Читать книгу Мажор, я не твоя фанатка! (Катарина Мэйн) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Мажор, я не твоя фанатка!
Мажор, я не твоя фанатка!
Оценить:

3

Полная версия:

Мажор, я не твоя фанатка!

Шубина стоит возле кровати и держит телефон экраном ко мне. За её плечом открыто окно. С улицы пахнет сырым бельём, кто-то оставил сушилку на балконе до утра. Ниже поста бегут новые комментарии. Первый комментарий успеваю прочитать вслух, до собственного имени. Накрываю экран пальцами. Шубина сразу убирает телефон.

— Это где? — спрашиваю я.

— В канале университета. Кто-то переслал из командного чата.

— А в какое время?

Она показывает. Полчаса назад. Я за эти полчаса успела сделать чай, найти старую молнию, которую можно было бы переставить на сапог, и один раз порадоваться, что у меня есть шанс попасть на финал.

— Вот я дура, вчера же слышала, как он попросил запись.

Ставлю кружку на подоконник. Ручка цепляет раму, чай переливается через край и течёт к телефону. Шубина быстро убирает провод, берёт с батареи моё полотенце и бросает на стол.

— Ты попросила бы запись, я бы тебе тоже отправила, — говорит она. — Где исходник?

— На карте. Так. Карта у меня. Она в синем кармане.

Открываю сумку. Кармана два, оба синие. В первом резинка для волос, бумажка со счётом и моя фотография для пропуска. Во втором наконец нахожу футляр от карты. Он пустой. Секунду тупо смотрю на прозрачную крышку. Потом вспоминаю, как оставила карту в переходнике и вставила в ноутбук, чтобы отправить координатору запись первой половины.

Ноутбук на столе. Карта торчит сбоку. Я всё-таки трогаю её пальцем.

Пока открывается проект, звонит координатор.

— Анфиса, ты видела ролик?

— Да. У меня полная запись. Я там смеялась гораздо позже. Сейчас найду секунды.

— Пришли исходник и приезжай к двум в спорткорпус. Я позвал ребят, с которыми это разошлось. Обсудим на месте. До разговора публикацию следующего эфира приостановил.

— Моего блока?

— Твоего блока.

Мне хочется спросить, почему его приостановили, если одна кнопка прокрутки всё объясняет. Вместо этого я смотрю на бегунок, который прыгает по звуковой дорожке туда-сюда, и выдыхаю медленно, чтобы голос не подскочил.

— Пришлю через пять минут. И ссылку с точным временем.

— Хорошо. Я послушаю.

Он отключается. Шубина забирает у меня наушник, надевает себе и ищет место. Я замираю рядом. Через двадцать секунд она стаскивает наушник и поворачивает ко мне экран.

— Вот. После итогового счёта сорок семь секунд. Смотри.

Смотрю. Вот мой комментарий о броске. Вот итог игры. Вот ещё объявление. И только потом Мирон, который коверкал мой голос и строил из себя человека, случайно попавшего в кольцо.

На пересылку уходит две минуты. Третью я трачу на то, чтобы написать время каждого фрагмента. На четвёртой вижу новое сообщение под роликом. Девушка спрашивает, давно ли можно получать эфиры, если флиртуешь с половиной команды.

Палец уже стоит над строкой ответа. Я закрываю канал и открываю переписку с координатором. Там два серых значка рядом с файлом. Отправился.

Перед выходом Шубина находит нормальный футляр для карты и отдаёт мне свой старый провод. Говорит, в комнате для разбора есть телевизор, но к нему, как правило, не у кого взять кабель. Проверю в сумке по дороге. Я настолько уверена, что в технической части всё будет гладко, что сначала засовываю футляр в тот самый карман, где уже два раза безуспешно его искала.

— Ты сама там всё скажешь? — спрашивает Шубина.

— Если дадут открыть рот.

Она смотрит на меня поверх очков. Повернуть разговор в шутку у неё не получается, потому что у меня опять начинает дрожать голос. Берёт куртку с крючка, расправляет воротник, а потом убирает руку.

— Попроси, чтобы включили целиком. От первого слова про бросок до смеха. А там уже можешь и помолчать.

У обуви на коврике стоит её сумка, туда после каждой нашей записи уходит половина техники. Мне на секунду хочется попросить, чтобы она пошла со мной. Начинаю «А ты…», успеваю вспомнить, что у неё через час собственная проба в студии. Она сегодня собиралась наконец дописать тот звук с лестницы.

— Вечером послушаю твой выпуск, — говорю я вместо этого.

— Если вернёшься раньше, чайник на плите.

Я снимаю с крючка пальто. Руки всё ещё дрожат, зато карта у меня в кармане, провод в сумке, а полный файл уже можно включить с трёх разных устройств. Если в комнате для разбора и правда окажется телевизор, сегодня ему придётся работать.

В спорткорпус я приезжаю на двадцать минут раньше. Автобус в субботу полупустой, у задней двери едет пакет с яблоками, который кто-то привязал к поручню. Хозяйка пакета сидит впереди, ждёт, пока подъедем, и всё время переглядывается со мной. Я могла бы спросить, не помочь ли ей, но всю дорогу подбираю слова для разговора и встаю только на своей остановке.

В коридоре перед рубкой свободен тот самый стул с отвалившейся ножкой. Теперь он подпирает дверь в кладовку. Я прохожу к комнате для разбора игр. На столике перед ней лежит чья-то пачка печенья, открытая с двух сторон. Две девчонки из пресс-центра замолкают, когда я подхожу, а потом одна говорит «привет». Я отвечаю. Вторая открывает дверь и заглядывает внутрь.

— Анфиса пришла.

Координатор выходит ко мне. В руках у него телефон и лист с распечатанным расписанием. Мою фамилию на листе вижу с расстояния шага. Она перечёркнута карандашом. Возле пятницы.

— Студия получила запись, — говорит он. — Я её прослушал. Слова совпадают, порядок другой. Дай мне десять минут, поговорю с ребятами, кому отправили и где оригинал видео.

— Я могу ему сама сказать, где был смех.

— Сейчас они ответят, потом тебя позову.

Я киваю. Он закрывает дверь. В кармане шуршит чек за проезд, я сминаю его, не вынимая. Разговор начинается сразу, и через дверь слышно каждое слово. Из всех возможных мест для ожидания мне дали то, откуда можно услышать всё про себя.

— Я в свой чат выложил, — говорит Грачёв. — Откуда мне знать, кто его переслал?

— Ты вырезал середину? — спрашивает координатор.

— Середину убрал. Зачем всем слушать итог игры, они там были. И смех оставил. Она-то сама тоже понимает, чего смеётся.

Кто-то двигает скамью. Вслед за этим слышу Мирона.

— Повтори последнее.

Грачёв молчит секунду.

— Да ладно тебе. Ты же сам её постоянно цепляешь.

— Я ей в лицо говорю. Ты зачем нарезал?

Я отвожу взгляд от дверной ручки. Плёнка с номером комнаты отходит от двери на одном углу. Если поддеть ногтем, можно оторвать до половины.

— Потому что стыдно, — говорит наконец Грачёв. — Там на трибуне всё видели. Даже Ким мне потом сказал, что был один.

— Был, — отзывается кто-то тихо. По голосу Ким.

— И она про это сказала, — говорит Мирон. — А смеялась, когда я полез к ней с вопросом. Я там стоял. Удаляй у себя, выкладывай целое. И напиши, что сам переставил куски. В канал, откуда потом унесли.

Грачёв что-то отвечает вполголоса. Слышу только «один раз». Следом шумит застёжка на чьей-то сумке.

— Пожалуйста, по одному, — говорит координатор.

Я всё ещё держу руку в кармане. Бумажка смялась до твёрдого комочка и колется в ладонь. В другом кармане карта в футляре. Я зачем-то взяла её с собой, хотя утром отправила целый файл. Чтобы было что положить на стол, если кто-то решит, что вторая запись тоже из двух кусков.

Из комнаты опять доносится голос Грачёва.

— А если я подпишу, что это она из-за тебя засмеялась? Чего мы ходим кругами? Давай сразу.

Я берусь за ручку. Ещё чуть-чуть, и они там согласятся, как именно меня защищать, потом выйдут и сообщат, какую из двух историй мне оставили.

Открываю дверь.

В комнате вся пятёрка, запасные вдоль стены, кто-то сидит на мяче. Мирон стоит у стола с закатанными рукавами. При виде меня вытаскивает из-под стола стул. Я прохожу мимо стула и кладу карту рядом с распечаткой.

На распечатке всё ещё видно мою зачёркнутую фамилию.

— Сейчас включим эфир с того места, где я говорю про бросок, — говорю я. — А потом я хочу услышать, почему вы сняли меня с пятницы.

Глава 8

На отметке «сорок семь секунд» в комнате становится так тихо, что слышно вентилятор в старом компьютере. Мой смех теперь звучит ещё громче, чем утром в общежитии. Я бы с удовольствием убавила. Руки держу на краю стола.

— Вот, — говорю, когда запись заканчивается. — Кто снял меня с пятницы?

Координатор поворачивает к себе распечатку. Под моей зачёркнутой фамилией пять пустых строчек. Он достаёт из кармана карандаш, вертит его, потом кладёт на стол.

— Я. До разговора. Там у тебя был прямой эфир, поэтому поставил резерв.

— Напишите тогда «резерв». А то если я опять увижу свою фамилию зачёркнутой, решу, что уже могу идти менять смену.

Кто-то у стены тихо смеётся. Координатор наконец смотрит на меня, а не на лист. Потом берёт телефон и открывает расписание студии.

— В пятницу послематчевый блок ведёшь ты. Пока один. В воскресенье подведём итоги по всем пробам.

Он показывает мне экран. Фамилия встала на место. До финала ещё можно дойти. Подтягиваю к себе стул, сажусь. Оказывается, всё это время у меня дико болела лодыжка. В сапоге даже нет булавки, я настучала по подошве пяткой, пока ехала.

— А запись кто выложит? — спрашиваю я.

Грачёв прислоняется спиной к батарее. Он держит телефон низко, у колена, и экран светит ему в подбородок.

— Сейчас сделаю.

— В университетский канал тоже.

— Туда уже админ выкладывает, тут я вообще ни при чём.

— Напиши ему. Он поймёт, если от тебя придёт.

Грачёв бросает взгляд на Мирона. Тот стоит у стола, где я положила карту, и уже застегнул один рукав. Второй по-прежнему закатан.

— Напиши, — говорит он.

Грачёв опускает голову к телефону. Минуту ждём, пока он печатает. Дёмин поднимает с пола мяч, на котором сидел кто-то из запасных, и поворачивает его так, чтобы надпись смотрела вверх. Ни один человек не тянется к выходу.

— Отправил, — говорит Грачёв. — Анфис, извини.

Я провожу пальцем по ребру футляра. Он так торопится договорить, что чуть не глотает моё имя. Раньше Грачёв звал нас с Шубиной просто «девчонки» и никогда не смотрел, кто именно ему подал микрофон.

— Прочитаю, когда выйдет, — отвечаю.

На лестнице замечаю, что левой рукой до сих пор держу тот смятый чек. Выкидываю его в урну вместе с ещё двумя бумажками, давно лежавшими в кармане. Звоню Шубиной, чтобы сказать про пятницу. Она берёт после второго гудка.

— Я видела. Уже подписала нам комплект. У твоей стойки опять надо подтянуть винт.

— Я сама подтяну.

— Вот это я и боялась услышать.

Она отключается. Смотрю на телефон и вижу: университетский канал обновил публикацию. Сверху короткая подпись от Грачёва. Он объяснил, что склеил куски, и приложил полную запись. Внизу тот же ряд комментариев. Как будто им и спешить некуда. Кладу телефон в сумку, поднимаю воротник и выхожу.

Всю неделю до пятницы мне присылают то исправленный ролик, то первую нарезку. У одной одногруппницы в телефоне сохранились оба, и она спрашивает на семинаре, надо ли удалить плохой. Я говорю, пусть удаляет. Потом по дороге в копицентр слышу в наушниках, как диктор на местной станции объявляет матч, и вспоминаю, что мне надо придумать два коротких вопроса игроку, который второй матч подряд выходит в стартовой пятёрке. На сайте команды он по-прежнему в резерве. Хорошо, что проверила. Вычёркиваю вопрос о том, когда он начнёт игру с первых минут.

До пятницы я ловлю себя на том, что перед любым включением записываю время крупнее обычного. Хочется оставить доказательство, что я не могла засмеяться не там. В четверг прихожу к Шубиной на звуковую пробу и прямо посреди записи замечаю это: она просит прочитать две строки, а я отмечаю, на какой секунде шуршит рукав.

Шубина нажимает пробел.

— Ты его снимать будешь?

— Кого?

Она ловит манжет и показывает, как он двигается по проводу. Я убираю руку. В следующем дубле тише. На одном слове я сама себя перебиваю, потому что уже слушаю, что могло попасть в запись.

— Давай один раз так, будто рядом только я, — предлагает Шубина.

— А если рядом вся площадка?

— Ты на них смотри. Запись тебе потом ещё слушать.

С третьей попытки оставляем. Она собирает файлы, я звоню координатору. В пятницу среди гостей будет новичок, который ещё ни разу не говорил после игры. Спрашиваю, можно ли сперва объяснить ему порядок: где встать, куда смотреть, когда уйдём со звука. Координатор спрашивает, зачем тратить время на человека, которого, может быть, даже не позовут к микрофону.

— Чтобы он не узнал из чужого телефона, где у нас начинается эфир.

В трубке шум стульев. Координатор проверяет зал, в котором мы записывали первую пробу. Наконец говорит, что можно. И что в пятницу он предупредит оператора, когда у нас воздух.

После звонка замечаю, как сильно сжимаю карандаш. За весь день ни разу не записала время рядом с фамилией Грачёва. Кладу карандаш рядом с вопросами для новичка. Если хотя бы на один сумеет ответить своими словами, нам хватит.

В пятницу у площадки почти нет мест. На скамейке перед нашими лежат четыре красных полотенца. Мирона из-за них я сначала не вижу, только слышу, как с дальней стороны трибун кто-то зовёт его по имени. Потом он проходит под рубкой, поднимает голову и коротко показывает мне ладонью: всё в порядке? Я отвечаю тем же. Рядом с моим стулом коленом у стойки сидит Шубина и в третий раз затягивает винт, который я, конечно, посадила криво.

Послематчевый блок проходит хорошо до последней минуты. С площадки пропадает звук, и я слышу только собственное дыхание. Пальцем нахожу под столом крест, который Шубина нацарапала на ленте. Переключаю кабель. В наушник возвращаются шаги и шум уборочной машины, которая уже выехала из угла. Гость смеётся, говорит, что его тоже чуть не увезли. И я спокойно заканчиваю разговор.

Едва выключаю эфир, отодвигаю наушники и первым делом пишу Шубиной: «Крест сработал». Она отвечает фотографией винта, крупно. Видимо, это у нас теперь тоже профессиональный знак.

Спускаюсь к выходу. Ратников стоит на ступеньках и застёгивает пальто. На верхней пуговице задерживается, потому что в другой руке у него пакет с чем-то, что пахнет горячим хлебом. Две девушки возле двери зовут его сниматься для афиши следующей игры. Он говорит, что подойдёт через пять минут. Они уходят внутрь. Ратников переставляет пакет с руки на руку.

— Сегодня тебя ждать можно? — спрашивает он.

— Я уже закончила. Слушай, Мирон.

Он чуть поворачивает голову. Наверное, привык, что я зову по фамилии. Я сама успела привыкнуть.

— Спасибо, что тогда сказал им, где я смеялась.

Он кивает. У пакета снизу проступило круглое масляное пятно. Мирон подхватывает его второй рукой.

— Пирожок хочешь?

— С чем?

— С капустой. В этот раз мне сказали, что я должен хотя бы один съесть сам.

Я беру. Салфетка горячая, а руки у меня холодные. Мирон ждёт, пока я укушу, и говорит:

— Пойдём со мной ужинать.

Я чуть не откусываю кусок салфетки вместе с пирожком. Вытягиваю бумагу изо рта. За дверью снова кто-то зовёт его по фамилии, и он в этот раз даже не оглядывается.

— Когда?

— Завтра. Я заеду после тренировки.

— Завтра я работаю. И в следующие выходные тоже. У нас отбор до финала, а я воскресеньями теперь в копицентре.

— Значит, после отбора. В субботу. В семь.

— Подожди, я ещё не сказала, что согласна.

— Я слышал. — Он сдвигает рукав, смотрит на часы. — У меня кончаются пять минут. Мне идти?

Ратников улыбается. Стоит посреди ступеньки, никаких ключей ещё не достал. Он ждёт, положив ладонь на дверную ручку. Я отдираю от пирожка прилипший угол салфетки.

— Иди, — говорю я. — У тебя там афиша.

Он берётся за ручку и оборачивается.

— Суббота. В семь. Решишь — скажешь.

Дверь закрывается. Я стою на ступеньках с половиной пирожка в руке. До автобуса ещё четыре минуты. Открываю расписание смен и нахожу ту субботу.

Глава 9

На выезд еду с командой до пересадки. У заднего входа Мирон держит список. Сверяет фамилии, спрашивает Дёмина про Кима, отправляет кого-то за забытой сумкой. Меня замечает в тот момент, когда я пропускаю двух игроков с чехлами.

— Тебе опять надо бежать?

— Сегодня меня обещали довезти целиком.

Мирон показывает свободное место у окна. Рядом с ним. Я вижу оттуда экран у водителя, где мотают счёт прошлой игры, и спрашиваю, будет ли слышно звук. Человек с камерой говорит, что всё ушло на передние колонки. Мне нужна скамейка ближе к водителю. Ставлю сумку туда. Мирон опускает руку, кивает и идёт проверять, кто всё-таки не взял чехол для формы. Через несколько минут приносит мне лист с номерами хозяев. Один номер изменился, напротив он подписал, кого спросить, если диктор площадки снова проглотит фамилию.

Пока автобус ждёт зелёного, мы видим на экране старую тренировку. Ким идёт к щиту, за ним двое. Мирон наклоняется через спинку и указывает налево, где партнёры разворачиваются.

— Если они так встанут сегодня, я должен успеть увидеть его раньше. Приму на эту ногу, потом отдам.

Пробую объяснить это словами, понятными тому, кто смотрит с телефона и видит две спины. Мирон терпеливо слушает первую попытку, на второй говорит, что я перепутала сторону. Потом выпрямляется и идёт к Киму. Ким на секунду поворачивается к экрану, туда, где мы только что обсуждали его позицию. Киваю ему. Теперь, если он окажется близко к щиту, я хотя бы сама буду знать, куда смотреть.

В выездном зале окно у рубки не закрывается. Кто-то подложил в щель кусок губки, и через него пахнет мокрыми листьями. Я сижу в пальто, записываю концовку и вижу площадку сверху так хорошо, что успеваю заметить Кима раньше, чем дошёл до щита Мирон.

— Слева свободно, — успеваю сказать я в микрофон.

Ким поднимает обе руки. Мирон уходит вправо, разворачивает защитника и бросает сам. Он бросал с этой точки в первой четверти и попал. Сейчас мяч скользит по дужке, один раз отскакивает от щита и падает в руки сопернику. Сирена догоняет нас на обратном пути.

Я выключаю фон на пульте. Студент у соседнего микрофона уже снял наушники. Сидит с открытым ртом и смотрит на площадку.

— Ну зачем, — наконец говорит он.

На моей линии ещё горит красное. Говорю, что выиграли хозяева, называю счёт, потом прокручиваю про себя эпизод и добавляю, куда мог уйти мяч. Без догадок о том, кто что видел. После истории с нарезкой эта формулировка приходит первой. Держу её в голове до конца эфира, пока игрок хозяев рассказывает, как их тренер просил закрыть левую руку капитана.

Через двадцать минут все разбегаются. Из соседней комнаты уносят два складных стола. Оператор просит меня взяться за край одного, я помогаю перевернуть и проставить номера на ножках. В нашей рубке остаётся один стол, три кружки и мой шарф. Я как раз накручиваю его на руку, когда дверь толкает Мирон.

В коридоре слышно, как у Дёмина звонит телефон. За ним люди идут на выход. Мирон прикрывает дверь локтем.

— У тебя там Ким был свободен. Серьёзно?

Я кладу шарф обратно на стол. Голос у него тихий, хотя дверь он едва не снял с петель.

— Был. У меня запись сверху.

— Снизу так не выглядело.

— А я снизу и не сидела.

Он проводит ладонью по лицу, сдвигает стул и встаёт рядом со столом. Я задвигаю чашку подальше от ноутбука, открываю видео. На первой прокрутке мы оба смотрим на Мирона. Во второй я останавливаю на той секунде, где перед ним открывается коридор к щиту. Ким у противоположного угла штрафной. Защитник делает шаг внутрь.

— Вот отсюда у него дорога, — говорю я.

Мирон наклоняется. Щурится. Я жду, что сейчас он укажет на защитника и скажет, что тот успел бы перехватить. Он двигает бегунок немного назад. Смотрит на другого игрока, который бежит сзади. Потом снова ставит то место, где на экране Ким поднимает руки.

— Ты его увидела раньше, чем он поднял руки?

— Он отступил, как на тренировке. На полшага. Внутри стало свободно.

— Я думал, он опять пойдёт к щиту до передачи.

Из коридора доносится громкий смех. От двери тянет холодом, я ноги подбираю под стул. Мирон наконец замечает щель в окне. Идёт к подоконнику и прижимает створку. Окно чуть двигается, щёлкает старой ручкой, но толку мало.

— Вон там губка, — говорю я.

Он поправляет её, возвращается, упирается руками в край стола. На площадке внизу Ким помогает утащить бутылки под трибуну. Мирон видит его и дважды стучит костяшками по столу.

— Поговорю с ним.

— Может, он и не ждал паса.

— Ждал. Я ему до игры сказал, что увижу.

Закрываю ноутбук. Ким после игры ни разу не повернулся к скамейке, даже когда тренер сказал, что все могут идти.

Мирон смотрит на пустой стул рядом со мной.

— Пять минут у тебя есть?

— На запись?

— Можно без неё.

Где-то в коридоре металлически щёлкает замок. Мне в копицентр сегодня уже не надо. Автобус через четверть часа. Если повезёт, дойду за шесть минут. Можно вполне уйти, и он скажет команде, что догонит их у выхода. Я кладу сумку на пол.

Он садится. Стул качается. Мирон ловит его ногой, подсовывает под короткую ножку сложенную программку и только тогда опирается на спинку.

— Они на первой игре тоже заорали, когда я на лавку сел, — говорит он. — Я встал судье сказать, что он пробежку пропустил. Сейчас думаю, зачем я вообще к нему пошёл. Он же своими глазами смотрит.

— Ты прямо сейчас о судье думаешь?

— Нет. Я думаю, как дойду до Кима и скажу ему: «Я видел, что ты есть, просто решил бросить». Потому что примерно так и было. А я хотел бы всё свалить на угол.

Он говорит и смотрит на свои кроссовки. На левом отклеился край полоски ленты, которую все клеят после игры. Мирон приглаживает её большим пальцем, потом отрывает совсем и сворачивает в шарик.

Мне вдруг хочется пересказать ему, как я в девятнадцать лет записывала первый репортаж и с перепугу назвала спикера не тем именем. Обошлась бы история без выводов, потому что там дальше я просто заперлась в туалете. Открываю рот. Мирон уже смотрит на меня, и приходится начинать с самого неловкого.

— У меня однажды семьсот человек слушали, как я назвала проректора Игорем Петровичем.

— А он кто?

— Галина Сергеевна.

Мирон коротко смеётся. Проводит ладонью по столу, смахивает в мусор кусок ленты.

— И что ты сделала?

— На следующей паре подошла к ней. Она сказала, что ей всю жизнь не нравилось её имя, но Игорем Петровичем она ещё никогда не была.

Снова смеётся. В этот раз громче. В коридоре кто-то подхватывает смех, видимо, услышал. Мирон на секунду поворачивает голову к двери, потом встаёт.

— Пойду найду Кима, пока он бутылки до дома не вынес.

Беру шарф. У двери он останавливается и достаёт телефон. На экране карточка события, которую я успеваю увидеть прежде, чем он её гасит. Городская команда. Просмотр в ноябре.

— Мне сегодня в зале надо было хорошо сыграть, — говорит он. — Один человек смотрел. Прислал вот это после сирены. Утром отвечу.

— Почему утром?

Он пожимает плечом.

— Хочу сначала понять, кому я завтра скажу, что согласился.

Мирон открывает дверь. Мне надо прямо к выходу, ему налево, вниз к площадке. На лестнице он поворачивается, видит, что я ещё стою, и усмехается.

— Пять минут, Кленова. На целых триста секунд больше, чем у раздевалки.

Проверяю часы. Одиннадцать минут. Я впервые за весь вечер сама прозевала время.

Глава 10

Письмо из студии приходит, когда я обеими руками держу пачку только что напечатанных объявлений. Телефон зажат между ними и стойкой. Он дважды вибрирует, потом уезжает к самому краю. Я щекой прижимаю верхние листы, локтем подтягиваю телефон и успеваю прочитать только «Результат отбора».

— Если там правда «срочно», клади на стойку, — говорит коллега. — Листы мы тебе заново порежем.

Это он так шутит после того, как я однажды уронила уже порезанные визитки. Мы потом целый час собирали их по фамилиям наших клиентов.

Кладу пачку. Оттираю от экрана белый след клея. Открываю письмо.

Мой блок — первый по оценкам. Внизу расписано, где сняли балл за уровень звука и где добавили за вопрос гостю. Следующая запись на арене, полный эфир финала. Если я готова, надо ответить сегодня до шести.

Нажимаю «ответить». Печатаю «Готова». Стираю. Добавляю «Здравствуйте» и фамилию координатора, потому что так правильно, потом опять стираю. Пишу: «Здравствуйте! Подтверждаю, беру финал». Отправляю раньше, чем успеваю ещё раз переставить слова.

Коллега режет бумагу. Поднимает глаза.

— Так срочно было?

— Финал дали.

— Тогда я по человеку справа возьму. Тебе придётся постоять и порадоваться, а то у тебя палец дрожит прямо над резаком.

Отхожу к стеллажу с коробками. У окна сквозит, и я засовываю руку под мышку. Там она и согревается, и дрожит уже почти незаметно. Пишу Шубиной. Она отвечает фотографией пустого чехла от наушников и подписью «Финал забираешь ты. Наушники ты забрала в среду. Хватит побеждать меня по всем фронтам».

bannerbanner