
Полная версия:
Мажор, я не твоя фанатка!

Катарина Мэйн
Мажор, я не твоя фанатка!
Глава 1
Последний автобус уходит в девять сорок. В 21:31 я стою у мужской раздевалки и держу микрофон, который надо вернуть до девяти тридцати пяти.
За дверью кто-то орёт, что у него украли носок. По голосу — тот самый человек, ради которого я здесь торчу. Прекрасно. Пусть берёт чужой, только бы вышел.
Я ещё раз сверяюсь с сообщением. «После матча, минута, у раздевалки». Договорились. Дверь открывается. Я включаю диктофон и поднимаю микрофон.
— О, уже ждёшь?
Из раздевалки выходит капитан. Полотенце на плече, волосы ещё мокрые. Девушка у стены тут же протягивает ему телефон. Он привычно наклоняется к ней, улыбается в камеру и косится на мой микрофон.
— Две минуты дам. Уговорила.
— Позови Дёмина, пожалуйста. Скажи, я всё ещё здесь.
Он выпрямляется. Девушка с телефоном успевает сделать ещё один кадр.
— Ты ради него после сирены осталась?
— Он обещал ответить на один вопрос.
— И какой же?
У капитана за спиной наконец появляется Дёмин. На одной ноге кроссовок, на другой шлёпанец. Он видит меня и виновато втягивает голову в плечи.
— Можно ты чуть подвинешься? — говорю я капитану. — Вот сюда, к стене. Спасибо.
Дёмин ставит сумку на пол. Я подношу микрофон к Дёмину и спрашиваю, почему он отдал передачу капитану в угол, хотя под кольцом оставался свободный игрок.
— А ты заметила, что я в угол вообще не смотрел?
— Заметила. Поэтому и жду тебя восемь минут.
Он смеётся и начинает рассказывать. На полуслове капитан открывает рот. Я поднимаю палец. Вот сейчас, пожалуйста, ни звука. У меня наконец получился ответ, за которым я сюда пришла.
— Я думал, Ким шагнёт назад, — говорит Дёмин. — А он остался под щитом, там уже двое на него бежали. Кричать поздно. Я слышал, как Мирон хлопнул. Ну и бросил ему.
— Сколько оставалось?
— Три секунды. Четыре, может быть. У меня самого секунды кончились, пока он ловил мяч и проверял, где у него ноги.
— Чтобы три очка дали, — всё-таки вставляет капитан.
Дёмин поворачивается к нему.
— Вот рассказывай это тому, кто уже успел мысленно попрощаться с игрой.
Я останавливаю запись. На экране две минуты четырнадцать секунд. Если бы Дёмин рассказал всё это ещё на площадке, я бы успела дослушать и про носок.
— А я там в какую минуту появляюсь? — спрашивает капитан.
Он всё ещё у стены. Рядом с ним уже трое парней, и Дёмин, пока завязывает шнурок, поглядывает то на него, то на меня.
— Ты там на первой секунде. Я буду вырезать.
Дёмин фыркает и роняет шнурок. У капитана чуть приподнимается одна бровь.
— И что останется?
— Передача.
Я сворачиваю провод, чтобы он не тащился за мной по полу, и на бегу спрашиваю Дёмина, как у него в заявке написана фамилия: через «ё» или через «е». В заявке на сайте «Демин», а на табличке над скамейкой написано «Дёмин».
— Через «ё»! — кричит он мне вслед.
Поворачиваю за угол и только там соображаю, что микрофон я уже свернула, а человека отпустить забыла.
— Спасибо! — кричу обратно.
— Это тоже мне? — доносится голос капитана.
Я бегу дальше. В открытом зале уборщик тянет по паркету швабру шире моего письменного стола. Там, где минут пятнадцать назад весь ряд топал ногами, валяется фантик. На табло ещё горят 71:70. Я на секунду замедляюсь возле угла площадки. Если смотреть отсюда, видно, как мало места у Ратникова между боковой линией и дугой. Я с верхнего ряда решила, что он выбрал точку заранее. Дёмин говорит, что тот сперва проверил, куда поставил ноги. Надо будет пересмотреть.
В рубке уже выключен верхний свет. Работает только лампа над столом, и Шубина сидит под ней в куртке, застёгнутой до подбородка. У её ног две сумки. Моя опрокинулась, из кармана высунулся пакет с тремя яблоками.
— Девять тридцать четыре, — объявляет она, когда я кладу микрофон перед ней. — Подпись ставь сама. Я тебе уже однажды нарисовала такую, что лаборант спросил, давно ли ты сменила руку.
Я расписываюсь, забираю карту памяти, заталкиваю яблоки в карман и наконец надеваю пальто. Шубина смотрит, как я промахиваюсь мимо рукава.
— Он хоть ответил?
— Ответил. Завтра утром послушаешь? Я сама вырежу паузы, мне только скажи, понятно ли, куда он бросил.
— Если мы догоним автобус. У меня пальцы к ножкам стула примерзают.
— Ты в прошлый раз говорила, что напишешь про Дёмина, — вспоминает она. — Если их капитан сюда сам пришёл, почему его не взяла?
Убираю сумку с прохода. В рубке ещё пахнет тёплой пылью от пульта. В июне здесь было так жарко, что мы клеили на стекло распечатки объявлений, потому что с улицы в шесть било солнце. Тогда я первый раз сделала короткое интервью на пробу. Мне дали человека, который выиграл матч, и попросили спросить, что он чувствует. Я спросила. Он сказал: «Радость». Мы потеряли на этом целых две минуты, потому что остальные четыре ответа звучали примерно так же.
— Мне нужен был тот, кто отдал передачу, — говорю я. — Про бросок у нас завтра трое и без меня расскажут.
Шубина натягивает капюшон, оставляет торчать у щеки одну прядь и оглядывает пустой стол.
— С Дёминым у тебя сколько получилось?
— Две минуты с хвостом.
— А Ратникову сколько обещала?
— Нисколько.
У неё на лице появляется то самое выражение, с которым она обычно сначала молчит, потом делает всё ровно наоборот. Поднимает мою вторую сумку, закидывает себе на плечо.
— Тогда завтра сама ему объясни, если придумает тебя найти.
Хорошо бы сначала успеть до остановки. В рубке ещё висят часы, которые мы просили снять в начале семестра. На них двенадцать без десяти. По ним всегда можно решить, что вечер вообще впереди.
Она гасит лампу. Я дёргаю дверь, и ручка выскальзывает из ладони. Дверь придерживает кто-то с другой стороны.
Ратников. Уже в куртке, с сумкой через плечо. Смотрит сперва на Шубину, потом на меня.
— Кленова?
Я замираю на полушаге. Он уже успел узнать, как меня зовут? Потом замечаю в его руке пластиковый прямоугольник. Мой пропуск с фотографией, где я моргаю, и надписью «Анфиса Кленова».
— На полу у раздевалки лежал, — говорит он.
— Ох. Спасибо.
Берусь за шнурок. Он отпускает его, и я сразу завязываю на сумке узлом. Второй пропуск в этом месяце я заказывать не хочу. В копицентре десять раз перепечатала себе фотографию, пока у неё не исчез зелёный отлив.
— Можешь теперь две минуты потратить на меня, — говорит Ратников.
Из-за его плеча Шубина показывает мне телефон. Девять тридцать семь.
— Могу потратить сорок секунд. Идёшь к выходу?
Он смотрит на меня так, будто я предложила ему выйти на площадку в одном шлёпанце. Рядом с наружной дверью кто-то сигналит коротко, два раза. Ратников достаёт ключи, нажимает кнопку, и за стеклом вспыхивают фары.
Шубина уже выскочила наружу. Я бегу за ней.
В автобус мы вваливаемся через переднюю дверь по очереди, запыхавшиеся, с красными от ветра носами. Шубина падает на боковое сиденье и сразу достаёт из моего кармана яблоко.
— Это возмещение, — говорит она. — Из-за тебя я даже попросить Ратникова подвезти нас не успела.
— И куда бы он нас повёз?
— Меня куда угодно, я бы поинтересовалась, когда сядем. Ты его машину видела?
Из темноты за окном вытягиваются два прямоугольника света. Проезжаем спорткорпус. Шубина оборачивается в ту сторону, где стояла машина, а я пристраиваю сумку между колен и включаю запись. В наушнике слышны хлопок двери и «О, уже ждёшь?».
Обрезаю начало.
В общежитии я успеваю поставить чайник, пока старый ноутбук соображает, что теперь он должен открывать звуковые файлы. Шубина прикалывает над столом наш график смен канцелярской кнопкой. Внизу уже приписана сумма за комнату. Я смотрю на неё, потом на объявление городской спортивной редакции, открытое в соседней вкладке. Стажировка оплачивается. Два слова напечатаны там самым мелким шрифтом, а я их выучила раньше названия редакции.
К заявке нужен полный эфир. Через два месяца у студии освобождается одно место у микрофона на финале. Сегодняшняя запись — первый шанс показать, что я смогу провести его сама.
— Сейчас будет «куда он бросил», — предупреждаю Шубину и включаю Дёмина через колонки.
Она разгрызает последнее яблоко и поднимает ладонь.
— Подожди. До броска у вас там народ чего смеётся?
Я мотаю запись назад. Прослушиваю. На самом деле одной фразы Дёмина хватает. Ратников, пока я на него шикала, отступил к стене. На записи хорошо слышно, как он всё-таки вставляет про три очка. А потом смеётся вместе со всеми, когда Дёмин признаётся, что мысленно проиграл игру.
Мы сохраняем отрывок. Пытаюсь угадать, успею ли помыть голову до отбоя горячей воды, когда в учебном чате появляется сообщение координатора.
«Кленова, завтра в 16:10 рубка. Первый разбор в паре. Гость — Мирон Ратников».
Следом в том же чате появляется ответ от номера, которого нет у меня в контактах.
«Сорок секунд забронировал. На этот раз жди меня».
Глава 2
На четвёртом курсе журналистики нам объясняют, что гость в студии должен чувствовать себя желанным. Мне двадцать один, и я впервые понимаю, что это значит: один из двух наших стульев надо срочно убрать. Я второй раз протираю единственный наш исправный стул и надеюсь, что Ратников догадается, на какой сесть. На соседнем болтается ножка. Когда у неё окончательно слетит гайка, кого-нибудь из наших гостей мы действительно примем с распростёртыми руками.
— Ты гайку искала? — спрашивает Шубина из-за пульта.
Показывает на стол. Гайка лежит в крышке от бутылки рядом с тремя винтами, которые пока никто не опознал.
— После записи.
— Он уже идёт.
По лестнице кто-то поднимается, наступая через ступеньку. Мимо проносится лаборант с коробкой бумаги, за ним девушка с бейджем пресс-центра. Она заглядывает в рубку, спрашивает, пришёл ли капитан. Я отвечаю, что жду его, и вписываю в карточку гостя данные из заявки: двадцать два года, четвёртый курс, управление спортом.
— Вот и дождалась.
Ратников появляется за её плечом. Чёрная толстовка на нём ещё сухая после улицы, в руке телефон. Девушка отступает, чтобы дать ему пройти, и просит заглянуть потом на третий этаж. Им нужна фотография для афиши.
— Старую возьмите. Там я такой же красивый.
Девушка смеётся. У меня с пола укатывается крышка с гайкой, и я прижимаю её ботинком.
Ратников подхватывает спинку придвинутого к столу стула. Отлично. Целый выбрал.
— Ты про бросок серьёзно сказала?
— Привет, — отвечаю я.
— Привет. Ты про бросок серьёзно сказала?
Он кладёт телефон на стол экраном вверх. На нём открыт наш вчерашний фрагмент. Я сделала к нему короткое вступление про удачный бросок из угла. В общей сложности там секунд двадцать моего голоса. Он ткнул ровно в одно слово.
— Серьёзно. Мяч залетел, вы выиграли.
— А если бы я с середины площадки его закинул?
— Середина площадки у нас в заголовок длиннее влезает.
Шубина опускает голову над пультом. Вижу, как у неё дёргаются плечи. Ратников держит палец у телефона и улыбается только уголком рта.
— Приходи как-нибудь поиграть. Середину площадки тебе освобожу.
— Я в броске попадаю только в настольную корзину. Если промахнусь и там, придётся вставать за бумажкой.
Он всё-таки смеётся. Я успеваю подвинуть к нему наушники.
Координатор дал нам задание записать разбор одного эпизода. Семь минут подряд. С оговоркой, что нам обоим придётся выслушать запись в конце, если будем перебивать друг друга. Я сомневалась, что Ратников прочитал вторую строчку. Судя по тому, как он цепляется за моё вчерашнее слово, он выучил даже подпись под файлом.
Пока Шубина проверяет, в какое ухо мне подать голос гостя, Мирон заглядывает в список вопросов. Я закрываю лист ладонью.
— Так будет честнее.
— Там хоть сколько страшных?
— Один. Остальные ты уже прочитал вверх ногами, пока я за гайкой ходила.
— Повезло тебе, что я умею только вниз головой.
Он говорит это в микрофон, хотя запись ещё не идёт. Из моих наушников его голос вдруг оказывается совсем близко, ближе, чем он сидит на самом деле. Снимаю один наушник и двигаю стойку. Мирон перестаёт щёлкать ручкой.
— Так я громкий?
— Ручка громкая. Положи её на стол.
Он кладёт, но тут же тянется за листом.
— Подождать можешь?
Мирон отпускает край. Усмехается. Я пересматриваю вопросы, и на этот раз в наушниках слышно, как он ровно дышит. Кажется, первая за день минута, когда ему никто не отвечает, не показывает экран и не просит оказаться в каком-нибудь другом месте. В коридоре девушка с пресс-центра ждёт у стены. Через стекло видно, что она успела открыть в телефоне камеру, потом свернула, потому что стоять ей ещё долго.
— Если тебя ждут, можем сделать коротко, — говорю я.
— Они меня до конца пары всё равно не уведут. У меня была возможность сказать «нет», когда координатор прислал время.
— Ты сказал «сорок секунд».
— Будь моя воля, я бы тебе вечером даже автобус придержал.
— В прошлый раз я успела. Можем обойтись без героизма.
Он отворачивается к стеклу и смеётся. Шубина машет мне через пульт: уровень готов. Я поднимаю лист. На обороте карандашом записано всё, что видела с трибуны, а сверху красным выделена передача. Вот от неё и пойдём.
Мы начинаем с последнего владения. Он говорит, что выход в угол был предусмотрен. Я ставлю запись игры и останавливаю на том месте, где Ким остаётся под кольцом.
— Смотри, у тебя защитник вот здесь. Если Дёмин отдаёт передачу сразу, защитник перехватывает.
Ратников наклоняется к экрану. От него пахнет дождём. На плече толстовки я всё-таки замечаю две тёмные точки.
— Потому что он должен был пойти через Кима, — говорит он. — Ким принимает и сразу возвращает наружу. Защитник туда разворачивается, у меня шаг есть.
— А когда Кима закрывают двое?
— Я хлопаю. Дёмин слышит.
— И на кого бы ты сыграл, если бы защитник остался с тобой?
Он мотает видео назад. Большой палец на экране перекрывает половину площадки. Я не выдерживаю и подаю ему карандаш.
Ратников рисует на обороте расписания дугу, делает три пометки, четвёртую стирает ладонью, хотя карандаш об ладонь не стирается.
— Тут угол, — говорит он. — Смотри. Кто слева от меня?
Я подвигаюсь и вижу на записи Кима под щитом. Он уже выставил локти, готов поймать отскок.
— Всё равно Ким.
— Вот. Скажи мне, что я хитро придумал.
— Пока вижу, что у вас Ким дважды мог взять мяч. Сколько раз за игру вы дали ему бросить?
Ратников сдвигает наушник. Из зала внизу слышно, как включают музыку для разминки. Шубина держит ладонь возле регулятора и ждёт, буду ли я добивать паузу. Я молчу. Вчера он сам решил, что ему положены две минуты. Сейчас вдруг берёт карандаш и отмечает на схеме место, где на первой четверти Ким бежал один.
— Дважды, — говорит он. — И оба после подбора.
— А мог сколько?
Он опускает карандаш на листок.
— На следующей тренировке посмотришь.
— Она закрытая.
— Последние двадцать минут. С тренером поговорю, он нормально относится к вашей студии. Сама услышишь, как мы решаем, кто бросает.
Я нажимаю остановку. Смотрю на Шубину. Та показывает семь пальцев, хотя на таймере шесть минут пятьдесят восемь. Надо же. Ни разу не пришлось просить Ратникова повторить ответ целиком. Только начало оказалось таким громким, что в наушниках до сих пор гудит.
— Ещё раз про удачный скажешь? — спрашивает он, снимая наушники.
— Про тот бросок? Конечно. У тебя есть план, а у мяча стук об дужку был такой, что я до сих пор его слышу.
Он уже тянется за телефоном, но замирает и смотрит на меня.
— Ты всегда оставляешь за собой последнее слово?
Я показываю на пульт.
— Хочешь, запишем ещё одно?
На этот раз он первым убирает телефон в карман.
Пока мы сворачиваем кабели, дверь приоткрывается. Та самая девушка с афишей просовывает голову и просит Мирона спуститься, раз он всё равно здесь. Он кладёт ладонь на стол, подтягивает к себе лист с площадкой и спрашивает у меня, куда прислать время. Я показываю на номер в учебном чате.
— Туда. Мне после шести надо уйти в копицентр, так что отправь пораньше.
Он кивает. Девушка терпеливо держит дверь, парень за ней придерживает ей локтем тяжёлую папку. Мирон встаёт, проталкивает стул обратно под стол. Проходит мимо девушки первым. На лестнице тут же начинается разговор про фотографии. У него там всё понятно: его ждали, теперь идут за ним.
Шубина снимает один наушник.
— Анфис, — говорит она. — Он схему забрал.
Смотрю на пустой стол. Отлично. Мне же её потом прикладывать к заданию.
Телефон загорается, прежде чем я успеваю написать. Фотография листа. На месте, где я спросила, сколько раз бросал Ким, обведён угол. Под фотографией два сообщения.
«Тренер согласен. Четверг, 17:20».
И следом: «Сядешь там, где видишь всех. Посмотрим, кто первым захочет отвести глаза».
Глава 3
В спорткорпусе гудит старый холодильник с водой. Каждые полминуты он выключается, и в этот промежуток хорошо слышно, как за стеной бьют мячи. Я сижу на нижней ступеньке, заряжаю диктофон от розетки под подоконником и пытаюсь пристроить на коленях блокнот. Если сдвинуться на пять сантиметров, провод вывалится.
Напротив свободны два стула. На одном оставлена сумка с блестящим брелоком, на втором лежит сложенная ветровка. Девушка, которую я видела у раздевалки, придерживает её рукой, пока подруга пытается примоститься на краешек.
— Это Мирону.
Подруга встаёт так быстро, будто уже успела его придавить. Я на всякий случай осматриваю свою ступеньку. За ней пока никого не числится.
Ратников выходит из зала в белой тренировочной майке. За ним два игрока, один на ходу обматывает запястье белой лентой. Мирон спрашивает, где тренер, забирает бутылку из холодильника, и ему тут же протягивают ветровку.
— Я положила, чтобы никто не занял, — сообщает девушка.
— Спасибо. Сейчас приду.
Он берёт ветровку и перекидывает через подоконник. Свободный стул тут же занимает парень с лентой. Мирон ставит бутылку рядом со мной на ступеньку.
— Ты почему на полу?
— Потому что у тебя розеток под стульями нет.
Он оглядывает свой стул, потом смотрит на тянущийся к диктофону провод.
— Длинный удлинитель мог бы принести.
— Мог бы. Диктофон уже зарядился.
Я вынимаю вилку. Он подаёт мне мой блокнот раньше, чем я успеваю за ним потянуться. Хорошо, что подал закрытым. На верхней странице я набросала вопросы. Рядом с одним нарисовалась жирная клякса, потому что я три раза пыталась сформулировать, почему на последних секундах все ждут его решения.
— Можно фотку? — спрашивает девушка с брелоком.
Ратников чуть поворачивает голову к ней.
— После тренировки. Я в зал.
Она отходит от двери. Зато парень со стула поднимается и идёт за ним. Ему и приглашения не понадобилось.
Внутри тренер складывает на скамейку жилеты, разделяет игроков на две пятёрки и ставит часы на восемь секунд. Я сажусь в верхнем углу трибуны, откуда видны обе боковые линии. Запись самого упражнения тренер попросил не включать, зато разрешил после спросить игроков, что они отрабатывали. Диктофон лежит в кармане. Рядом на сиденье лежит растянутая резинка для волос, её уже трижды сдувало сквозняком, и я прижала её блокнотом.
По первому свистку всё идёт хорошо. Дёмин ведёт мяч, Ратников перекрывает ему дорогу к кольцу, Ким перебегает на открытое место. Дёмин ищет передачу. Восемь секунд заканчиваются, пока он ещё держит мяч. На трибуне было бы полно крика. Сейчас слышно, как у Кима подошва скребёт по паркету, когда он разворачивается.
— Ким бросает последний, — говорит тренер. — Мирон, вставай с ним. Ты понимаешь, откуда ему удобнее?
Мирон берёт мяч у Дёмина. Ким ждёт у дуги и переступает с ноги на ногу. Ему девятнадцать, он недавно перевёлся к нам с другого факультета и на первой игре всё время искал глазами скамейку, куда поставить сумку. Когда берёт мяч, становится на секунду серьёзнее даже тренера.
Ратников показывает ему точку у боковой линии.
— Отойди на полшага. Когда он к тебе пойдёт, уведи его вправо. Я тебя там вижу.
Снова идут восемь секунд. Ким рвётся вперёд слишком рано. Защитник уже рядом, и передача уходит ему в руки. Кто-то со скамейки громко вздыхает.
— Ещё, — говорит Ратников.
Тренер смотрит на часы.
— У вас десять минут до конца.
— Эта займёт восемь секунд, — отвечает Мирон. — Ким, сюда.
Он зовёт его пальцем, становится между ним и защитником, показывает плечом, когда начинать движение. Без мяча. Скорость почти пешеходная. Я успеваю увидеть, как Ким повторяет первый шаг и уводит взгляд совсем в другую сторону. На этот раз защитник верит, идёт за взглядом, а Ким открывается. Ловит. Резко поднимает руки. Мяч бьётся об переднюю дужку и отскакивает обратно.
— Можно было отдать мне, — говорит парень с обмотанным запястьем.
Мирон ловит отскок и прижимает мяч к боку.
— Он вышел туда, куда я сказал. У следующего щита встанешь за него, попробуем вместе.
Парень поднимает ладони, но встаёт. Мирон ждёт, пока Ким сам попросит мяч. Тут я замечаю, что моё последнее предположение в блокноте уже никуда не годится. На игре Ратников привык заканчивать атаки. Здесь у него в руках мяч, который он спокойно отдаёт обратно тому, кто дважды ошибся.
До попадания они повторяют ещё несколько раз. В какой-то момент Дёмин сходится с Кимом так близко, что оба бегут к одной отметке. Сталкиваются плечами, останавливаются и смотрят на Мирона. Мирон не свистит тренеру. Сначала расставляет обоих там, где они были секунду назад, и спрашивает, кто кого видел. Ким кивает на Дёмина. Тот вроде бы тоже видел, но решил, что Ким сейчас свернёт к щиту.
— Скажите друг другу, — говорит Мирон. — Я у вас посередине всем мешаю.
И вправду отходит. Ким показывает ногой, где должен пройти, Дёмин повторяет. С трибуны вижу, что встают они ровно туда, куда сначала показал Мирон. Только теперь Дёмин чуть ждёт, пока Ким уводит защитника, и между ними хватает места для мяча. Я могла бы сразу спросить тренера, как вообще учат так двигаться. Только вижу, что он тоже молчит. Сидит на краю скамейки и вертит часы за шнурок, пока ребята не скажут, что готовы.
Достаю блокнот. Рядом с вопросом про последнюю атаку приписываю: «Кого ты видишь?» Дома потом разберусь, к кому этот вопрос. Сейчас он одинаково годится всем троим.
Наконец Ким попадает. Тренер коротко свистит. Дёмин подносит кулак к плечу Кима, Ким стукает по нему своим. Ратников уже идёт к корзине за следующим мячом, а потом оборачивается и добавляет:
— Завтра сделаешь так с первой.
Ким улыбается, утирая подбородок краем майки. Похоже, улыбка у него вообще появляется отдельно от остального лица, когда он успевает забыть, что на него смотрят.
Спускаюсь с трибуны. Тренер у нижней ступеньки собирает мячи в сетку и спрашивает, что из сегодняшнего пойдёт в эфир. Объясняю, что в эфир пойдёт только разговор, если игроки согласятся, с площадки ничего не писала. Он благодарит и уходит с сеткой к кладовке.
Ратников берёт со скамейки куртку, натягивает её поверх майки и идёт ко мне. Из кармана торчит упаковка пластырей.
— Ну что, смотришь?
— Тренировка закончилась.
— Так я и спрашиваю, осталось тебе что записывать?
Изначально у меня был вопрос: «Ты вообще доверяешь другим последние секунды?» Он бы, наверное, ответил «да» и дальше перечислил результаты игр. Я переворачиваю страницу.
— Осталось. Почему, когда Ким промахнулся, ты сказал, что это твоя передача?
Ратников придерживает молнию куртки. На другой стороне площадки Ким помогает тренеру закатывать корзину и тихо насвистывает. Мирон наблюдает за ним пару секунд.
— Потому что он поверил мне и вышел туда, куда я показал.
— И всё?
— Всё. Если бы я кинул криво, ты бы его тоже стала спрашивать, зачем он там стоял?
Я смотрю на написанное. Зачёркиваю вопрос и переписываю с другой стороны листка, чтобы завтра с утра ничего не пришлось расшифровывать.
— А куда ты это хочешь? — спрашивает Ратников.
— В заявку на эфир. Если тренер и Ким согласятся, расскажу про вашу комбинацию.
Он перегибается через моё плечо и пытается прочитать, что я пишу. Я сдвигаю блокнот.
— Читать будешь, когда покажу.
— Я пока только хотел понять, как ты пишешь «Ратников».
— Крупными буквами. У нас на афише других нет.
Он хмыкает. В этот момент ему звонят. Он смотрит на экран и гасит вызов. Я убираю блокнот, жду, что сейчас он побежит к выходу, где девушки уже перебрались поближе к раздевалке. У него, видимо, на этот вечер другой план.

