я столько вечеров просидела за этим ноутбуком, пока не нашла гостиницу, где и до воды близко, и номер не на верхотуре.
На плите щёлкает остывающая конфорка. Ужин уже готов, можно было сначала поесть, но мне не терпелось показать ему гостиницу. Я даже представляла, как он начнёт придираться, а потом сам позвонит Лере похвастаться, что мы наконец едем.
— Что с датами? Тебе на работе отпуск перенесли?
— С датами всё нормально.
Он садится напротив, через стол, хотя обычно садится сбоку от меня. Я машинально подтягиваю к себе чашку, чтобы не мешала ему поставить локти.
— Тогда что?
— Мне нужно с тобой поговорить.
От этих слов у меня сразу всё обрывается внутри. Так он начал разговор полтора года назад в больнице: с трудом выговаривал длинные слова, злился, а я наклонилась поближе и сказала, чтобы не торопился. Я здесь, никуда не денусь.
Сейчас он не запинается.
— Я поеду отдыхать с Жанной.
— С какой Жанной?
Он трёт пальцем ребристый край пробки.
— Ты её не знаешь.
— Кто ещё едет?
Аркадий поднимает глаза.
Если бы я хоть на секунду перестала задавать вопросы, пришлось бы понять, что он говорит. Поэтому я жду ещё чьих-нибудь имён. Партнёров, знакомых, кого угодно. Пусть окажется, что он без меня согласился ехать большой компанией, а я просто не так услышала. Я ведь даже на это сейчас согласна.
— Мы вдвоём, Инна.
Я тянусь к ноутбуку и разворачиваю его обратно. В браузере приходится снова искать страницу гостиницы. Зачем-то нажимаю на фотографию ванной комнаты. Раковина широкая, а душ без бортика. Аркадию будет удобно заходить.
Я убираю руку.
— У тебя другая женщина?
— Да.
У меня не получается вдохнуть как следует. Я сижу перед ним и зачем-то стараюсь держать лицо, будто всё это происходит при посторонних и надо потерпеть до дома. Но мы дома. Он сказал «да» за нашим столом, под которым ещё утром касался моей ноги, пока мы завтракали.
— И ты с ней поедешь на море?
— Мы собирались в другое место.
— А. В другое.
Он сжимает пробку в ладони.
— Я понимаю, как это звучит.
— Правда?
— Не надо сразу делать из этого скандал.
— Что — сразу?
Я говорю громче, чем собиралась. Аркадий отводит взгляд к двери, и мне становится обидно ещё до того, как он что-то отвечает. Я знаю этот взгляд: сейчас попросит потише. То соседи услышат, то у него голова от шума болит. У меня самой уже давно голова гудит.
— Дай мне объяснить.
Я отодвигаю чашку. Она задевает блюдце, остатки чая выплёскиваются на стол.
Аркадий смотрит на лужицу. Раньше он подал бы салфетку. Или пошутил, что я опять топлю имущество. Мы двадцать пять лет живём вместе. У нас даже для пролитого чая есть своя дурацкая фраза.
Я вытираю стол рукавом домашней кофты.
— Объясняй.
— Я не хотел, чтобы ты узнала случайно. Тем более сейчас, когда ты купила поездку.
— Как хорошо, что я купила. А то когда бы ты собрался?
— Инна.
— Ты ей сказал, что у тебя жена?
— Конечно.
«Конечно», — отвечает он сразу, почти с обидой, будто я спросила что-то оскорбительное.
— И она знает, кто всё это время за тобой ухаживал?
Я не дожидаюсь ответа. Столько раз мысленно хвасталась: мы справились, мы его вытащили. Врач говорил, что динамика хорошая, Аркадий возвращался к работе, а я радовалась даже тому, что он снова сердится на телефон посреди ужина. Значит, всё возвращается. Значит, можно уже не бояться.
Он же просил меня не уходить.
Ночью звал из соседней комнаты, и я вставала, хотя от усталости иногда уже не понимала, где дверь. Уговаривал остаться ещё на полчаса перед работой. Я думала, что ему со мной легче, и оставалась. А теперь даже спросить не могу: когда ты успел перестать меня любить? До того, как позвал, или после?
— Я тебе очень благодарен, — говорит Аркадий.
Я резко встаю. Стул ударяется спинкой о подоконник.
— Не надо.
— Ты много для меня сделала. Я этого не забуду.
— Хватит!
Он замолкает, и я сразу пугаюсь, что накричала. Смотрю ему в лицо: цвет обычный, рот не перекошен, обе руки на столе. Сама же замечаю, куда смотрю, и отворачиваюсь к плите.
На ужин рыба с картошкой. Я выбрала кусок рыбы без костей: Аркадий терпеть не может возиться с ними. Картошку он сам попросил утром. Я ещё напомнила, что вчера ел её в офисе, он засмеялся: «Следишь за мной, Лаврова?»
Следила бы — наверное, знала бы про Жанну.
— Ты её любишь?
За моей спиной скрипит стул.
— Да.
— А меня?
Теперь он молчит.
Он молчит, а я всё ещё надеюсь выпросить нужный ответ. Пусть скажет, что запутался, что любит нас обеих, — я бы сейчас вцепилась даже в это, а потом всю ночь думала, как его удержать. Меня от самой себя мутит. Я ведь должна кричать, гнать его из кухни, а стою и жду, выберет ли он меня хоть каким-нибудь словом.
— Ты мне очень близкий человек.
Я прижимаю ладонь ко рту. Кожа пахнет средством для посуды.
Аркадий встаёт.
— Давай сядем. Поговорим нормально. Нам обоим сейчас тяжело.
— Тебе тоже?
— Ты думаешь, легко вот так перечеркнуть столько лет?
Я смотрю на него, и он поправляется:
— Я ничего не перечёркиваю. У нас было много хорошего.
Мы стоим по разные стороны маленького кухонного стола. Я могла бы дотянуться до него, как утром, когда поправила ему подвёрнутый воротник рубашки. Муж тогда наклонил голову, поцеловал меня в висок. Потом ушёл в офис. А я по дороге на работу оплатила нам отдых.
— Зачем ты меня сегодня поцеловал?
Аркадий смотрит на меня с недоумением.
— Что?
— Утром ты уже знал, что скажешь мне про неё. Зачем тогда поцеловал?
— Инна, ну…
Он разводит руками.
Мне хочется ударить его. Я даже смотрю на его щёку — как будто примеряюсь. Потом замечаю, что он всё ещё держит эту проклятую пробку.
— Закрути уже бутылку.
Он послушно поворачивается к столу.
Я прохожу мимо него в коридор. В спальне достаю с антресоли дорожную сумку. Она цепляется ремнём за коробку, та едет к краю, я успеваю подхватить её локтем. Внутри новогодние украшения. Крышка приоткрывается, и на пол вываливается серебряная звезда.
Аркадий появляется в дверях, когда я запихиваю в сумку бельё.
— Ты куда собралась?
— Не знаю пока.
— Не делай глупостей. Я же тебя не выгоняю.
Я останавливаюсь с тёплыми колготками в руке.
— Спасибо.
— Зачем так? Я хочу всё решить по-человечески. Тебе можно подобрать хорошую квартиру. Поменьше, но в нормальном районе. Ты сама говорила, что здесь одной убирать устанешь.
Я действительно жаловалась на эту квартиру, когда он ещё до болезни уезжал к партнёрам. Ворчала, что с такими полами суббота целиком уходит на уборку. Он пообещал вернуться и помыть полы за меня, и ведь помыл, без напоминаний. Я лежала в ванной, слышала, как он гремит чем-то на кухне, и гадала, что теперь придётся оттирать после его ужина. Он потом принёс мне тарелку, сам сел на край ванны. Мы смеялись. Я не придумала тот вечер.
Мне становится так жалко тот вечер, что я сажусь на край кровати.
— Инна, — мягче говорит муж. — Я не оставлю тебя без денег. И Лере всё объясню. Только сначала сами успокоимся.
Я беру с тумбочки телефон.
Дочь отвечает на четвёртом гудке. На заднем плане шумит дорога.
— Мам, я ещё не дома. Что купить?
Мы должны были в субботу вместе выбрать ей светильник. Я сказала, что привезу свои старые образцы, чтобы не покупать по картинке. Она обрадовалась: «Хоть маму увижу, а то всё папа да папа».
— Лер, ты можешь за мной приехать?
— А что случилось?
Аркадий делает шаг к кровати.
— Дай мне поговорить.
Я отвожу телефон от его руки.
— Приедешь, дочка?
— Сейчас. Я сейчас такси вызову. Ты где?
— Дома.
Он тихо произносит моё имя, но я уже говорю дочери, что буду ждать. Отключаюсь и кладу телефон в карман сумки.
Я собираю вещи слишком быстро, потому что боюсь: сейчас он скажет что-нибудь знакомое, назовёт меня так, как звал только дома, и я останусь сидеть на кровати. Забираю ноутбук с зарядкой, вытаскиваю из шкафа платье на завтра. В ванной кладу в сумку щётку и крем. Синюю папку из ящика укладываю сверху, даже не взглянув на корешок.
— Это моя, — говорит Аркадий.
Я смотрю на бумажный корешок с его фамилией.
Вытаскиваю папку из сумки. Прижимаю к груди, не понимая, куда положить. Если положу её обратно в ящик, он опять будет звонить и спрашивать, где она. Лучше оставить папку на столе, чтобы сразу увидел.
— Инна.
Протягиваю папку ему.
— Сам убери.
На звонок домофона я выхожу с открытой сумкой. Аркадий тянется к её ручкам; я прижимаю сумку к себе.
Лера входит, даже не расстегнув куртку. Сначала смотрит на меня, потом на отца.
— Что случилось?
— Мы с мамой немного повздорили, — говорит Аркадий. — Лер, не надо было бросать всё и мчаться. Она сейчас очень расстроена.
— Пап, из-за чего?
Мне стыдно перед дочерью за сумку, за старую кофту, за то, что пришлось её вызвать. И ещё страшнее, что сейчас она выслушает отца, попросит меня успокоиться и всё окажется обычной ссорой, после которой мне нужно остаться.
— У папы другая женщина, Лер. Он с ней отдыхать едет. А я сегодня купила нам с ним путёвки.
— Мама сейчас очень остро всё воспринимает.
— У тебя есть другая? — Лера поворачивается к нему всем корпусом. — Папа?
Аркадий проводит рукой по лицу.
— Да. Но давайте без этого. Не начинайте обе, вы же знаете, что мне нельзя нервничать.
Глава 2
— А мне можно? — спрашиваю я.
Аркадий не сразу понимает.
— Что?
— Мне, значит, можно нервничать?
Лера забирает у меня сумку. Муж берётся за другую ручку, и дочь смотрит на его пальцы.
— Пусти, пап.
— Она тяжёлая.
— Я вижу.
Они несколько секунд стоят, держась за одну сумку. Я не выдерживаю, сама разжимаю ему пальцы.
— Отдай. Мы уходим.
— Вы так себя ведёте, будто я вас из дома выгнал.
Лера ему не отвечает и открывает входную дверь. Ей мешает сумка, я подхватываю её снизу, и мы вдвоём протискиваемся на площадку. За спиной муж зовёт меня.
Я оборачиваюсь.
— Ключи у тебя есть?
Я чуть не отвечаю, что забыла. Тогда пришлось бы вернуться. Он придержал бы дверь и опять заговорил со мной тихим голосом. Я даже знаю, куда поставила бы сумку. Дочь с той стороны дёргает ручку, и я крепче придерживаю сумку снизу.
— Есть.
— Ну вот. Успокоишься — вернёшься. Поговорим без зрителей.
Лера резко втягивает воздух, но я касаюсь её рукава. Не надо. У меня сейчас нет сил ещё и на то, чтобы они поссорились из-за меня.
В такси дочь садится рядом. Всю дорогу держит мою руку, отчего неудобно доставать телефон. Аркадий пишет через семь минут: «Дай знать, как доедете».
Я смотрю на сообщение, пока экран не гаснет.
— Мы доехали, — говорю Лере уже в лифте.
Она поворачивает голову.
— Мам?
Я показываю телефон.
— Он волнуется.
У дочери дрожит нижняя губа.
— За кого, мам?
Лифт останавливается. Я убираю телефон, помогаю ей развернуть сумку перед узкой дверью и больше не пытаюсь ответить.
У Леры в ванной на моей полке стоит её краска для волос. Дочь, заметив, торопливо сгребает флаконы.
— Я сейчас уберу. Ты же обычно предупреждаешь, а сегодня я не успела убрать.
— Лерочка, оставь.
— Я быстро. Сейчас ещё полотенце тебе дам.
Она роняет пачку ватных дисков и так сердито ругается, что я приседаю помочь. Мы обе собираем их с пола, сталкиваемся руками. Я замечаю у неё под глазами размазанную тушь и не понимаю, когда она успела заплакать. Пока ехала за мной? В такси сидела совсем спокойная, ещё водителю объясняла, где свернуть.
Лера садится рядом на корточки.
— Давно у него?
Я складываю диски в ладонь.
— Не спросила.
— А кто она?
— Жанна.
— И всё?
Я киваю.
Дочь берёт у меня скомканную упаковку, вместе с дисками выбрасывает в ведёрко. Я хочу сказать, что чистые ещё, можно оставить. Молчу. Она прижимается лбом к моему плечу.
— Я его сейчас ненавижу.
Я глажу её по волосам и почти произношу привычное: не говори так, это твой папа. Сколько раз я их мирила. Даже после выпускного, на который он не успел, объясняла, что на работе не всё от него зависит. Лера тогда сердилась и на меня: «Мам, я знаю, он занят. Можно мне хоть дома пообижаться?» Сейчас она прижимается ко мне, ждёт ответа, а я так устала защищать его перед ней.
— Я тоже, — шепчу я.
И почти сразу начинаю плакать, потому что это правда только наполовину. Мне хочется, чтобы он пришёл за мной, сел вот здесь на этот холодный пол и сказал, что дурак. Что он зря меня напугал и никуда не уйдёт. Я бы ударила его, наверное. А потом вцепилась бы в рубашку и долго не отпускала.
Лера ничего не спрашивает. Сидит со мной, пока у неё не затекают ноги.
* * *
Утром я просыпаюсь раньше будильника. В комнате темно, сумка лежит поперёк прохода. Я не сразу вспоминаю, почему я здесь.
Потом тянусь к телефону.
В половине восьмого пора будить Аркадия.
Я переворачиваюсь на другой бок и прячу руку под подушку.
Через стену слышно, как Лера включает душ. У неё сегодня встреча с заказчиками. Она вчера написала об этом. Тогда я ещё отправила ей фотографию гостиницы: «Смотри, куда родителей увезут». Она поставила сердечко.
Мне бы лежать здесь до вечера, пока дочь не вернётся, и не встречаться ни с кем. Только Лера уже второй раз прошла по коридору тише обычного. Слышит, что я не сплю, и не знает, можно ли зайти. Ей на работу надо, а она из-за меня крадётся по собственной квартире. Я сажусь, ищу тапочки и вспоминаю, что оставила их дома. Всё у меня теперь осталось там.
В дверь тихо стучат.
— Мам, ты не спишь? Я могу позже выехать.
— Не надо. Я тоже на работу.
В сумке мнётся платье. Я разглаживаю его ладонями, прошу у дочери утюг. Она несколько раз заглядывает из коридора, пока я глажу.
— Мам, может, сегодня останешься дома?
— У тебя дома, Лер.
Она хмурится.
— Ты поняла, что я сказала.
— Я поняла. У нас встреча с Ракитиным, я не могу её пропустить.
— Кто это?
— Заказчик. Новый объект. Очень хочет, чтобы всё было вчера.
Дочь пытается улыбнуться, но у неё не получается. Я выключаю утюг, подхожу к ней, обнимаю за плечи. Она выше меня и сейчас стоит босиком, поджав одну ногу, совсем как в детстве, когда ждала, пока я закончу телефонный разговор.
— Езжай. Не опаздывай из-за меня.
Она всё-таки просит написать, как доберусь. Я обещаю.
В офисе никто не смотрит на меня дольше обычного. Секретарь здоровается, спрашивает, заварить ли кофе к десяти. У моего стола Оксана объясняет монтажнику, почему нельзя привозить мебель в пятницу вечером. Увидев меня, прикрывает телефон ладонью.
— Инна, у тебя же всё согласовано по третьему этажу?
Я снимаю пальто.
— Вчера отправила. Посмотри второе письмо. Там исправленные размеры.
— Прекрасно.
Она уходит к себе, продолжая разговор. Я сажусь, открываю ноутбук. На экране гостиница. Вчера я просто захлопнула крышку.
Закрываю страницу и сразу жалею. Хочется ещё посмотреть на море, хоть на картинке.
— Инна Андреевна?
Рядом стоит курьер с образцами. Он ждёт подписи, показывает, куда нажать, и я вдруг не могу вспомнить, как обычно расписываюсь на таком экране. Наконец вывожу фамилию кое-как, благодарю его слишком громко. Курьер уже уходит, а я всё ещё стою возле коробки и думаю, заметил ли он, что со мной что-то не так.
К десяти образцы лежат в переговорной. Я ещё раз проверяю схему помещений и замечаю, что в распечатке Оксаны остались прежние даты.
— Здесь надо поменять, — говорю ей, когда она входит. — После переноса перегородок доставка сдвинулась. Я пометила в письме.
— Сейчас обсудим.
— Оксан, мы же не можем показывать старый график.
За дверью слышится мужской голос. Она прижимает палец к губам, улыбаясь уже вошедшему человеку.
— Глеб Сергеевич, доброе утро.
Ракитин останавливается у стола. Я узнаю голос, хотя до этого мы говорили только по телефону. Он не начинает разговор, пока я не поднимаю голову. У него светлая рубашка, короткая стрижка, над бровью белый шрам. Я зачем-то запоминаю этот шрам, лишь бы не думать о собственном лице: утром пыталась убрать припухлость холодной водой, но, наверное, всё видно.
— Мы раньше не встречались? — спрашивает он.
— По телефону говорили. Лаврова Инна Андреевна.
— Ракитин. Глеб.
Он протягивает руку. Ладонь тёплая, пожатие короткое. Я успеваю подумать, что давно не здоровалась с мужчиной за руку. У нас обычно кивают через стол.
Входит Римма Викторовна, директор. Просит прощения за минутное опоздание, предлагает начать. Я сажусь рядом с Оксаной, открываю свою схему.
Первые несколько минут всё идёт обычно. Ракитин просит показать второй вариант отделки, возвращает неподходящий образец. Оксана предлагает вместо него вариант подороже. Он спрашивает, что именно получит за разницу, и не принимает первое расплывчатое объяснение. Мне даже становится легче: есть предмет разговора, понятный вопрос. Я даже перестаю прислушиваться к телефону в сумке.
Но тут Оксана открывает график.
— Седьмого апреля начинаем установку, — говорит она.
Я поворачиваюсь к ней.
— Нет. Здесь прежняя дата.
Оксана кладёт ладонь на лист, будто он может куда-нибудь убежать.
— Инна, мы же договорились оставить эту дату.
— К седьмому помещения ещё не будут готовы. Перегородки перенесли, и мы всё перемерили. По старым размерам мебель отгружать нельзя.
Ракитин перестаёт постукивать ручкой по краю блокнота.
— Когда вы об этом узнали?
— Вчера, в понедельник. Вчера, в понедельник. Сразу отправила новые размеры.
— Мне?
— Руководителю проекта.
Он смотрит на Оксану. Она объясняет, что изменения локальные и можно было начать с другой части этажа. Я слышу, как быстро она говорит, и мне хочется замолчать. Дать ей самой решить. Раньше я бы дождалась конца встречи, подошла к Римме Викторовне, ещё раз показала письмо. Сегодня силы кончаются прямо посреди Оксаниной фразы.
— У нас общая поставка, — говорю я. — Начать с другой части можно. Привезти всё и оставить в коридоре нельзя.
Ракитин откидывается на спинку стула.
— То есть вы сейчас предлагаете мне согласовать дату, которая ничего не значит?
— Я предлагаю как раз другую.
— Я спрашиваю у руководителя.
Он говорит резко, и у меня начинает гореть лицо. Пожалуйста, только бы сейчас не заплакать. Из-за чужого мужчины, которому нужен его проклятый этаж.
— Тогда спросите, — отвечаю я. — Только дата от этого не изменится.
Оксана оборачивается. Римма Викторовна снимает очки.
Я уже готова извиниться перед Оксаной. Ей-то я сколько раз говорила, что с заказчиками спорят иначе: сначала соглашаются, потом объясняют. А сама сижу и не могу выдавить ни одного вежливого слова. Только бы не расплакаться при них. Тогда уже никакие сроки никого интересовать не будут.
— Покажите свой вариант, — говорит Ракитин.
Я придвигаю к нему лист. Он наклоняется, ведёт ручкой вдоль отмеченного участка, задаёт несколько коротких вопросов. На третий вопрос я ответить не могу.
— Уточню у замерщика. До двенадцати дам вам ответ.
— Хорошо.
Я поднимаю глаза. Он смотрит на меня уже иначе, без прежнего нетерпения, но улыбаться не собирается.
— Почему это не вы согласовываете со мной напрямую?
Римма Викторовна складывает очки и кладёт их на стол.
— Инна Андреевна у нас ведущий специалист. Мы предлагали ей руководить направлением, но в тот момент были семейные обстоятельства. Она отказалась. Сейчас проект ведёт Оксана.
Мне хочется схватить со стола свою распечатку. Зачем об этом говорить? Что он должен теперь сделать — пожалеть, что я просидела полтора года возле мужа? Я даже Римме Викторовне про Аркадия ничего не сказала.
Ракитин придвигает график ко мне. Край листа выскальзывает из-под Оксаниной ладони.
— А если я попрошу вас самой довести проект до конца, вы тоже откажетесь?
Глава 3
— Вместо Оксаны? — спрашиваю я.
Оксана убирает руку с графика. Ракитин даже не смотрит в её сторону.
— Мне нужно, чтобы кто-то назвал срок и отвечал за него. Вы согласны?
Я едва не соглашаюсь. Так просто, оказывается: кто-то спросил, могу ли я, и сразу хочется доказать, что могу ещё как. Но Оксана сидит рядом. Мы сегодня утром вместе эти коробки несли, она рассказывала, что опять дома до ночи доделывала график. А я сейчас возьму и скажу при директоре, чтобы отдали мне её работу?
— За свою часть я отвечу, — говорю я. — Вопрос с замером решу сегодня. Но весь проект я сейчас не возьму.
— Почему?
— У Оксаны весь проект. По третьему этажу я могу ответить прямо сейчас. А по остальному мне сначала разобраться надо. Вы хотите, чтобы я пообещала, а потом начала выяснять, на что согласилась?
Римма Викторовна подаётся вперёд.
— Инна может отдельно вести комплектацию третьего этажа. Согласования по этой части пойдут через неё. Общий проект остаётся у Оксаны.
Оксана поворачивается к директору:
— Мне об этом никто не говорил.
— Сейчас говорю. После встречи обсудим загрузку и доплату.
Под столом я вжимаю каблуки в пол. Только что хотела сказать «да», а теперь ноги не держат.
— Меня устроит, — говорит Ракитин. — Свои вопросы вам отправляю?
— По третьему этажу — мне.
Он записывает что-то в блокнот, потом смотрит на часы.
— Я в четверг буду на объекте. В десять. Если есть что показать, приезжайте.
— Будет.
Ракитин поднимается. Я тоже встаю, собираю образцы в коробку, чтобы не смотреть, как Оксана торопливо закрывает папку.
— Инна Андреевна.
Я оборачиваюсь. Он придерживает дверь, ожидая ответа.
— По замеру не забудьте. До двенадцати.
— Я помню.
— Вот и хорошо.
Когда он уходит, я захлопываю крышку коробки. Распечатку оставляю сверху: придётся ещё раз пройтись по всем датам.
Оксана ждёт у стола.
— Ты могла мне вчера позвонить.
— Я позвонила. Ты сказала прислать письмом.
Она отворачивается. Я уже жалею, что так отрезала: можно было после встречи показать письмо, поговорить без него. Но стоит вспомнить, как она приложила палец к губам, и мне опять не хочется ничего сглаживать.
— Ладно. Давай вечером сверим график по третьему этажу.
— Сверю.
До двенадцати я успеваю поговорить с замерщиком и отправить Ракитину ответ. Он пишет: «Принял». На том же экране ниже висит вчерашнее сообщение мужа. Я наконец отвечаю: «Доехали».
Он звонит сразу.
Я смотрю, как вспыхивает фотография. Снимала его летом, на даче у друзей. Он закрывает лицо от солнца ладонью и смеётся, потому что я попросила сделать серьёзный вид. Можно убрать фотографию. Это ведь просто настройка.
Звонок заканчивается раньше, чем я нахожу, где её изменить.
* * *
В среду вечером я возвращаюсь за вещами. Пишу заранее, чтобы он был дома. Не могу объяснить себе, зачем мне нужно, чтобы он был дома. Одной проще собирать вещи. Но я с утра перебираю вопросы и боюсь, что к вечеру опять передумаю.

