GORD - ПОРОГ

Проводница появилась раньше, чем разговор успел испортиться. Мужчины ушли, пообещав вернуться. Не вернулись.

Павел Степанович посмотрел на меня и хмыкнул.

— Гляди який. Молчит, а всё сказал.

— Он умеет, — сказала Лика.

— Не умею.

— Вот и договорились.

Перед Барановичами старик надел шапку, пожал мне руку и Лике кивнул отдельно.

— Шоб дорога вывела. И не спешите там, где не знаете броду.

— Спасибо за хлеб, — сказала Лика.

— Хлеб вернёте другому. Мне не треба.

Новый год мы встретили перед Брестом. В соседнем купе звякнули стаканы, а пограничник сравнивал моё лицо с фотографией так долго, будто человек помещался на одной странице: фамилия, дата рождения, номер.

Его пальцы напомнили прадеда Адама. Он ослеп и узнавал лица ладонями; на запястье у него были выбиты цифры 06724. В детстве я не понимал их смысла, позже спрашивать было некого.

На польской стороне Лика раскрыла французский паспорт. Документы проверили ещё раз. На вопрос, зачем мы едем зимой, я ответил: «Дешевле». Пограничнику этого хватило. Лике — нет.

В Тересполе мы сошли с поезда, поели горячего журека и дальше двигались короткими отрезками: автобус, попутная машина, снова пешком. Платили наличными и не задерживались там, где камеры видели оба входа.

Под Бялой-Подляской нас высадили у заправки. Следующие семь километров ветер шёл по полю без препятствий, снег превратился в дождь, а городская обувь промокла насквозь.

Лика начала прихрамывать, но сказала об этом только тогда, когда мы остановились под навесом закрытого магазина.

— Сними кроссовок, — сказал я.

— Я сама.

— Я не лечить собираюсь. Посмотреть.

— Тем более сама.

На обеих пятках кожа была стёрта до крови. Лика промыла ссадины, высушила ноги бумажными салфетками и заклеила пластырем.

— Врач, который пошёл через Европу в городской обуви, — сказал я.

— Аналитик, который оставил мои ботинки в Петербурге. Вот цена твоих двух часов.

— Один — один.

До немецкой границы добрались в кабинах попутных грузовиков. Спали по очереди: Лика — положив ноги на рюкзак, я — пока она не будила и не заставляла есть.

Под Лейпцигом остановился грузовик Рудольфа, баварца. В кабине пахло сеном. Он говорил по-английски громко и, если мы не понимали, повторял ещё громче. Я сказал, что Лика — биофизик, а сам я работаю с числами. «Тоже опасная наука», — решил он.

Они разговорились о почве. Рудольф жаловался на заморозки и показывал рукой, сколько теряет урожая. Лика спросила про датчики влажности. Я откинулся на спинку: впервые за несколько дней разговор обходился без наших снов и «Порога».

Ночевали в кузове между пустыми ящиками. Дождь стучал по крыше.

— Спасибо, — сказала Лика.

— За одеяло?

— За то, что сказал про биофизика. Я уже забыла, когда меня в последний раз спрашивали о работе.

Я рассказал ей про деда с телегой и хлеб с салом вместо шоколада. Лика слушала, потом попросила поднять кружку ещё раз. Сказала, что такие мелочи запоминаются надолго: голос уже забудешь, а руку повернёшь, как он.

Я поднял кружку. Большой палец сверху, два снизу. Так дед держал свою на старой фотографии. Попробовал перехватить иначе — неудобно.

— Теперь звучит не научно.

— Зато деду бы понравилось.

Утром мать Рудольфа накормила нас картофельным супом и, увидев пятки Лики, принесла ботинки старшего сына и две пары шерстяных носков. Перевод не понадобился.

До вечера мы спали в сарае на сухом сене. Проснулся я от света, прошедшего по щели в воротах.

На дороге стоял чёрный микроавтобус. Фары выключены. Двое мужчин разговаривали с Рудольфом у калитки. Один держал планшет, второй показывал распечатанные фотографии.

— Лика.

Она открыла глаза сразу.

— Нашли?

— Или ищут очень похожих людей.

Мы надели ботинки, забрали рюкзаки и вышли через заднюю дверь. За садом начинался лес.

Первые двадцать минут шли быстро, потом побежали. Земля под листвой раскисла. Ветки били по лицу, вода стекала за ворот. С дороги дважды донёсся звук двигателя.

Лика дышала ровно, пока подъём не стал круче. Потом остановилась, упёрлась ладонью в ствол.

— Минута.

— Тридцать секунд.

— Щедро. Фух. Хоть что-то.

Я смотрел назад. Между деревьями света не было.

— Идём.

К полудню вышли к другой дороге. Чёрный микроавтобус не появился. От фермы нас отделяло восемь километров леса и одна испорченная благодарность.

Швейцария. Горы.

До Швейцарии мы добрались автобусом и двумя электричками; через Рейн перешли пешком. На западе показались хребты Юры. Лес на них чередовался с полосами светлого известняка.

У закрытой канатной станции водитель последнего автобуса велел выходить. Я сверился с координатами Талла. Нам было за хребет, а зимней дороги на карте не оказалось.

Мы пошли вверх.

Тропа шла через пастбища. Мы переступали занесённые ограды; у каменной поилки я провалился в снег до колена. В ельнике идти стало легче. Ветер гудел наверху, время от времени с веток срывался снег.

У ручья Лика остановилась и ослабила шнуровку. Ботинки тёрли щиколотки. Она проверила пятки, натянула носки и достала бутылки.

— Пить.

— Я не хочу.

— Ты с утра почти не пил. Давай хоть несколько глотков.

Она набрала воду под тонким льдом и пропустила через фильтр. Достала орехи, разломила последнюю плитку шоколада. Мой кусок оказался заметно больше.

— Ошиблась, — сказал я.

— Уже поздно.

Сели на поваленную ель. Я подложил перчатку под себя, но от ствола всё равно тянуло холодом. Между стволами виднелась долина: белые поля, тонкая железная дорога, озеро, слившееся с небом.

— Почему ты поехала? — спросил я.

— Мы уже обсуждали.

— Нет. Ты сказала, что в тетради твоё имя.

— Этого недостаточно?

— Для шести дней дороги — нет.

Лика покрутила бутылку в руках.

— Я слишком долго наблюдала, как другие люди принимают решения о чужой жизни и называют это процедурой. Сначала они объясняют, что риск допустим, потом — что выбора всё равно не было, а в конце заполняют форму, где человек помещается в одну строку. Я поехала не потому, что доверяю твоей тетради или тебе больше, чем следует. Мне хотелось хотя бы раз присутствовать при решении, которое касается моей жизни, и не узнать о нём из чужого отчёта.

— Очень длинный ответ.

— Ты просил настоящий.

— Ладно.

— А ты?

— Мне не нравится, когда моим почерком пишут без меня.

— Короткий ответ.

— Других нет.

Она посмотрела на фенечку, выглядывающую из-под рукава.

— Нить держится.

— Я же говорил: крепкая.

— Это я говорила.

— Значит, кто-то из нас был прав.

— Как твои ноги, ты в порядке?

— Смотрите, какой внимательный рыцарь.

— Если нужно, я могу…

— Взять на ручки? — Её глаза сверкнули в улыбке.

— И это тоже.

— Я запомню, но всё хорошо. В другой раз. Пойдём.

Подъём продолжался до темноты. Тропа пропала под свежим снегом. Я сверял направление по компасу, Лика — по рельефу на карте. Когда мы расходились, шли по её варианту. Мой дважды заканчивался обрывом.

На привал встали под известняковым навесом. Открытого огня не разводили. Съели остатки орехов, подержали бутылку под курткой, пока вода перестала ломить зубы, и завернулись в одеяла Рудольфа.

Ночью температура упала. Камень отдавал холодом даже через сложенные вдвое одеяла Рудольфа. Я просыпался каждый час, проверял время, вход в укрытие и дыхание Лики.

Около трёх она открыла глаза.

— Опять считаешь?

— Угадала.

— Что на этот раз?

— До координат три километра. До рассвета четыре часа. Еды нет. Воды полбутылки.

— Ты забыл шоколад.

— Шоколада тоже нет.

— Тогда просчёт полный.

Ветер ударил по хребту. Сверху посыпалась снежная пыль.

— Артём, если там ничего нет, что ты будешь делать?

— Спущусь.

— А потом?

— Придумаю другой плохой план.

— Значит, не всё потеряно.

— С чего ты взяла?

— Ты оставил себе «потом».

Она закрыла глаза.

— Поспи, силы нам ещё потребуются.

— Понимаю.

— И обними, мне холодно.

Я прижался и ещё долго слушал ветер и вспоминал деда, постукивая зубами на ветру. «Не спеши там, где броду не знаешь». Это сказал Павел Степанович, но голос в памяти уже принадлежал другому человеку.

Утром снег прекратился, и из тумана выступил серый, неожиданно близкий хребет, за которым лежали координаты Талла.

Я сложил карту. Обратный путь на ней не был отмечен.

ГЛАВА 12. КРОВЬ НА КАМНЕ

К вечеру мы вышли к скале.

Серая известняковая стена уходила вверх и терялась в облаке. Снег у её подножия лежал ровно. Ни тропы, ни следов, ни хотя бы железки, за которую можно зацепиться взглядом. Координаты указывали сюда.

Вблизи скала оказалась не цельной. Вода веками входила в трещины, замерзала и раздвигала камень; поверхность была испещрена тонкими каналами, раковинами и белыми прожилками кальцита. Я провёл перчаткой по стене. Обычный известняк крошился бы под пальцами, здесь же край трещины оставался острым, хотя по нему стекали талые ручьи.

Лика присела у основания и расчистила снег. Под ним не было осыпи — ни мелких камней, ни песка, который неизбежно скапливается под такой стеной. Скала старела, но ничего не теряла.

— Облицовка? — спросил я.

— Если да, она повторяет структуру породы глубже, чем видит прибор. Или порода выросла вокруг неё.

— Мне нравился вариант с дверью и ручкой.

— Он был бы менее убедительным.

Я проверил навигатор. Потом карту. Потом тетрадь.

— Если ты сверишь ещё раз, скала не сдвинется, — сказала Лика.

— Зато выяснится, кто из нас ошибся.

— И кто?

— Все.

Она сняла перчатку и провела ладонью по камню. Пальцы покраснели от холода.

— Здесь теплее.

— На сколько?

Лика достала из бокового кармана маленький инфракрасный термометр. Экран моргнул, показал минус девять, потом минус два.

— На семь градусов. Полоса шириной около метра. Смотри.

Я ничего не увидел. Тот же камень: трещины, ледяная корка, чёрные потёки. Лика опустилась на колено, расчистила снег у основания и постучала рукояткой ножа. Первые удары вышли звонкими. Третий — глухим.

— Пустота, — сказала она.

— Или другой состав породы.

— Не порть мне открытие.

Мы работали по очереди. Сначала ножом, потом ледорубом. Камень крошился неохотно. Через двадцать минут я перестал чувствовать пальцы. Ещё через десять под серой коркой показался металл.

Не дверь. Крышка размером с почтовый ящик, утопленная в скалу. По краю шёл резиновый уплотнитель. Металл не заржавел.

Лика очистила поверхность щёткой. В правом углу проступила маркировка:

М. THALL

Ниже — кодовая панель: четыре ряда кнопок с цифрами. Часть стёрта, часть я видел в тетради. Они годами находились между списком покупок и чужой схемой, которую я принимал за испорченный чертёж.

— Нашёл? — спросила Лика.

— Даже не знаю. Что ты нашла в библиотечной книге?

— Ничего особенного, просто древние мифы.

— А что-то более обнадёживающее?

Лика открыла книгу.

— Из цифр тут только 1919 Чавин-де-Уантар и 1903.

Онемевшими пальцами я вводил цифры. Ничего.

Она с разочарованием вдохнула.

— Отлично. План был надёжный.

— Не всё так однозначно. Думай. Паломничество. Что это значит?

— Я не знаю.

— Кто из нас умный учёный?

— Не издевайся!

— Выхода нет.

Я открыл «Расхождения»: 2035 — ответ отрицательный, 2008 — ответ отрицательный.

— Что ты делаешь?

— Пытаюсь вспомнить… — Рука бегала по страницам: дальше, назад. Что я записывал? Что было первым? Я уже отчаялся, когда пальцы зацепились за слипшиеся листы. Принцесса. Стало не по себе. Детский рисунок словно с насмешкой смотрел на меня со страницы. В углу, под выцветшим красным платьем, детской рукой было написано: 1994.

Закрыл глаза.

Коснулся затылка.

Когда это было?

1

9

9

4

Щёлк…

— Кажется, повезло.

— Не люблю это слово.

— Я тоже.

— Очень научный подход, — сказала Лика. — Ты напугал замок.

Крышка вышла из паза на несколько миллиметров. Изнутри пахнуло сухим воздухом и старой пластмассой.

В капсуле лежали четыре вещи: герметичный пакет с медицинским знаком «Сигма», шоколад, детский рисунок с изображением девочки у телескопа, смотрящей на звёзды, и чёрный контейнер.

На рисунке было написано: «Звёздочка».

Чёрный контейнер выделялся сильнее всего.

Я взял шоколад.

— У нас же его нет, — сказала Лика.

— Теперь есть.

— Талл предусмотрел всё.

— Срок годности закончился лет десять назад.

— Почти всё. — Лика внимательно рассматривала рисунок; бумага сильно смялась в её кулаке.

Контейнер весил меньше, чем выглядел. На крышке не было ни петли, ни кнопки. Только круглая выемка в центре. Я приложил большой палец. Ничего.

Лика забрала контейнер, согрела выемку дыханием и снова приложила мой палец.

По краю пробежала синяя линия.

— Почему мой? — спросил я.

— Потому что имя Талла записано твоей рукой. Потому что координаты были у тебя. Потому что в каждой плохой истории замок узнаёт именно того человека, которому не стоило его открывать.

— Убедительно.

Крышка разошлась на четыре лепестка.

Внутри лежал кристалл. С ладонь длиной, мутно-белый, с синими прожилками. Свет не отражался от него, а проходил в глубину и задерживался там. Я наклонил контейнер. Кристалл остался на месте.

— Пьезоэлектрик? — спросил я.

— Не знаю.

Лика поднесла термометр. Экран погас.

Следом погас мой телефон.

Сначала я решил, что сел аккумулятор. Потом пропал ветер.

Он не стих. Секунду назад бил в спину, рвал капюшон и гнал снег по склону. Теперь снежинки висели в воздухе у самой границы света. Дальше они падали. Здесь — нет.

— ЛИКА ОТОЙДИ!

Губы сработали. Голоса я не услышал.

Она говорила, губы шевелились — но вокруг стояла тишина.

Я ударил ледорубом по камню. Отдача прошла в кисть, звука не было. Даже дыхание исчезло. Остались толчки крови в висках и слабый хруст в шее, когда я повернул голову.

Лика схватила меня за рукав и показала на компас. Стрелка дрожала между севером и западом. Механические часы на её запястье шли.

Значит, время не остановилось.

Уже неплохо.

— Отличная попытка, Старшой. Правда надеешься изменить свою судьбу?

Голос не пришёл через воздух. Он возник сразу в голове — чистый, без расстояния.

Я повернулся.

На валуне в пяти шагах от нас сидел человек в обгоревшем штурмовом доспехе. Левая пластина груди была продавлена. Через трещины в броне проходил тот же синий свет, что жил в кристалле. Я заглянул в трещину забрала. За ней было темно, лица не различить.

Я уже видел его.

Во сне. Он стоял в коридоре под красными аварийными лампами и держал дверь. За ней кричали. Я помнил, как прогибалась створка у него под плечом.

Лика встала рядом. Фенечка выскользнула из-под рукава, когда она сжала моё предплечье.

Край его плеча дрогнул и пропал. На миг сквозь человека стал виден камень, потом броня снова закрыла его.

— Старшой, ты правда надеешься изменить свою судьбу? — Голос прервался на середине фразы, последние слова пришли с задержкой.

— Кто ты? — спросил я.

Я не услышал себя, но фигура ответила.

— Здесь меня называли Уриилом.

— Здесь — это где?

Он посмотрел на камень под ногами.

— Там, откуда осталась эта запись.

Лика подняла контейнер.

— Это твой передатчик?

— Капсулу открывают — я появляюсь. Каждый раз собираюсь из того, что она сохранила.

— Из чего?

— Из того, что успело записаться.

Лика шагнула к валуну. Прожилки в кристалле засветились ярче, и край доспеха перестал двоиться.

— Информационный слепок, — сказала она.

— Удобное слово. Не придётся решать, живой ли я.

— А ты живой?

— Мне больно. Для начала хватит.

Кристалл нагрелся. Лика едва не выронила контейнер. По внутренней поверхности крышки пошли цифры:

ИНТЕРФЕЙС: НЕ ОПОЗНАН

СИНХРОНИЗАЦИЯ: 3,0%.

— Артём, отойди от него.

Её голос тоже пришёл изнутри. Тише, чем голос Уриила, и с помехами.

— Я не трогал кристалл.

— Ему всё равно. Он выбрал носителя.

СИНХРОНИЗАЦИЯ: 7,0%

В правом глазу лопнул сосуд. Мир окрасился красным с одного края. Я моргнул — и увидел не скалу.

Узкий коридор. Аварийный свет. На полу человек, прижатый к стене ударной волной. Чьи-то руки затягивают жгут. Руки в чёрных перчатках, на правой прожжена ткань.

Чужое дыхание било мне в грудь.

«Ещё двое внутри».

«Шлюз не выдержит».

«Тогда закройте с моей стороны».

Камень вернулся под ноги. Я стоял на коленях. Лика держала меня за куртку.

— Что ты видел?

— Коридор.

Уриил поднялся с валуна. Доспех держался на нём плохо. Правая рука пропадала от локтя и появлялась снова, когда синий свет проходил по кристаллу.

— Закрой контейнер, — сказал он.

Лика нажала на лепестки крышки. Они не сдвинулись.

— Он заблокирован.

— Тогда разбей кристалл.

— Что произойдёт с тобой?

— Перестану повторяться.

— Тогда скажи прямо.

— Тогда остаётся разбить.

Я поднялся. Ноги держали, хотя тело считало иначе.

— Что такое ГОРД?

Уриил повернул шлем ко мне.

— Причём здесь он?

— В тетради Талла одно слово встречается чаще остальных. Оно ведёт к этой скале. Ты назвал меня Старшой. Значит, видел то, чего я не помню. Отвечай.

Синий свет в броне дрогнул.

— ГОРД не машина, — сказал он. — Машины только добираются до него. «Ковчег», «Порог», ваши доспехи — костыли. Они удерживают человека рядом с принципом достаточно долго, чтобы тот успел сделать запрос.

— Какой запрос?

— На изменение.

Лика смотрела на цифры.

СИНХРОНИЗАЦИЯ: 11,0%

— Изменение материи? — спросила она.

— Носителя. Представь множество состояний одного человека. Не фантазии. Физически допустимые варианты, связанные общей причиной. ГОРД находит тот, в котором запрос уже выполнен, и заставляет систему признать его текущим.

— Выбор ветви?

— Грубее. При выборе ветви наблюдатель остаётся собой. А здесь никто не обещает, что после запроса ты останешься тем же человеком.

— То есть на его месте окажется другой? — уточнила Лика.

— Может оказаться. Вы хотя бы спросили заранее.

Я вспомнил, как Леви двигался в бою. И как потом сам проснулся с отбитой рукой, хотя никогда не учился так бить.

— Он прошёл через ГОРД?

— Леви думал, что прошёл.

— А на самом деле?

— Спроси у того, кто вернулся вместо него.

СИНХРОНИЗАЦИЯ: 16,4%

Я перестал видеть камень перед собой.

Вокруг был круглый зал. Кольца аппаратуры окружали чёрную точку. За стеклом люди закрывали лица, а у пульта всё ещё стоял человек. Сквозь стыки его брони пробивался огонь.

Я потерял опору. Освещённые кольца смазались перед глазами.

Человек побежал к шлюзу. Я видел его у двери и одновременно у пульта — не мог удержать одну картину.

Я видел, как он падает. Как успевает вытолкнуть двоих в проход и возвращается. Створка шлюза раз за разом закрывалась: то прямо перед ним, то пропуская его внутрь. Я уже ждал её удара и всё равно вздрагивал.

Выход каждый раз исчезал.

Он оставался в зале.

Тьма добиралась до пульта, до горящей брони.

И я опять видел его у аппаратуры, за несколько секунд до этого.

— Хватит, — сказал я.

Я не почувствовал движения губ. Но он повернул голову.

— Это и есть синхронизация, Старшой. Ты хотел ответы.

— Не такие.

— Остался один.

Лика ударила контейнером о камень. Раздалась вибрация, которую я почувствовал зубами. На кристалле не осталось царапины.

— У тебя пульс сто шестьдесят, — сказала она. — Температура растёт. Если связь пойдёт дальше, я не знаю, что она запишет поверх тебя.

— Он знает.

Уриил стоял уже рядом. За расколотым забралом по-прежнему ничего не было.

— Я знаю, что останется не всё.

— Ты предупреждаешь или угрожаешь?

— Пытаюсь хотя бы один раз не отправить человека туда, откуда сам не вышел.

Он протянул руку к кристаллу. Пальцы прошли сквозь крышку. Синий свет дёрнулся, и синхронизация упала до двенадцати.

Уриил согнулся. На броне открылась старая пробоина. Из неё не пошла кровь — только темнота.

Я увидел ещё один фрагмент.

Не зал. Не коридор.

Лицо за поднятым забралом.

Всего один кадр. Этого хватило.

Я знал его.

Связь оборвалась так резко, что меня вырвало на снег. Лика опустилась рядом, удержала за плечи и дождалась, пока я снова не смог дышать.

— Артём. Кто там был?

Я вытер рот рукавом.

— Уриил.

— Я не про имя. Что ты увидел?

Он стоял за её спиной и смотрел на меня через треснувшее стекло.

— Как он погиб.

Про лицо я не сказал.

Лика поняла, что дальше я не скажу. Спорить не стала.

— Нужно уничтожить кристалл, — сказала она. — Если он прав.

— А если нет?

— Тогда мы потеряем единственный носитель данных.

— Я не про данные.

Она посмотрела на Уриила.

— Мы не знаем, что держит его здесь. Кристалл может быть тюрьмой. Может — единственным местом, где он ещё существует.

— Поэтому разбить проще.

— Проще — не значит правильно.

— Это ты сейчас мне говоришь?

— Запомни дату.

Уриил поднял руку. Его изображение раздвоилось.

— Вы оба не понимаете. Зона подавления прячет сигнал от Хеш-Танов. Пока кристалл закрыт, здесь тихо. Вы его разбудили. Теперь они услышат.

— Кто такие Хеш-Таны? — спросила Лика.

— Те, кому не нужен ГОРД. Они уже научились жить после замены.

— Сколько у нас времени?

— У меня его нет. У вас — пока снег снова не начнёт падать.

Я посмотрел на границу зоны. Снежинки висели стеной. Одна прошла внутрь и медленно опустилась на камень.

Лика открыла медицинский пакет. Внутри лежали ампулы, старый инъектор, скальпель и две тонкие пластины с контактами.

— Талл оставил интерфейс, — сказала она. — Значит, предполагал синхронизацию.

— Или хотел, чтобы мы так подумали.

— Тоже возможно.

На одной пластине проступила надпись после того, как Лика согрела её ладонью:

БИОЛОГИЧЕСКИЙ ЯКОРЬ

— Не нравится мне это, — сказала она.

— А мне название понравилось.

— Я серьёзно. Якорь удерживает не только корабль. Иногда он тащит его на дно.

Уриил засмеялся. Беззвучно. Я понял по движению плеч.

— Она умнее тебя, Старшой.

— Это не новость.

СИНХРОНИЗАЦИЯ: 9,8%

Цифра снижалась. Вместе с ней Уриил терял плотность. Свет больше не доходил до левой половины доспеха.

— Если связь обнулится? — спросил я.

— Засну.

— До следующего открытия?

— Если от меня что-нибудь останется.

— А якорь?

Уриил отвернул гладкое лицо к контейнеру.

Лика прочитала мелкие строки на обратной стороне пластины.

— Биологическая среда, совместимая с интерфейсом. Запись в обе стороны. Ограничителя глубины нет.

— По-русски.

— Твоя кровь даст системе опорный сигнал. Она сможет закрепить его структуру в тебе. А твою — в нём.

— Сколько?

— Этого здесь нет.

— Значит, немного.

— Именно так обычно погибают мужчины.

Я взял скальпель.

Лика перехватила моё запястье.

— Ты только что услышал, что ГОРД заменяет людей. И решил пустить неизвестную структуру себе в голову.

— Она уже там.

— Это не аргумент.

— Тогда мне остаётся рискнуть.

Она сжала руку сильнее. Фенечка коснулась моей кожи.

— Что ты не договариваешь?

Перед глазами снова возникло лицо за поднятым забралом. Я убрал его туда же, где лежали чужие коридоры, принцесса из тетради и девочка за стеклом. Не потому, что не доверял Лике. Потому что некоторые вещи, сказанные вслух, перестают принадлежать тебе.

— Потом, — ответил я.

— Ненавижу это слово.

— Я тоже.

Уриил рассыпался на полосы света. Синхронизация упала до пяти процентов.

— Разбейте кристалл, — повторил он. — И бегите.

— Ты хочешь умереть? — спросил я.

— Я уже умер.

— Нет. Ты умираешь каждый раз. Я видел.

Он замер.

— Тогда ты видел достаточно.

— Именно.

Я высвободил руку. Лика могла остановить меня. Не остановила. Только развернула пластину контактами вверх и поднесла к кристаллу.

— Один раз, — сказала она. — На первом признаке потери личности я разрываю связь.