Читать книгу Мажор, я не твоя фанатка! (Катарина Мэйн) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Мажор, я не твоя фанатка!
Мажор, я не твоя фанатка!
Оценить:

3

Полная версия:

Мажор, я не твоя фанатка!

— Дай сумку. Дойдём до парковки, я подвезу.

— Куда?

— Куда тебе надо.

Смотрю на часы. Если уйти сейчас, успею на автобус и ещё закрою копицентр с коллегой вдвоём. Ратников снова запускает руку в карман куртки, видимо, за ключами. А у меня в голове всё ещё тот ответ про Кима. Я хотела спросить, даст ли он мне повторить его уже на микрофон.

— Завтра запишем? — говорю я.

— Запишем. Ты сумку-то отдашь?

Я закидываю её на плечо и иду к боковому выходу.

— Если побежишь со мной до остановки.

Глава 4

До остановки Ратников бежать не собирается. Он стоит у бокового выхода с ключами в руке и смотрит на лужу, через которую я только что перепрыгнула.

— Ты всё время так? — кричит мне вслед.

— Когда опаздываю, ещё быстрее!

С другой стороны улицы подруливает мой автобус. Водитель меня видит, даже открывает переднюю дверь чуть раньше. Я успеваю забраться на подножку и оглянуться. Мирон выходит на тротуар. Думаю, сейчас махнёт рукой или пожмёт плечами. Он достаёт телефон и фотографирует табличку у нашей остановки. Зачем ему понадобилось это расписание с оторванным углом?

Телефон вибрирует, пока я держусь за поручень. Сообщение от него.

«Завтра запись в семнадцать. Ким согласен».

И ещё одно, уже когда я нахожу место возле окна.

«А табличку у вас перевесили задом наперёд».

Наклоняюсь к стеклу. Автобус трогается, я успеваю увидеть только синий край. Пару недель назад кто-то заклеил нашу остановку объявлениями о пропавшем коте, потом их сняли вместе со схемой маршрута. Может, правда перевесили. Ну и зрение у человека. Я каждый день тут стою и замечаю только, сколько осталось до автобуса.

У копицентра уже задёрнута одна штора. Вторая заела, как всегда, на трети окна. Сквозь щель видно, как мой коллега поднял пыльную коробку и теперь пробует закрыть дверь ногой. Спешу за угол, дёргаю ручку и спасаю ему колено.

— Вовремя, — говорит он и ставит коробку мне под ноги. — Там бумага для визиток. Кладовку откроешь?

В тепле на очках выступает белая пелена. Пока ищу ключ, приходит заказ на тридцать экземпляров курсовой. По одной стороне, чёрно-белое, скрепить в левом верхнем углу. Напечатать просят сейчас, забрать придут завтра. Мы с коллегой переглядываемся. Если отправить в печать весь заказ сразу, принтер выплюнет последний лист уже после закрытия. Если отказать, человек завтра пойдёт через дорогу, где печатают дороже, зато умеют отвечать на сообщения до восьми.

— Ты курсовую пусти, я бумагу унесу, — говорю я.

Он забирает коробку. Я подхожу к принтеру. У него крышка тёплая, как у батареи в феврале. Пока листы выходят, пытаюсь записать вопрос для Кима на обороте черновика. «В какой момент ты понимаешь, что пас будет тебе?» Смотрю на жёлоб принтера, где последний лист лёг на предыдущий боком. Вопрос годится. Надо ещё спросить, что он видит, когда ждёт передачу. Издали слишком хорошо видно всю площадку. Вот бы услышать, что там на самом деле у человека перед глазами.

Коллега возвращается с курткой и листом из нашего графика.

— Тебе хозяйка в пятницу дополнительную смену предлагает. С половины шестого. До закрытия. С доплатой.

Я как раз снимаю листы с лотка. Ставлю пачку на стол, прижимаю сверху ладонью, чтобы легче вошла под степлер.

— У нас в пятницу пробный эфир. На арене.

— Во сколько?

— Игра в семь. Монтаж и проверка раньше.

— Могу выйти в пятницу. Но тогда забери моё воскресенье. Там утром пусто, доплата только с пяти, и заказ с дипломными обложками придёт рано.

Смотрю на график. Доплата за пятницу закрывает проезд до конца месяца и ремонт молнии на сапоге. В воскресенье моя смена заканчивается до доплаты. В половине девятого надо будет открыть копицентр, в час закрыть субботнюю партию заказов. До вечера ещё подготовить материалы к понедельнику. Почему сразу всё происходит в те два дня, когда у меня дома кончилась гречка?

— Я до завтра скажу, ладно?

Он кивает. Я нажимаю на степлер. Скоба входит с таким звуком, будто дерево колют. Поднимаю первую курсовую и вижу, что прострелила титульный лист возле фамилии. В левый верхний угол ещё надо уметь метить.

Мы заканчиваем печатать, когда в окне напротив давно погас свет. Коллега выносит готовые пачки к двери. Я вычищаю лоток, выдёргиваю из угла бумажную полоску. На стене за резаком висит мой собственный лист, где я когда-то расписала, какие смены смогу взять на четвёртом курсе. Утром пары, вечером копицентр, вторник оставила на студию. Теперь пробные игры выходят по пятницам, а на вторник часто приходится чей-нибудь выходной, и я уже перестала сверяться с тем первым листом. Да и зачем? Я сама его заполняла, когда ещё понятия не имела, что мне дадут попробовать прямой эфир.

Перед уходом коллега отклеивает от стойки полоску с будущими сменами. Ему в воскресенье надо встретить маму с поезда, поэтому он тоже ждёт моего ответа до утра. Вдвоём мы отдираем старый скотч, чтобы потом не приклеить новый поверх. У него получается ровно, у меня остаются два матовых пятна. Потом он выключает вывеску. Я достаю из-под стойки сапог, который успела расстегнуть, пока печатала. На улице снова придётся застегнуть. Жаль, на лодыжке ступеньки можно считать по одной.

Дома Шубина сидит над растянутым удлинителем и вслушивается в свою запись. Она собирает портфолио на звукорежиссуру и уже третий вечер подряд ищет для одного проекта звук пустой лестницы. У нашей лестницы всегда кто-нибудь есть, главным образом сосед с гитарой и девчонки, которые выходят проверить, опять ли он пришёл.

Сапог я стягиваю вместе с носком. Молния висит на одной стороне, зубцы возле щиколотки разошлись в разные стороны.

— Ты в пятницу идёшь со мной на арену? — спрашиваю я.

Она вынимает провод из наушников.

— На первых двадцати минутах буду. Потом мне в студию надо. Пульт проверить могу, звук с площадки сможем сразу послушать.

— А если я одна останусь и он отвалится?

— Какой он?

— Звук.

— Если отвалится, я тебе завтра покажу, где запасной вход. На площадке записи всё равно никто за тебя не сделает.

Она снова надевает наушники. Я подбираю сапог, пытаюсь вернуть молнию на место. С первого раза, конечно, дёргаю до конца и насаживаю бегунок криво.

Хозяйка копицентра вечером шлёт напоминание о смене. Я оставляю сообщение непрочитанным до утра. Утром едва успеваю отнести в общий холодильник две кастрюли, попавшие под ночную разморозку. Сижу с одной у раковины, когда приходит сообщение от Ратникова.

«Семнадцать, вход от старой трибуны. Автобус № 6, выходи у библиотеки. На твоей остановке он до конца недели не останавливается, там раскопали».

К сообщению прикреплена фотография дорожного знака. Сперва думаю, что ему попалась городская сводка. Приглядываюсь и вижу у знака носок белого кроссовка. Он правда ходил к остановке.

Пишу «спасибо». Потом открываю приложение и проверяю маршрут. Шестой сегодня быстрее моего. И до арены от библиотеки ближе, чем от моей остановки.

«Проверяю, чтобы ты опять не убежала на сороковой секунде», — пишет он.

«А ты засеки. Вчера у тебя получилось».

Он присылает голосовое, но я уже ополаскиваю кастрюлю. Слушаю его перед самой дверью.

— Сегодня от арены ближайший автобус обратно будет в двадцать один ноль пять. Проверь. У нас после сирены Ким даст тебе ещё один разговор, если захочешь.

У него на заднем плане скрипит турникет, я слышу, как он здоровается с охранником. Если успею поговорить с Кимом после игры, у студии будет материал с двух матчей. Киму хочется рассказать о своей игре, мне хочется задать вопрос уже после того, как он выйдет на площадку. Если пропущу этот эфир, в отборе по моей фамилии так и останется прочерк.

Отправляю коллеге подтверждение на воскресенье. Он отвечает коротким «Ок» и фотографирует исправленный график. В пятничной клетке теперь стоит его фамилия. На фотографии доплата всё ещё обведена карандашом. Прикрываю сумму пальцем. Стоило один раз подёргать молнию посильнее, и теперь за ремонт отдай почти всю смену.

В учебном чате появляется сообщение координатора. По итогам пятничных проб он выберет ведущую финала. А полный эфир в городскую редакцию ещё можно отправить в среду, до конца октября.

Из общежития я выхожу с сапогом, стянутым изнутри двумя булавками. Надеюсь, Ким задержится у площадки хотя бы на три минуты. Сегодня последняя проба. Если я её пропущу, финал проведёт кто-то другой.

Глава 5

На арене тепло, и моя запасная булавка в сапоге от этого мягче не становится. Она упирается в лодыжку. Ещё бы пять шагов, и я дошла бы до скамейки, но охранник придвигает мне обратно пропуск.

— Для прессы по списку. В списке на эту дверь вас нет.

— Мне написали, что через восточный вход.

— Это южный.

За стеклом действительно висит огромная буква «Ю», только я смотрела на нарисованный рядом баскетбольный мяч. Он есть на каждой двери. Логично. Кто тут ориентируется по мячам?

Я тянусь за сумкой, когда у стойки появляется Мирон. В руке у него бумажный пакет, на плече рюкзак.

— Привет, — говорит он мне и сразу поворачивается к охраннику. — Витальич, она к нам на эфир. Список студии у администратора.

Охранник смотрит на пакет.

— Опять пироги пронёс?

Мирон достаёт один, завёрнутый в салфетку.

— Остался один пирожок с картошкой. За него скажете, через какую дверь меня сегодня пустят?

Охранник смеётся, берёт пирог, а пропуск всё равно уносит проверить. Пока он звонит, Мирон показывает мне в дальний коридор. Под потолком фотография двух баскетбольных команд. На обеих мужик у края кадра в одинаковом тёмном пиджаке.

— Там наверху ложа. Хочешь, открою для записи? Всё поле видно. Никто под руку лезть не будет.

— А игроков слышно?

— Если дверь открыть.

За охранником ещё одна дверь. Он прикладывает мой пропуск к считывателю. Горит зелёным. Он просит вернуть его после матча или сдать на восточном входе. Мирон идёт рядом со мной вниз. По дороге двое работников арены здороваются с ним по имени. Он знает, у кого сегодня день рождения, и говорит девушке у лестницы, что в пакете есть ещё один пирог, только с капустой. У того, кто не родился в этот день, пирогов, видимо, больше нет.

— Ты тут всех знаешь?

— Почти. Арена отцовская. Я сюда лет с девяти после учёбы мотался. В четырнадцать мне дали ключ от кладовки, и я там два сезона пытался делать вид, что понимаю, сколько мячей у нас по ведомости.

Говорит это на ходу, спокойно. У меня папа в четырнадцать просил перед выходом замкнуть дверь и проверить газ. Я отлично понимала, одна у нас дверь или две. Считай, тоже рано доверили имущество.

— Так что, поднимемся? Покажу ложу.

Сверху действительно видно всю площадку, скамейки и табло, которого я вчера из рубки совершенно не видела. Ряды пустых кресел поднимаются до стекла. На столике стоит графин с водой. В углу чёрная папка с эмблемой. За стеклом Ким делает бросок с ближней дистанции. Мяч входит тихо. Я вижу, как Дёмин ему что-то говорит, но даже с открытой дверью сюда доходит только музыка.

— Красиво у вас, — говорю. — Я всё равно вниз пойду. Мне нужно слышать, что ему скажут перед броском.

Мирон опирается руками на ограждение. Смотрит, как Ким разворачивается спиной к щиту.

— Тогда у стола с запасной проводкой встань. Там музыка меньше глушит голоса.

Я жду, что он спросит, зачем поднимались, когда всё равно можно было сразу спросить про проводку. Он только показывает, какая лестница спускается прямо к площадке, и уходит переодеваться.

На площадке меня первой замечает Ким. Броска не заканчивает, ловит собственный мяч у щита и бежит к линии. Спрашивает, не ошибся ли Мирон с местом: отсюда под ногами лестница, и, когда резервисты пойдут за водой, меня точно собьют вместе со стулом. Он прав. Я передвигаю штатив, Ким придерживает провод, потом сам выходит за линию, чтобы проверить, осталось ли место.

— Вот тут лучше. Если меня позовут сыграть, ты же всё равно будешь сидеть?

— Буду. А спрашивать подойду после матча, мы договорились.

Он кивает и дважды бьёт мячом рядом с микрофоном. На втором ударе осторожно наклоняет голову: слышно? Поднимаю большой палец. Это будет первое место, куда вернётся голос площадки, если Шубина разрешит фон поднять.

Ким уже уходит, потом возвращается через шаг. Спрашивает, можно ли сперва проверить, что он скажет про тренировку. Я выключаю звук и предлагаю сказать так, как он рассказывал Мирону перед отработкой. Он сперва растерянно прижимает мяч к бедру, а потом говорит, что больше всего боялся получить передачу слишком рано. Слова простые. Вчера после тренировки он уверял нас, что был готов с первой попытки. Делаю отметку в блокноте. Сегодня я точно спрошу, в какой момент у него это чувство проходит.

Внизу Шубина уже достала микрофон из футляра. Она проверяет уровень моего голоса, не глядя на меня. Оба наушника у неё на голове. Я очень выразительно машу рукой, и она показывает большой палец.

— Когда ко мне смотришь, говоришь ровно, — сообщает она. — Когда на паркете что-нибудь происходит, ты уводишь рот от микрофона. На эфире держи вот тут.

Переставляет стойку ближе. Щёлкает нашим старым разъёмом дважды. Запасной вход заклеен лентой, чтобы мы не путали кабели. Она рисует на ленте ногтем крест.

— А уровень с площадки?

— Дай сейчас послушаю.

Я надеваю наушник. В нём брякают мячи, шуршат куртки, кто-то с лавки громко говорит, что в прошлом году разметка была ровнее. Шубина снижает фон. Я начинаю говорить и слышу себя одновременно с площадкой. Кажется, в этом зале у меня наконец получится сделать кусок, который можно будет слушать, не глядя на экран.

Испытываю это на первых двух минутах. Выходят обе команды, с трибун скандируют фамилию Ратникова. Я жду, пока затихнут, и только тогда называю его номер. В программке под портретом мелким шрифтом напечатано: «22 года, факультет управления». В прошлогодней он значился без фотографии. Сейчас его лицо ещё и на обложке. Ким выходит со скамейки чуть позже. Пробегает мимо стола, видит меня и поднимает ладонь. Я отвечаю, запоздало соображая, что он уже бежит спиной.

В первой четверти Мирон забивает из-под кольца, за ним попадает Дёмин. Во второй соперники поджимают. Мирон резко хватает мяч после свистка и идёт к судье. По его лицу видно, что он сейчас выложит всё, что знает о судействе, за одну фразу. Тренер зовёт его по фамилии. Мирон всё равно успевает сказать пару слов. Судья показывает руками знак, и тренер сразу посылает к столу замену.

Трибуна ревёт. Студентки у прохода начинают скандировать: «Ми-рон! Ми-рон!» Девушка с прошлой игры просовывает телефон между плечами двух парней. Мирон садится. Скидывает полотенце с колен, приседает у края скамейки и зовёт Кима.

— Угол держи. Он тебя всегда пропускает перед тем, как закрыться! Слышь меня?

Ким кивает. Мирон переставляет ступню, будто сам уже там стоит, и в следующий момент успевает ещё отпихнуть с линии чужую бутылку. Ким поворачивается, ловит мяч от Дёмина и бросает. С места, где я сижу, чётко слышно, как после попадания зашуршала сетка.

Я даже успеваю сказать про подсказку. Приглушаю музыку вручную, придерживаю стойку, пока рядом проходит человек с ящиком воды, и договариваю в микрофон. Сбилась только на одном слове. Просмотрю потом запись и, может быть, даже оставлю.

В последней четверти гостей держат на расстоянии одного броска. Мирон возвращается на площадку после тайм-аута, и у него уже другое лицо. Я слушаю, как он дважды требует сыграть через Кима. Один раз команда успевает, второй раз теряет мяч. Остаётся минута. Рядом со столом уткнулся в телефон оператор сборной. Надо потом спросить, снимает ли он с нескольких точек. Я бы хотела отдать студии картинку на тот момент, где видно, как Ким ждёт пас у самой линии.

После сирены я возвращаюсь к окну рубки. В наушниках опять шумят трибуны. Осталось собрать последнее включение, назвать итоговый счёт и быстро принять гостя, если координатор никого уже не назначил. Шубина давно ушла в студию. На её месте перевёрнутая табличка с номером запасного входа.

Снимаю один наушник. Слева на подоконнике стоят два бумажных стакана. Возле них, плечом к раме, Ратников. Даже куртку успел надеть. Он смотрит на меня, потом кивает на пульт.

— Ты закончила?

Проверяю красную лампочку. Пока горит.

— Ещё минута.

Он берёт свой стакан, прислоняется к стене и ждёт. За дверью по очереди зовут его два разных голоса. Он отвечает «позже» и остаётся у стены. Раньше я бы решила, что у него за дверью никого нет. А там зовут уже в третий раз.

Глава 6

— В последней атаке Грачёв остаётся один у дуги, — говорю я в микрофон. — Он видит свободного Кима под кольцом и всё равно бросает. Мяч задевает дужку. Подбор наш, но зря команда оставила себе такой бросок на последние секунды.

У пульта падает на бок карандаш. Я придерживаю его пальцем, жду, когда на экране появится счёт, и объявляю, что мы выиграли в два очка. Сквозь стекло видно, как Грачёв стягивает белую ленту с запястья. Дёмин подходит хлопнуть его по плечу, Грачёв поворачивается к нему спиной. Бросок я бы ему пересмотрела, если бы он попросил. С площадки угол обзора другой. Но Кима он видел, они оба успели друг другу кивнуть.

Возле рубки собирается народ. У одного из наших игроков младший брат приехал с другого факультета поддержать, теперь ищет вход, хотя стоит перед ним. Я показываю ему через стекло направо. Он уходит налево. Ладно. У нас тут и люди постарше с первого раза не находят.

Ратников всё ещё стоит у стены с кофе. Я киваю на второй стакан. Он подаёт его осторожно, держит снизу. Крышка уже чуть прохладная, и я отпиваю сразу, забыв, что красная лампочка у меня перед носом всё ещё горит.

— Сейчас будет вопрос от человека, которого вырезали из первого интервью, — говорит Мирон.

Я ставлю стакан на стол. Поворачиваю к себе экран, чтобы проверить уровень. Его слышно даже с расстояния, а он пока говорит так, будто обсуждает что-то на кухне.

— Дай договорю, и будет тебе вопрос.

— Я только узнать хотел. Если завтра сяду между тобой и Дёминым, мне отдельно представляться или хватит сказать, что я опять случайно попал?

Говорит он это моим голосом. По крайней мере, пытается. С таким серьёзным выражением лица, что я успеваю представить, как он сейчас повторит уже всё вступление, и смеюсь. Подставляю себе ладонь под подбородок, чтобы не уткнуться носом в микрофон.

— Хватит фамилии. Но в завтра тебя у нас пока нет.

— Запиши на послезавтра.

Он ещё успевает показать двумя пальцами на кнопку, как будто я могу не помнить, где у меня выключается эфир. Я называю следующую игру и гашу красную лампочку.

За стеклом Грачёв пальцами расправляет ленту, которую только что снял с руки. Смотрит в нашу сторону. Мирон отходит от стены и машет ему. Тот кивает, разворачивается к выходу, выбрасывает ленту в урну у двери.

— Он сегодня сам на лавку хотел, — говорит Мирон.

— Грачёв?

— Угу. Говорил, кисть деревенеет, потом передумал.

Я открываю счётчик в телефоне. В обзоре у меня остались цифры по броскам, могу хотя бы проверить, после какого момента он начал заворачивать кисть.

— Я в эфире сказала, что он Кима видел. Если запястье мешало сделать передачу, я могу спросить у него после.

— Спроси. Мы оба когда злимся, сразу думаем, что хуже нас никто в зале не сыграл. Даже если выиграли.

Он берёт стакан и отходит к двери. Тут я успеваю вспомнить дурацкую мелочь.

— Подожди. Это кофе с сиропом?

— А что, ещё и правильный надо было заказать?

— Кофе вкусный. Только я сейчас спать в полночь лягу и до часу буду думать, зачем мне так вкусно в девять вечера.

Мирон подносит свой стакан к губам и смотрит поверх крышки.

— Во сколько тебе можно принести, чтобы ты легла вовремя?

— Напиши сначала. Вдруг я дома.

— Записал.

Он не достаёт телефон. Единственное, чем в эту секунду занят, — придерживает дверь, пока я пытаюсь вытащить кабель из гнезда у стола. Кабель просто так не выходит. Шубина предупреждала, что сначала надо нажать язычок, а я вспомнила, когда уже завалила микрофон на бок.

У двери появляется координатор. Я выпрямляюсь, пальцем удерживаю отходящий разъём и успеваю поймать пульт, который слегка подвинулся вместе с кабелем. Мирон ставит стакан на подоконник и придерживает стойку снизу.

— Анфиса, ты никуда пока не ушла? — спрашивает координатор.

— Как видите.

— Я к столу подойду, как освободишься. Минут на пять.

Мирон отпускает стойку аккуратно, проверяет, держится ли она сама, и забирает стакан.

— Я выйду. Твой автобус в двадцать один ноль пять.

— Ты уже и отправление знаешь.

— Ты утром сама просила писать заранее.

На самом деле я просила его писать сначала, если соберётся с кофе. Но он уже идёт по коридору и спорит с кем-то из игроков, что на парковке возле шлагбаума разворачиваться глупо. Говорит громко, будто он всегда знает наилучшее место для разворота. Я перевожу взгляд на стакан. Тот, что он принёс мне, больше его собственного. Зачем?

Хочу его догнать, спросить про Кима и взять у того обещанное интервью, когда координатор пододвигает к столу второй стул.

— Как прошёл эфир?

— Когда вы вопрос так задаёте, хочется лихорадочно вспоминать, где я ругалась.

— На бумаге у тебя всё хорошо. Как тебе самой?

Я снимаю второй наушник. Слышу через стену, как в зале двигают стулья.

— Когда работает звук с площадки, я успеваю рассказывать, что слышу. В конце на одной фразе сказала, что Грачёв видел Кима. Мне надо у него самого спросить.

— Спроси. Запись с первой половины сохрани отдельно, там хороший разбор был. А на финал сейчас двое рассматриваются. Ты и ещё один человек из студии.

Координатор поправляет на столе мой сложенный вдвое листок. Под ним я спрятала распечатку объявления о стажировке. Видно только последние строчки, где стоит срок.

— До финала три недели, — продолжает он. — Сможешь взять ещё один послематчевый блок целиком?

— Смогу. Можно посмотреть, по каким критериям будете выбирать?

Он показывает письмо в общем чате, которое я ещё не открыла. Пробный эфир, работа со звуком, точность, самостоятельность. В списке ниже моё имя. Я умею готовить записи и говорить перед людьми. И всё равно под столом носок моего сапога начинает стучать по полу так, что приходится поставить на него вторую ногу.

— До даты отбора никого не объявляем, — говорит координатор. — Ты сегодня хорошо сработала. Дальше посмотрим.

В расписании под письмом уже есть два свободных окна. Я мысленно убираю из одного смену в копицентре, тут же ставлю её на место и смотрю на другое. В воскресенье можно записать короткую пробу, если мне дадут забрать аппаратуру хотя бы до утра. Координатор видит, что я перестала листать, и показывает на край экрана.

— Туда пока ничего не вписывай. Выпуск должен бывать и в те дни, когда Шубина не может работать. Тебе полезно заранее попробовать, как одна вывезешь гостей и площадку.

— А у второго кандидата тоже будет такая проба?

— Будет. У него своя смена в студии. Я дам одинаковое время на подготовку.

Проверяю, что услышала правильно. Как ни странно, до этого я успела забыть, что у второго человека тоже может не быть оборудования или возможности спокойно записаться. Мы сидим ещё пару минут, сверяем порядок, потом координатор уносит свой лист с карандашными пометками. Я успеваю подумать, что самое сложное уже сделала: говорила вслух, когда на площадке произошло то, чего никто не ждал. Осталось убедиться, что смогу так же, когда никто не будет подсказывать в левое ухо.

Он уходит вниз, а я ещё с минуту сижу возле тёмного пульта. Потом фотографирую список и посылаю Шубиной. Она отвечает тремя словами: «Я тебе говорила». Никаких восклицательных знаков. Она вообще никогда их не ставит, даже когда присылает просьбу срочно прибежать в общежитие с ключом.

Я быстро укладываю наушники и кабель. Выключаю свет, закрываю дверь и у самой лестницы слышу Грачёва.

Он стоит у поручня спиной ко мне. Перед ним оператор сборной, который всё время сидел возле нашего стола. На экране телефона видна площадка, потом камера медленно поворачивается к рубке.

— Последние четыре минуты мне скинь, ладно? — говорит Грачёв. — С того места, где она про мой бросок начинает.

Я уже собираюсь окликнуть его. Тут снизу кто-то кричит, что шестой автобус стоит, двери открыты. Грачёв убирает телефон и идёт к раздевалке.

Оператор пропускает меня на лестнице. Прикладывает телефон к уху, зачем-то убавляет громкость.

Я слышу собственный смех.

Глава 7

На экране я говорю, что Грачёв выбрал бросок зря. Потом смеюсь.

Смотрю ещё раз. Грачёв на площадке стягивает ленту с запястья, мой голос чуть тише музыки. «Зря команда оставила себе такой бросок». И сразу мой смех, громкий, с коротким всхлипом на вдохе. Пятнадцать секунд. Проверяю, не выключен ли звук на моём телефоне. Стоит включить, и узнаю, сколько человек уже успели это переслать. Оставляю как есть.

bannerbanner