GORD / Ковчег - 98/2 ТОМ 1 ( конкурс идут правки )

Посмотрим, – подумала она. – Осталось только дождаться последствий.

Глава 9. Сьюзан и Семён Игоревич

Кабинет наблюдения. Стекло. Ночь.

Сьюзан не стучала.

Она вошла так, будто всегда имела на это право.

Семён Игоревич поднял взгляд от терминала не сразу. Он был из тех людей, кто не спешит – не потому, что уверен, а потому что привык: время работает на него.

– Вы должны были быть на медосмотре, – сказал он наконец.

– Уже была. – Сьюзан ухмыльнулась. – Всё сделали. Всё понравилось.

Она села напротив, закинув ногу на ногу. Спокойно. Почти расслабленно.

Это было ошибкой. Он это понял.

– Вы понимаете, что нарушили протокол? – сказал он.

– Да.

– И что последствия…

–… уже наступили. – Она перебила его без усилия. – Статус «условно совместима». Ограничение прямых контактов. Повышенный мониторинг.

Она наклонила голову.

– Неплохо для первого раза, да?

Семён Игоревич смотрел на неё внимательно.

– Зачем? – спросил он. Без нажима. Без угрозы. Это был настоящий вопрос.

Сьюзан бросила взгляд. Впервые – не как на начальника, не как на врага. Как на человека, который тоже, наверное, когда-то стоял перед таким выбором. И, судя по глазам, выбрал «правильно».

– Знаешь, – сказала она тихо. В голосе впервые не было ни бравады, ни игры. Только усталая честность. – Я смотрела на его лицо. Пустое. И вдруг поняла: если я сейчас отступлю, если сделаю «как надо» – я стану такой же. Не завтра. Не через год. Но однажды проснусь и пойму: внутри та же пустота. Только без шрамов.

Она наклонилась вперёд.

– Я шагнула не потому, что хотела его спасти. Я шагнула, чтобы не потерять себя. Глупо, да? Для системы – брак. Для человека… – она пожала плечами, но в этом жесте уже не было прежней наигранности. —…для человека это единственное, что у него есть.

Семён Игоревич молчал. Долго.

– Там был человек. Или что-то пыталось им стать.

– Нет, – сказал он сразу. – Там был остаточный след. Потенциальный шум.

– Для вас, – согласилась она. – Для меня – человек, который ещё дышал.

Он сделал пометку. Механически.

– Вы понимаете, что Архангел – не спасательная система?

– А вы понимаете, – мягко спросила Сьюзан, – что я тоже не инструмент?

Он поднял на неё взгляд. И в этот момент между ними что-то сдвинулось.

– Вы знали условия, – сказал он жестче. – Вы знали, что совместимость – конечный ресурс.

– Конечно. – Она кивнула. – Поэтому я и решила потратить его сама.

Пауза была очень короткой. Но в ней было что-то, чему система не нашла объяснения.

– Вы не имели права, – сказал он.

– Вот здесь вы ошибаетесь. – Сьюзан наклонилась вперёд. – Я имела единственное право, которое у меня ещё осталось.

– Право сломаться не по вашей команде.

Семён Игоревич выпрямился.

– Вы думаете, это победа? – спросил он. – Что вы кого-то переиграли?

– Нет, – сказала она. – Я думаю, что вы впервые не смогли сделать вид, что всё под контролем.

Он смотрел на неё долго. Потом тихо сказал:

– Вы больше не в приоритете.

Сьюзан улыбнулась. Она встала.

– И кстати… – Она уже шла к двери. – Если вы меня спишете окончательно – я наконец перестану быть вашей проблемой.

Она обернулась.

– А вот если я останусь… я стану тем ещё подарком.

Дверь закрылась.

Семён Игоревич не сдвинулся с места.

Он впервые за долгое время не знал, что записать в отчёт.

«Пора набирать новый материал», – подумал Семён.

На столе лежало два досье: Соболев. Каннингем. – Перевести в активную фазу.

***

Глава 10. Просто человек.

Я лежал в темноте и не мог дышать.

Не потому, что воздуха не хватало – в душной бабушкиной квартире его было предостаточно. Дышать мешала густая, вязкая неподвижность воздуха. Казалось, сами стены замерли, превратившись в слух, и анализируют каждый шорох где-то за пределами слуха.

Сел на скрипучую пружину дивана, протёр ладонью лицо. Кожа была холодной и влажной. Прямо здесь, сейчас, я был всего лишь человеком в чужой, запылённой квартире. Но стоило закрыть глаза – и мир менялся. Я проваливался не в сон, а в чужое ощущение.

Земля уходила из-под ног не здесь, а там. В теле, которое не было моим, сжимались мышцы, готовые к прыжку. В ноздри врезалась гарь и сладковатый, тошнотворный запах пороха. Я чувствовал, как чужая рука сжимает рукоять оружия – вес, баланс, шершавость тактильной накладки.

Держи строй.

Слова приходили не звуком, а внезапной жёсткостью в спине, прямым, несгибаемым хребтом.

Я резко открыл глаза, задыхаясь.

– Нет, – выдохнул я в темноту. – Это не я.

Я встал и подошёл к окну, прижал лоб к прохладному стеклу. За ним спал чужой двор, мир, который всё ещё был цельным.

– Я не он, – прошептал я своему отражению. – Я не могу быть таким, как он. Не хочу.

Это и было моим оружием. Моим правом сказать «нет». Леви выбора не имел. Его сделали солдатом. Меня только пытались загнать. И пока я чувствовал этот комок страха в горле – у меня был выбор.

Давление в комнате исчезло. Не потому, что угроза миновала. Потому что я перестал быть для неё мишенью.

За спиной скрипнула дверь.

Лика стояла на пороге, закутанная в большой вязаный платок. Её лицо в свете уличного фонаря было острым и напряжённым.

– Ты не спишь.

– Не могу.

– Что-то случилось?

– Я просто устал. Устал от этого всего. От их игры. От мысли, что я должен кем-то быть.

Она сделала шаг в комнату.

– Они не играют, Артём. Они рассчитывают. А ты в их расчётах – критическая переменная. Если ты отказываешься быть ею…

– Пусть удаляют. – Я не почувствовал бравады, только холодную решимость. – Я не хочу быть цифрой в расчетах системы.

Я смотрел на неё и думал: во сне она была эхом. Тенью. Картинкой, которая приходила и уходила. А сейчас она здесь. Дышит. Смотрит на меня. Ждёт ответа.

И я понял: если я соглашусь – я пойду не ради правды. Не ради спасения мира. Я пойду ради того, чтобы она продолжала вот так сидеть напротив. Чтобы этот сон стал явью навсегда.

Хочу понять, что происходит. Для себя. И, может быть, помочь тебе не стать такой же жертвой.

Лика смотрела на меня, и её глаза постепенно менялись. Уходила сухая оценка. Появлялось что-то сложное – растерянность, надежда, усталость.

– И что теперь?

– Теперь мы не бежим от них. Мы идём мимо. Своей дорогой. Даже если она никуда не ведёт.

Лика молчала долго. Так долго, что я уже решил – она не ответит. Потом она протянула руку и коснулась моей ладони. Просто коснулась – кончиками пальцев, будто проверяла, настоящий ли я.

– Тогда идём, – сказала она тихо.

Мы сидели так ещё несколько минут. Потом она ушла в спальню. А я остался на кухне – смотреть в окно, слушать тишину и думать о том, что только что пообещал.

* * *

ГЛАВА 11. НОВЫЕ ЛИЦА

Бабушкина кухня пахла временем… Я не мог спать – и, кажется, не я один. За окном – жёлтые фонари и ни одной живой души. Четыре утра, час, когда даже город перестаёт притворяться вечным. На столе, рядом с остывшим чаем, распечатка от Талла смотрелась чужеродно, как осколок будущего в музее прошлого.

Из спальни вышла Лика. Тоже не спала. В руках – фотоальбом с пожелтевшими страницами.

– Смотри, – сказала она, кладя альбом на стол. – Моя бабушка в молодости.

На пожелтевшей фотографии смеялась девушка с ярко-рыжими волосами. Не натуральный рыжий – химический, ядовитый, модный в шестидесятых.

– Она красилась в самый яркий цвет, который могла найти, – сказала Лика с тихой улыбкой. – Говорила: если уж менять себя, то так, чтобы старый себя не узнал.

Я посмотрел на фотографию, потом на неё. Потом пошёл в прихожую, к зеркалу.

В отражении стоял измученный мужчина с тёмными кругами под глазами. Артём Соболев, аналитик, который четыре года просидел в офисе и теперь бежит от организации, чьё название звучало как плохая шутка.

– У «Заслона» есть наши фото, – сказал я, разглядывая своё лицо. – С камер, из паспортов, с пропусков.

Лика подошла к зеркалу, встала рядом.

– Значит, нужно дать им другие лица.

Она открыла шкаф в ванной. На верхней полке стояли забытые коробки: краска для волос «Медный закат», окислитель, перчатки. Срок годности истёк два года назад.

Я открыл кухонный ящик, достал ножницы.

– Кто первый?

Она молча села на стул. Я взял первую прядь, замер.

– Ты уверена?

– Делай.

Ножницы скрежетали. Пряди летели на пол. Лика не жаловалась, но я видел, как её пальцы сжимаются в кулаки. Через десять минут её волосы стали короткими, неровными – мальчишескими.

– Я попытался сделать полу-каре. – Тебе идёт.

– Теперь твоя очередь.

Я сел на табурет. Её руки двигались методично, без сантиментов. Когда закончила, в зеркале отразился мужчина с короткой стрижкой, с резкими чертами, которых раньше не было видно.

– Похож на зэка, – усмехнулся я. – Секунду.

Я достал триммер из сумки.

– Смотри, хочу как он. На фотографии был Киллиан Мёрфи из «Острых козырьков». – Трейлер видела? Справишься?

Лика запустила пальцы в мои волосы, сжала, натянула.

– Я попробую.

В зеркале светилась её улыбка.

– Теперь краска.

Запах аммиака заполнил кухню. Через двадцать пять минут Лика взглянула на себя в зеркало и не узнала: рыжая, почти медная, с короткой стрижкой, без косметики. Чужая.

– Теперь ты, – сказала она, посмотрев на меня. – Но у нас только один набор.

– Мне достаточно.

Я открыл ящик. Там лежали старые вещи: очки в толстой оправе, кепка. Я примерил очки – они скрывали взгляд.

– Идиот, – сказала Лика, но улыбнулась.

Я нашёл в шкафу старую кожаную куртку вместо пиджака. Кепку, которая скрывала стрижку.

Мы стояли друг напротив друга в предрассветных сумерках. Два незнакомца в чужой кухне.

– Артём Соболев и Елизавета Каннингем остались здесь, – тихо сказал я. – Кто мы теперь?

– Пока никто, – ответила она. – Пока не придумаем.

Лика собрала волосы с пола в пакет, вымыла раковину, протёрла всё. Профессионально. Никаких следов.

На рассвете мы вышли. Я – с тетрадью в рюкзаке, Лика – с ноутбуком под мышкой. В прихожей я поймал своё отражение: чужой человек в кепке и очках смотрел на меня в упор.

– Готов? – спросила Лика.

Я кивнул.

Дверь закрылась.

Утренний город был пустынным. Первые трамваи, дворники, молочные фургоны. Два незнакомца с рюкзаками шли к вокзалу, растворяясь в толпе таких же ранних путников.

– С Ленинградского – самоубийство, – сказал я. – Там камеры в каждом углу.

Поезд тронулся. Москва уплывала за окном.

ГЛАВА 12: Санкт-Петербург. Три дня тишины.

Санкт-Петербург встретил нас серостью и белоснежным снегом. Нева дышала тяжело, как живое существо. Чайки кричали точь-в-точь как на Балтике.

– Забавно, их я видел только на море. – заметил я.

– Особенный город. – Отрезала Лика.

Мы сняли маленькую квартиру на верхнем этаже старого дома на Петроградской. Лестница пахла известкой и сыростью. Ступени скрипели – не предупреждая, а просто фиксируя шаги. Окна выходили на реку. Ставни не закрывались до конца, и по ночам в комнату пробивался свет от воды.

На следующее утро я проснулся от того, что в комнате пахло не сыростью, а чем-то сладким. Открыл глаза.

Лика сидела на подоконнике, скрестив ноги, и смотрела на меня. В руках она держала что-то маленькое, пёстрое.

– С добрым утром, – сказала она.

Я сел, протёр лицо. Вчерашний разговор висел в воздухе, но сегодня он не давил – просто был.

– Что это? – спросил я, кивнув на её руки.

Она протянула мне фенечку. Сплетённую из простых ниток – синих, серых, с одной золотистой нитью посередине. Кривоватую, самодельную, но явно сделанную с огромным терпением.

– С днём рождения, – сказала Лика. – Сегодня двадцать восьмое декабря. Ты забыл?

Я забыл.

Смотрел на нитки и не сразу понял, что именно забыл.

А она – помнила.

– Откуда ты… – начал я.

– Из твоего паспорта, – перебила она с лёгкой улыбкой. – Ты оставлял его на столе, когда мы искали вещи. Я запомнила.

Я взял фенечку. Нитки были грубоватыми, но тёплыми на ощупь. Живыми.

– Надень, – попросила она.

Я надел на запястье. Синее, серое, золотое. Просто. Тепло.

– Спасибо, – сказал я. И это слово значило больше, чем всё, что я говорил за последние дни.

Лика кивнула, отвернулась к окну. Но я видел, что она улыбается.

Город за окном просыпался. ужой, но уже не такой пугающий.

Телефон в куртке завибрировал – коротко, требовательно. Сообщения.

«Ты куда пропал? Почему не звонишь?»

Я смотрел на экран и несколько секунд не мог понять, что чувствую. Мать писала редко. Она вообще не была сентиментальной. Если она написала – значит, реально всполошилась.

Я набрал ответ, стараясь, чтобы пальцы не дрожали.

«Мам, прости. Я не в Москве. Уехал по работе. Всё нормально, не переживай».

Пауза. Потом ещё одно сообщение, уже спокойнее:

«Далеко хоть?»

Я посмотрел в окно. Озеро дышало утренним туманом. Где-то внизу звякнула посуда в кафе.

«В Петербурге. Красиво очень».

Я достал телефон и, сам не знаю зачем, сфотографировал Лику. Она сидела на подоконнике с кружкой кофе, рыжие волосы разметались по плечам, глаза щурились от солнца. Идеальный кадр.

«Я не один. Не переживай».

Я отправил фото и только потом подумал: если «Порог» следит, они уже знают. Но эфир молчал. Значит, мы пока не в приоритете.

Минута. Вторая. Потом пришёл ответ:

«Ну ты и зараза. Фотку нормальную пришли, лица не видно. И чтоб позванивал».

Я улыбнулся. Спрятал телефон.

– Что-то случилось? – Лика обернулась на звук.

– Нет. Просто… семья.

Её лицо изменилось. Совсем чуть-чуть – дрогнули уголки губ, ресницы опустились. Она отвернулась к окну, сделала глоток кофе. Но я заметил. И впервые за всё время нашего знакомства увидел в её глазах не холод аналитика, не тепло женщины – а что-то другое. Пустоту. Там, где у других – дом.

– Лика?

– Всё хорошо, – ответила она слишком быстро.

Я подошёл ближе. Встал рядом. Молча.

Она молчала долго. Смотрела, как чайки кружат над водой.

– У меня не так, – сказала наконец. – Не с кем переписываться. Не с кем делить… это. – Она повела рукой, указывая на город, на озеро, на утро. – У меня никого не осталось.

Я сжал челюсть. Слова застряли в горле. Хотелось сказать что-то правильное, но правильных слов не было.

Я не нашёл слов.

И впервые за долгое время решил, что это не важно.

Я взял её за руку.

Она посмотрела на меня. В серых глазах больше не было пустоты. Там была усталость. И надежда, которую она прятала глубоко, как запрещённый артефакт.

– Ты первый, кто показал меня маме, – сказала она чуть слышно. – Даже не зная, что это для меня значит.

Я сжал её пальцы.

– Теперь у тебя есть кому писать.

Она улыбнулась. Сквозь слёзы, которые так и не пролились.

– Зараза, – прошептала она, передразнивая интонацию моей матери.

Мы стояли у окна, глядя на озеро, и молчали. Но это молчание было другим. Тёплым. Домашним.

Три дня без плана. Без маршрута. Просто остановка.

На третий день к вечеру мы вышли на набережную, когда солнце уже висело над куполами, готовое провалиться за горизонт.

Ветер усилился. Лика стояла у парапета, облокотившись на чугунные перила, и заправляла волосы за уши, но ветер выдувал их снова и снова. Пряди выбились из небрежного пучка, рассыпались по плечам, вспыхнули на солнце.

Рыжий.

Я смотрел, как ветер играет с её волосами, как свет перетекает по ним, делая их то медными, то почти золотыми. Это длилось секунд пять, не больше. Но в эти секунды мне показалось, что я вижу её впервые.

Она повернула голову. Поймала мой взгляд.

На мгновение замерла.

Потом уголок её губ дрогнул – не в улыбку, а в вопрос, который она не задала вслух.

Я резко отвернулся. Уставился в воду. Сделал вид, что чайки невероятно важны.

– Ветрено, – сказал я в пространство.

– Да, – тихо ответила она.

Больше мы не говорили об этом.

Ночью я долго не мог уснуть.

Лежал на краю кровати – буквально на краю, свесив одну ногу, готовый в любой момент сорваться и уйти. Так я спал всегда. На границе. В готовности.

Лика дышала ровно, уткнувшись лицом в подушку. Её рука лежала поверх одеяла, расслабленная, открытая.

Я смотрел в потолок и думал о том, что завтра, возможно, снова придёт видение. Коридор. Фигура в тени. И я проснусь с криком, который застрянет в горле.

Но видение не пришло.

Я провалился в сон внезапно, как под лёд.

Мне снилась Нева. Спокойная, без ряби. Она отражала небо, и в этом отражении нельзя было понять, где верх, где низ. Я плыл, вода была плотной, как смола. А потом её руки легли мне на плечи. Я почувствовал, как её пальцы коснулись шрамов на спине, и я перестал бороться, Морфей обдал меня сном.

Лика открыла глаза.

Солнце уже пробивалось сквозь неплотные ставни, чертило полосы на полу. В комнате было тепло.

И пусто.

Она села рывком. Сердце ухнуло вниз, в живот, в самые пятки.

Кровать рядом – остывшая. Моей куртки на стуле нет. Кроссовок у двери – нет.

Лика замерла, прислушиваясь к звукам квартиры. Тишина. Только где-то далеко гудел город.

«Ушёл».

Мысль пришла не как страх – как факт. Обреченный, неизбежный. Как отец, который вышел за сигаретами. Как всё, что она когда-либо пыталась удержать и не смогла.

Она сидела, обхватив колени, и смотрела на дверь. Считала удары сердца. Не думала ни о чём.

Щёлкнул замок.

Лика не шелохнулась.

Дверь открылась. Я вошёл – с бумажным пакетом в одной руке и двумя стаканами кофе в картонном держателе в другой. Под мышкой была зажата утренняя газета.

Я замер на пороге, увидев её лицо.

– Я… – начал я. – Ты испугалась?

Она не ответила. Просто смотрела на меня с чувством облегчения: настоящий.

– Пирожки, – сказал я хрипловато. – С вишней. Ты такие вроде.

Она не дала мне договорить.

Лика встала, подошла, взяла у меня из рук пакет, поставила на тумбочку, забрала кофе, положила рядом. И только потом, уже не прячась, не отводя глаз, обняла меня.

Коротко. Крепко. Как родного.

Я замер. Руки висели в воздухе, не зная, куда деться. Потом, очень осторожно, боясь спугнуть, я положил ладонь ей на спину. Между лопаток.

Она не отпускала. Стояла, уткнувшись лицом мне в грудь, и я чувствовал, как бьётся её сердце – быстро, испуганно, ещё не веря, что я вернулся.

– Я думала, ты ушёл, – глухо сказала она.

– Я просто за завтраком.

– Я знаю. – Она подняла голову, посмотрела на меня. Глаза были влажными, но она не плакала. – Я знаю. Но когда проснулась, а тебя нет… я вспомнила про отца.

Я замер.

– Он вышел утром. Сказал, что вернётся. Я ждала до вечера. Потом до утра. Потом… – она запнулась, – …дольше.

Она говорила тихо, почти шёпотом, но каждое слово ложилось тяжело, как камень.

Я молчал. Не потому, что нечего было сказать. Потому что здесь не нужны были слова.

– Поэтому, когда я проснулась, а тебя нет… – Она не договорила.

– Я здесь. – Я улыбнулся в её макушку. – Я вернулся. И не уйду.

Она подняла голову. Посмотрела на меня долго. Очень долго.

А потом – я не понял, кто из нас сделал первый шаг, – её губы коснулись моих.

Коротко. Почти невесомо. Как вопрос, который она боялась задать вслух.

Я не ответил. Не успел. Она уже отстранилась, смущённая, но не жалеющая.

– Обещаешь? – прошептала она.

– Обещаю.

Она стояла, уткнувшись лицом мне в грудь, и я чувствовал, как бьётся её сердце. Быстро. Испуганно. Как у ребёнка, который боится, что его снова бросят.

Я закрыл глаза. И вдруг вспомнил тот сон. Там, на краю падающего корабля, она тоже тянула ко мне руку. Но тогда я не успел. Она исчезла раньше, чем я коснулся.

А сейчас – успел.

– Я здесь.

Она не сразу поверила.

– Ты уйдёшь, – сказала она тихо.

– Все уходят.

Я покачал головой.

– Я постараюсь не уйти.

И это было не просто обещание. Это был выбор. Самый главный в моей жизни.

Мы стояли так посреди комнаты, и утренний свет заливал нас, и где-то внизу уже звякали чашками в кафе, и мир за окном жил своей обычной жизнью, не зная, что здесь, в этой тесной квартирке над Невой, два человека только что заключили молчаливый договор: быть друг у друга.

Потом она отстранилась. Вытерла глаза – украдкой, я не заметил. Улыбнулась – слабо, через силу.

– Пирожки, говоришь?

– С вишней.

– Давай завтракать.

Мы сели у окна. Кофе остыл, пирожки раскрошились на тарелке. Газета так и осталась неразвёрнутой.

Впервые за много недель видения не пришли ко мне.

И это был не побег. Город дышал ровно.

Нева молчала.

И впервые за долгое время мне стало страшно это потерять.

ГЛАВА 13. ДОРОГА

Достал из кармана два билета.– Лика, нам пора уходить.– Сегодня? Я думала, у нас есть пара дней…– Нет. Нужно делать это сейчас. Завтра город опустеет, и мы будем как на ладони. Отправление в 18:26.

– Понимаю… пробормотала Лика, осунувшись.

Через несколько часов, мы обошли банкоматы, сняли все деньги со своих карт. Мне пришлось заложить свою золотую цепь, чтобы нам хватило денег на первое время. – Не жалко?

– Жалко – выдохнул я.

– В Швейцарии у меня есть сберегательный счет. Он достался мне от отца. Надеюсь, там что-то есть. – Мы обязательно ее вернем.

Мы сели в старый вагон, люди выглядели беглецами на отдыхе. Люди ехали либо к родственникам, либо отдыхать.

– Нужно отдохнуть, – отбросил я, отворачиваясь к стенке.

Белоруссия. Ночь.

Плацкарт пропах дезинфекцией, варёной курицей и махоркой. Лика стояла в тёмном коридоре, прижавшись лбом к стеклу. За окном – чернота, редкие огни хуторов, станции, пролетающие мимо, как обрывки чужой жизни.

– Как будто мир уже закончился, – прошептала она. – А поезд – его последний нервный импульс.

Я молча кивнул. Моя память фиксировала каждую мелочь – трещину на стекле, номер вагона, лицо проводницы. Архив бегства.

В купе зашли двое пьяных. Увидели Лику.

– Ооо это мы удачно зашли, с наступа-ающим. Вы одна?

Я не сказал ни слова. Он просто встал, загородил проход и посмотрел на них. Молча. В упор.

Один из них шагнул вперёд – и вдруг остановился. Что-то в глазах Артёма заставило его замереть.

– Я думаю вам в другое купе.

Пьяные вышли быстрее, чем вошли.

Лика смотрела на него. – А ты умеешь быть убедительным.

– Нет, – перебил Артём. – Просто нам не нужны такие попутчики. От них слишком много проблем.

Я закрыл входную дверь и сел напротив. Тусклый ночной свет освещал её задумчивое лицо, смотрящее на белоснежный вид за окном.

– С новым годом… произнес я не отрывая взгляд от часов.

– И тебя… улыбнулась она.

Я сидел еще несколько часов. Паспортный контроль. Я не стал ее будить. Впереди был долгий путь.

Польша. Рассвет.

Мы сошли на станции «Тересполь» – последней перед границей. Рассвет застал нас на грунтовке, уходящей в плоские сырые поля. Ряды голых деревьев, свинцовое небо, придорожные каплички с Мадоннами.

– Персональные маяки веры, – Лика кивнула на часовни. – У нас бы снесли за самострой.

Её кроссовки промокли насквозь. Она не жаловалась, но я видел, как осторожно она вытирает их о траву, и как на пятках проступают кровавые потёртости.

В придорожном сарае купили бутерброды – чёрный хлеб, масло, солёная ветчина. Лика развернула свой, оглядела с видом дегустатора.

– Калорийность зашкаливает. Углеводы, жиры, белок. И соль, чтобы удерживать воду. – Откусила. – Для дороги идеально.

В её рюкзаке оказался «сухпаёк учёного»: мюсли, орехи, сушёные ягоды, горький шоколад, два литра воды с фильтром.

– Я читала про выживание, – сухо пояснила она, поймав мой взгляд. – Когда начались сны про апокалипсис, показалось полезным.

К полудню вышли к шоссе. Лика сняла кроссовки, разглядывая стёртые в кровь пятки. Молча. Без жалоб.

Германия. Дождь.

Нас подобрал старый «Мерседес» с тюками сена. Водитель, Рудольф, болтливый баварец, всю дорогу рассказывал о своей ферме. Лика оживилась – за окном мелькали аккуратные виноградники, фахверковые дома, готические шпили.

– Смотри, – ткнула пальцем в окно. – Средневековая планировка, но все крыши с солнечными панелями. Столкновение эпох.

Она завела с Рудольфом разговор о квантовой запутанности. Тот слушал, разинув рот. Я молча наблюдал, как её лицо, уставшее и бледное, озаряется внутренним светом. На несколько часов мы перестали быть беглецами.