GORD ПОРОГ

— Семён уже заметил.

— Семён наблюдает. Система рассчитывает. Это разные угрозы.

— Отлично. Как раз выбирал, чего бояться первым.

Лика подвинула ко мне тетрадь.

— Вопрос не в страхе. Если запись верна, твои решения уже входят в расчёт 2035 года. Поездка к этим координатам может оказаться тем шагом, которого от тебя ждут.

— А если останусь здесь?

— Тоже.

— Вот и свобода выбора. Сиди дома или иди в ловушку — оба варианта посчитаны.

Передо мной оставался круг с цифрами: девяносто восемь и два. В отчёте это выглядело бы аккуратно. В жизни справа помещались имена, страх и второй крик, которого не было ни в одном документе.

— Я помню роддом, — сказал я. — Не весь. Один крик.

Лика не перебила.

— Сначала мой. Потом второй. Рядом был ещё ребёнок. В документах его нет, мать никогда о нём не говорила. Я долго думал, что придумал это. Теперь в тетради есть две одинаковые кривые. Они начинаются в одной точке.

— Это не доказательство брата.

— Я и не спорю.

— И не доказательство, что Леви связан с ним.

— Тоже знаю.

— Тогда что ты хочешь найти в Женеве?

— Место, где хоть кто-нибудь перестанет решать за меня, что считать воспоминанием.

Она смотрела внимательно и без жалости; за последнее я был особенно благодарен.

— Тогда ищи не ответ, — сказала она. — Ищи факты, которые можно проверить.

— Тогда начнём с его папок.

Несколько секунд она молчала. Потом сняла платок, аккуратно сложила его на спинке стула и поставила рюмку вверх дном.

— У нас два часа, — сказала Лика. — К утру Семён перекроет аэропорты и вокзалы. Нужна машина, наличные и маршрут без камер.

— То есть ты всё-таки едешь?

— В тетради трижды написано моё имя. Я не отпущу тебя одного.

— Ясно. Глупый вопрос.

Она вышла собирать вещи.

Я остался на кухне. На столе остывал дрянной кофе. Рядом стояла пустая рюмка. Я убрал её в шкаф — ни одна бабушка не любила, когда посуда оставалась на столе.

На последней странице тетради было четыре слова. Их я Лике не показал.

НЕ ДАЙ МНЕ СТАТЬ ЛЕВИ.

Почерк был мой.

ГЛАВА 9. ЧУЖИЕ ЛИЦА

В четыре утра кухня выглядела честнее нас.

На столе лежали тетрадь, распечатка с фамилией Талла, два пустых стакана и карта дорог до белорусской границы. Мы собирались в Женеву, не имея машины, нормальных документов и хотя бы одного человека, которому можно позвонить.

План отличный. Надёжный.

Спасало одно. У неё было сразу два паспорта. Каннингем умела исчезать и появляться там, где нужно. Моя польская виза действует ещё одиннадцать дней. Оставаться было нельзя. Нужно покинуть город.

Я сидел у окна и отмечал камеры возле вокзалов. Лика достала из сумки, с которой пришла, фотоальбом и положила его поверх карты.

— Это сейчас зачем?

— Посмотри.

На снимке бабушка стояла у речного трамвая. Год был подписан сзади: 1968. Волосы у неё торчали коротким красным облаком. Платье в горох, туфли, сигарета.

— Я помнила её совсем другой. Она всегда говорила, что в молодости была красивой.

— Она очень примечательная, совсем как ты.

Лика вздохнула:

— Вот от этого всё и становится хуже.

Я перевернул фотографию ещё раз. Бабушкин почерк на обороте был молодой — широкие буквы, длинный хвост у цифры восемь. Позже она писала мельче, экономила место на записках и всегда прижимала бумагу левой рукой, чтобы не дрожала. На снимке ничего этого ещё не существовало. Человек умещался в одном хорошем платье, сигарете и уверенности, что фотограф запомнит его именно таким.

Менять лицо перед бегством оказалось неприятнее, чем я ожидал. Не из-за волос. Я слишком долго доказывал себе, что память врёт, а теперь добровольно собирался помочь чужой памяти ошибиться. Семён искал банковского сотрудника с моей фотографией; через час из квартиры выйдет человек в очках и чужой куртке. Останется решить, кто из нас настоящий и имеет ли это практическое значение.

Лика кивнула на наши фотографии в досье Семёна.

— Поэтому нам нужны другие лица.

В ванной нашлись ножницы, машинка с одним живым аккумулятором и коробка краски «Тёмный каштан». На упаковке улыбалась женщина, которая явно никогда этой краской не пользовалась. Срок годности закончился два года назад.

— Волосы не выпадут? — спросил я.

— Узнаем через двадцать минут.

— Успокоила.

Лика села на табурет и накинула на плечи старое полотенце.

— Короче, — сказала она. — Уши оставить.

— Постараюсь.

Я умел считать кредитные риски, заполнять отчёты и объяснять человеку, почему банк заберёт его квартиру. Стрижка в этот список не входила.

Ножницы зажевали первую прядь.

— Поздно передумывать, — сказал я.

— Я и не начинала.

Через десять минут на полу лежала половина её прежней причёски. Я подровнял затылок машинкой, насколько смог. Лика проверила результат двумя зеркалами.

— Сойдёт.

— Высшая оценка.

Она натянула перчатки и смешала краску; когда запах аммиака добрался до коридора, я открыл форточку.

— Теперь ты, — сказала Лика.

Машинку она держала увереннее: прошла виски и затылок, сняла длину сверху, не оставив времени на обсуждение.

— Готово.

В зеркале был человек, которого могли выпустить из отделения под подписку. Я достал из ящика в прихожей старые компьютерные очки Лики, с умным видом примерил.

— Лучше?

— Намного хуже.

— Значит, работает.

Краска дала цвет темнее, чем на коробке. Лика вымыла голову, вытерла раковину, собрала волосы и использованные перчатки в отдельный пакет. По фотографии из досье её теперь узнали бы не сразу. Этого хватало.

Я сменил рубашку на старый свитер, сверху надел кожаную куртку, которую Лика вытащила из глубины шкафа. Она выбрала тёмную парку и шапку, которая закрывала стрижку. Паспорта разложили по разным карманам. Телефоны выключили, аккумуляторы вынули. Сим-карты я разрезал ножницами над раковиной.

— Мать будет звонить, — сказал я.

— Ответишь — вас свяжут по вышке.

— Уже понял.

Я стряхнул обрезки сим-карт в пакет и завязал его.

Потом всё-таки снял кухонную трубку. Скажу: командировка, несколько дней буду без связи. Начал набирать. Перед последней цифрой остановился. Мать спросит, куда отправляют. Надолго ли. Придётся врать дальше.

— Она поймёт по голосу, — сказала Лика из дверей. — Ты сам говорил, что от неё ничего не скрыть.

— Отличная поддержка.

— Я свою так обманывала. Не получилось.

Я положил трубку и ещё немного постоял возле телефона.

В сушилке осталась чашка, на стуле — Ликина рубашка. Возле зеркала лежала квитанция, которую она так и не оплатила. Я подумал, не убрать ли всё, и оставил как есть. Будто вечером вернёмся.

Лика обошла комнаты, проверила газ и краны, стёрла следы со стола. Я забрал тетрадь с распечаткой Талла и положил фотоальбом обратно в её сумку.

У двери задержались перед узким зеркалом. Шапка закрывала Ликину новую стрижку. Своё лицо в очках я ещё не привык видеть.

— Готова? — спросил я.

— Нет.

— Я тоже.

Мы вышли.

На Ленинградский вокзал мы не поехали. Добирались к Твери с пересадками: сначала метро, затем пригородный автобус, а последний участок — в старом микроавтобусе. Водитель запросил двойную цену. Я заплатил, и вопросов он больше не задавал.

Я записывал повороты и время. За окном дворы сменились торговыми центрами, потом пошли склады и пустыри. Иногда поднимал голову, чтобы посмотреть назад, но возвращался к тетради. Хоть потом буду знать, каким путём нас везли.

В пригородном автобусе Лика сначала сидела через проход. На остановке перебралась к двери, потом уступила место женщине с ребёнком. Остаток пути стояла вполоборота к салону и поглядывала в водительское зеркало. Я несколько раз посмотрел туда же — никого подозрительного не заметил.

— Тебя этому учили? — спросил я, когда автобус опустел.

— Следить за тем, кто входит? Да.

— Хорошая школа.

— На «Лавине» иначе нельзя. Ты ещё её не видел.

Я отвернулся к окну. Лавину-то я видел, только рассказывать об этом сейчас не хотелось.

Поезд догнали уже в Твери.

В вагоне пахло угольной пылью и варёными яйцами. Проводница сверила фотографии в паспортах, ещё раз посмотрела на мои очки и вернула документы.

Когда состав тронулся, я достал карту.

— Через Петербург дольше, — сказала Лика.

— Зато не по прямой.

— Ты всегда так планируешь?

— Обычно я планирую обед. Получается не лучше.

— Тогда объясни хотя бы этот план, — сказала Лика. — Почему Петербург?

— Потому что прямой путь в Женеву будут смотреть первым. В Петербурге переждём, проверим документы, найдём маршрут через Беларусь. Если Семён закроет международные рейсы, мы уже окажемся в стороне от списка пассажиров.

— А если он ждёт, что ты выберешь обходной путь?

— Тогда порадуется, что не зря получал зарплату.

Лика приподнялась на локте. В свете ночника её новое лицо казалось строже, хотя дело было не в волосах.

— Артём, я спрашиваю не о Семёне. Ты можешь остановиться. Вернуться домой, передать тетрадь и потребовать защиту. Это будет разумно.

— А ты вернёшься?

Она ответила не сразу.

— Нет.

— Значит, план остаётся плохим, но совместным.

— Совместный не значит правильный.

— Я работал в банке. Там это почти одно и то же.

Она легла на нижнюю полку и отвернулась к стене. Через несколько минут её дыхание выровнялось.

Я не спал. За окном шли чёрные леса, редкие станции и собственное отражение в стекле. Чужое лицо оказалось безопасным: от него ничего не требовалось.

ГЛАВА 10. ТРИ ДНЯ ТИШИНЫ

ЛИКА

В Петербург я въехала лицом к окну.

Ночь отступала медленно. Под низкими облаками лежал серый свет, в котором снег терял белизну и становился голубым. Между домами мелькнула вода. Потом дома расступились, и я увидела Неву. У самого берега крутило тонкие льдины.

Чайку снесло к мосту. Она развернулась над водой и почти зависла, работая крыльями против ветра. Я провожала её взглядом, пока поезд не унёс нас за дома.

Артём проснулся перед вокзалом. Сел, посмотрел на часы, проверил рюкзак.

— Приехали?

— Почти.

Он перевёл взгляд за окно.

— Чайки зимой. Я думал, они только у моря.

— Здесь море близко.

— Значит, не потерялись.

На платформе пришлось сразу натянуть шарф на нос. Ветер шёл с воды; пока я застёгивала куртку, пальцы озябли.

Артём поднял воротник.

— Где квартира?

— Петроградская сторона. Двадцать минут.

— Пешком?

— С пересадкой.

— Отличный город.

Сняли квартиру на верхнем этаже старого дома. Хозяин пересчитал деньги, отдал ключ и ушёл, не спросив, надолго ли мы приехали. Поднявшись по узкой лестнице, я первым делом подошла к окну на Большую Невку. Рамы рассохлись. В щель над подоконником проходил тонкий воздух и шевелил край занавески.

Артём первым делом проверил замок. Потом окно во двор, пожарную лестницу и розетки.

— Один выход, — сказал он. — Плохо.

Я открыла форточку. Над крышей прошла стая голубей, плотная и тёмная. На повороте птицы разом показали светлые животы, и стая на секунду исчезла в небе.

— Река рядом, — сказала я.

— Она дверь не откроет.

На этом осмотр закончился.

Двадцать седьмого декабря темнота пришла раньше, чем мы успели поесть. Пакет с хлебом, сыром и чаем, купленный у вокзала, так и остался у двери. Артём разложил на столе карту, тетрадь и распечатки. Я перебирала документы и увидела дату в его паспорте:

28.12.1989.

Он уже спал, когда в нижнем ящике комода я нашла жестяную коробку с нитками. В коробке лежали иглы, пуговицы, напёрсток и обрезки тесьмы. Синяя нить была самой крепкой. Серая подходила к ней по толщине. Золотистую пришлось вытянуть из старой бахромы.

Я села у окна. Внизу ветер гнал по тротуару сухой снег. В свете фонаря снежинки двигались почти горизонтально, задевали стекло и пропадали. На противоположной крыше сидела ворона. Она втянула голову в плечи и пережидала ночь вместе со мной.

Узлы получались неровными. Я распускала ряд и начинала заново. Потом ещё раз. Тоже мне, жена Одиссея. Работа была бессмысленная, медленная и поэтому полезная: пальцы заняты, мысли стоят в очереди.

Подарки требуют будущего. Человек берёт вещь, носит её, однажды находит в кармане или в ящике и вспоминает того, кто подарил. Последние годы я ничего не делала руками именно поэтому: слишком многие вещи пережили своих владельцев и остались лежать в коробках, ожидая людей, которые не вернутся. Нитки были безопаснее памяти. Их можно затянуть, проверить, распустить и начать снова, если рисунок ушёл в сторону.

Золотистую полосу я оставила одну. Она получилась тоньше остальных и дважды рвалась возле края, зато без неё браслет выглядел правильным и совершенно чужим. Пришлось связать концы изнутри. Узел остался заметен только тому, кто знает, где искать.

К трём часам получилась фенечка. Синяя, серая, с одной золотистой полосой. Концы я спрятала под узел и положила её возле паспорта.

Утром Артём открыл глаза, увидел меня на подоконнике и сразу посмотрел на дверь.

— Всё тихо, — сказала я.

— Доброе утро.

— Сегодня двадцать восьмое декабря.

— И?

— У тебя день рождения.

Он нахмурился, посчитал что-то про себя.

— Точно.

Я протянула фенечку.

— Нормального подарка здесь не найти.

— А это ненормальный?

— Самодельный.

Артём взял её двумя пальцами. Рассмотрел узор, потянул концы.

— Знаешь, я очень давно не получал подарки. М-м, крепкая.

— Дай руку.

Он протянул левое запястье. Я завязала два узла и проверила, чтобы нить не давила на кожу.

— Не жмёт?

— В самый раз.

— Тогда с днём рождения.

— Спасибо.

Он произнёс это без привычной насмешки, и я вдруг не знала, куда деть руки. Артём спас меня тем, что первым натянул рукав и сразу начал проверять, не цепляется ли нить за манжету. Подарок превратился в практическую задачу. С такими вещами он обращался лучше, чем с благодарностью.

Больше он ничего не сказал. Натянул свитер осторожно, придерживая подарок большим пальцем, чтобы рукав не зацепил золотистую нить.

После полудня облака разошлись. Мы вышли за продуктами и пошли дворами, избегая широких улиц. Петербург скрипел под ногами песком и солью. В водосточных трубах стоял лёд. С крыш свисали прозрачные наросты; внутри каждого медленно двигался пузырёк воздуха.

В Лопухинском саду на голых ветках прыгали воробьи. Они держались ближе к земле, подбирали семена из-под снега и разлетались при каждом резком звуке. Над рекой птиц было меньше. Там ветер не оставлял им спокойного места.

Я вышла к парапету. Воздух ударил в лицо, выжал влагу из глаз. На открытой воде свет лежал длинной медной полосой. Льдины входили в неё и на несколько секунд становились прозрачными по краям.

Артём остановился рядом. Солнце вышло из-за облака, низкое, зимнее. Я видела, что он уже несколько дней не сводит с меня глаз. Всматривается, разглядывает.

— У тебя волосы рыжие, — сказал он.

— Мы их красили.

— В комнате они тёмные. Здесь рыжие. Красиво.

Он поправил очки и снова посмотрел на реку.

— Ветер сильный.

— Это ты сейчас сменил тему?

— Именно.

Я убрала волосы под шапку. Улыбаться не стала.

Ветер всё равно заметил бы.

К вечеру Артём подключил ноутбук к открытой сети кафе на первом этаже. Старую страницу сообщений открыл через браузер. Мать написала ещё утром:

«Ты куда пропал? Почему не звонишь?»

Он набрал ответ:

«Мам, прости. Со мной всё нормально. Я не один».

Ответ пришёл почти сразу:

«Покажи».

Артём посмотрел на меня.

— Мать не верит.

— В то, что ты жив?

— Что я не один. Обычно… У меня не бывает времени побыть с кем-то рядом.

Он развернул ноутбук и посадил меня у пустой стены. В кадре остались только я, белая штукатурка и край спинки стула. Ни окна, ни реки, ни улицы.

— Можно? — спросил он.

Я кивнула.

Артём сделал снимок встроенной камерой, обрезал край стула и отправил.

Мать ответила:

«Ну ты и зараза. Сам хоть цел? Девушке привет. И чтобы ел нормально».

— Она всегда так пишет? — спросила я.

— Когда волнуется.

— Значит, не зря написала.

— Утомительно.

— Всё равно хорошо.

Он закрыл страницу и удалил снимок с ноутбука.

— А тебе кто-нибудь пишет? — спросил Артём.

— Некому.

— Совсем?

Я посмотрела на выключенный экран.

— У меня никого не осталось.

Он не стал расспрашивать.

— Можешь писать мне, — сказал он.

— Ты сидишь в двух метрах.

— Значит, отвечу быстро.

— Зараза.

Улыбка замерла на его лице.

— Это моё семейное прозвище.

Вечером мы работали с тетрадью. Артём выписывал даты и координаты без комментариев. Я проверяла расчёты, искала повторяющиеся интервалы. Между записями 2008 и 2035 годами обнаруживался сдвиг в одиннадцать минут, но только после упоминаний ядра ARK-01. Этого было мало для вывода и достаточно, чтобы не уснуть.

Второй день прошёл без новостей. Снег прекратился. Вороны спустились во двор и ходили между машинами, проверяя пакеты у мусорных баков. По утрам над рекой висел пар. К полудню его разрывал ветер, и на другой стороне проступали красные стены домов.

Артём почти не говорил. Ел, считал маршруты, иногда засыпал прямо над тетрадью. Фенечку не снял. Когда мыл руки, держал запястье выше воды.

На третье утро я проснулась одна.

Сначала услышала комнату: дребезжание рамы, трубу в стене, шаги этажом ниже. Потом увидела пустой стул. Куртки Артёма не было. Обуви у двери тоже.

Я проверила ванную и кухню. Вернулась к окну. Двор был пуст, только ветер двигал чёрный пакет вдоль ограды.

Ушёл… Совсем как он. Без слов… Пальцы сами нашли внутренний карман. Я удержала их там и досчитала до двадцати. Потом до сорока.

Замок щёлкнул на сорок шестом.

Артём вошёл с двумя стаканами кофе и бумажным пакетом. Увидел меня, остановился.

— Надо было оставить записку, — сказал он.

Я кивнула.

— Я выходил за завтраком.

— Вижу.

Он поставил всё на стол.

— Пирожки с вишней. Других не было.

— Подойдут.

Я взяла его за левое запястье. Под пальцами были нитки, узел и ровный пульс.

Артём не отдёрнул руку.

— Не потерял, — сказал он.

— Я проверяла не подарок.

— Я понял.

Я вжалась головой в его грудь.

— Не уходи так больше.

— Прости. Я не думал, что для тебя это так важно.

Он крепко обнял меня, прижимая к его широкой груди. Почему рядом с ним так спокойно?

Глубоко вдохнула.

— Я не уйду, — сказал он, поглаживая меня по голове.

Мы завтракали у окна. Кофе быстро остыл. Из пирога вытекало вишнёвое варенье. Артём подбирал его коркой с бумаги, пока я держала кружку обеими руками и смотрела в окно.

Так прошли три дня. В дверь никто не стучал, телефон молчал. Ночью я просыпалась и слушала, как Артём дышит рядом. Он больше не вскакивал. Утром я боялась спросить, что ему снилось.

К вечеру третьего дня с воды потянуло сильнее. Я прикрыла щель у рамы. За стеклом уже летели первые снежинки.

Артём сидел над картой. Провёл пальцем по маршруту, сложил лист и убрал его. Нить на запястье блеснула в свете лампы.

Я ждала, что он скажет, сколько нам ещё здесь оставаться.

ГЛАВА 11. МАРШРУТ БЕЗ ВОЗВРАТА

АРТЁМ

Я достал из кармана два билета.

— Лика, нам пора.

Лика сверилась с часами. За окном горели фонари, во дворе заметало следы.

— Сегодня?

— Отправление в восемнадцать двадцать шесть.

— Я думала, у нас осталось ещё пару дней.

— Осталось два часа.

— Ты купил билеты до того, как спросил меня?

— Если бы спросил, мы бы потеряли ночь.

— В Москве оставались аптечка, документы и зимние ботинки. Я собиралась забрать их утром.

— За квартирой могли следить. Я не хотел, чтобы ты возвращалась.

Лика взяла свой билет, прочла имя. Согнула его пополам, разгладила сгиб ногтем и убрала в карман.

— А спросить меня нельзя было? Я знаю, что там могли ждать. Это и моя квартира, и мои вещи.

— Я пытался сберечь время.

— Тогда сказал бы, сколько у нас его осталось. Я бы сама решила.

Я взял оба рюкзака. Лика позволила, но до вокзала отвечала только на вопросы о пересадках.

Разговор так и остался недоговорённым.

По пути сняли деньги, зашли за перевязкой и фонарём. Наличных не хватало. В ломбарде возле Сенной я снял золотую цепь; выйдя на улицу, Лика посмотрела мне на шею.

— Жалко?

— Жалко.

— Потом выкупим.

— Мы даже не знаем, когда вернёмся.

— Квитанцию всё равно сохрани.

Я спрятал деньги во внутренний карман. Фенечка на запястье зацепилась за молнию. Лика поправила золотистую нить и отпустила мою руку.

— Теперь не порвётся.

— Уверена?

— Я делала.

На Витебском вокзале пришлось обходить спящего на чемодане ребёнка. Его мать возилась с пакетами подарков. Проводница взяла наши паспорта, сверила билеты и велела проходить.

Поезд шёл до Бреста. Дальше начиналась импровизация.

Лика уложила рюкзак под нижнюю полку и села у окна.

— Сколько дней до Женевы?

— По расписанию — два.

— А у нас?

— Шесть. Если повезёт.

— Очень обнадёживает.

— Я стараюсь.

Состав дёрнулся. Петербург поплыл назад: жёлтые окна, промышленные заборы, чёрные каналы между сугробами. Потом город кончился. В стекле остались мы и редкие огни вдоль путей.

Ночью за станциями потянулись белорусские поля, перелески и деревни с одним фонарём на всю улицу.

Плацкарт пах дезинфекцией, курицей в фольге и табаком, который тянуло из тамбура. Напротив нас ехал пожилой мужчина в шерстяной безрукавке. Он сел в Орше, поставил под стол клетчатую сумку и долго устраивал на полке чёрную шапку.

— Куды путь держите? — спросил он.

— В Брест, — ответил я.

— Так и я до Барановичей. Значит, соседи.

Он представился Павлом Степановичем, бывшим путейцем, и сообщил, что едет к дочери встречать Новый год.

Павел Степанович достал свёрток в полотняной салфетке. Чёрный хлеб, сало, чеснок, два солёных огурца.

— Берите. У дороге голодным быть нельзя.

— Спасибо, мы ели, — сказала Лика.

— А я ж не спрашивал, ели вы чи не. Я кажу: берите.

Она посмотрела на меня.

— Спорить бесполезно, — сказал я.

— Во. Хлопец разумный.

Хлеб был плотный, чеснок тёртый, сало холодное. Я откусил и вспомнил поле, которого здесь не было.

Мне шестнадцать. Июль. Дед ведёт меня за деревню, туда, где дорога сначала проходит мимо старого кладбища, потом ныряет в лес. На нём белая кепка, резиновые сапоги до колен и папироса, прилипшая к нижней губе.

Утром я пытался развернуть телегу. Взялся за оглоблю, дёрнул и чуть не оставил поясницу во дворе.

Дед посмотрел, придавил тапком брошенные грабли.

— Пороха в тебе мало, сынку.

— Она тяжёлая.

— А шо ты хотев? Там триста кило. Треба спину иметь, а не гонор один.

Он взял оглоблю одной рукой и развернул телегу.

— Грабли бери. Покосимо — поглядишь, откуль сила берётся.

К обеду ноги у меня гудели. Мы дошли до дальнего поля, выгнали из леса упрямую корову и свалились на покрывало. Я попросил «Сникерс». Дед сказал, что всё предусмотрел.

В чёрном платке лежал бородинский хлеб, натёртый чесноком, и сало.

— Это не «Сникерс».

— Поверь, сынку. В моём детстве оно слаще было.

Тогда я не поверил. Сейчас жевал тот же хлеб в ночном поезде и понимал: дед знал, что говорил.

— Не нравится? — спросил Павел Степанович.

Я улыбнулся.

— Нравится. Навевает приятные воспоминания.

— То-то. Городские сперва нос воротят, а после крошки собирают.

Лика ела медленно. На последнем куске попросила Павла Степановича повторить слово «у дороге».

— Почему не «в дороге»?

— А якая разница? Дорога та же.

— Мне интересно, как речь сохраняет место.

— Речь ничего не сохраняет. Люди сохраняют. Пока говорят — оно и живое.

Он затянул салфетку узлом и убрал остатки в сумку.

В соседнем отсеке праздновали заранее. После одиннадцати двое мужчин пришли искать стаканы и увидели Лику.

— Девушка, а вы чего одна скучаете?

Я встал между ними и столом.

— Она не одна.

Тот, что был выше, качнулся вперёд. Я не двигался. Тело уже выбрало стойку, хотя я его не просил.

Павел Степанович высунулся из-за моей спины.

— Хлопцы, не туды пришли. Идите, пока праздник добрый.

— Дед, тебя не спросили.

— Так и я разрешения не брал.