Путь к темноте

— А ты тоже можешь показывать фокусы?

Я улыбнулась:

— Нет. Мой дар другой.

— А какой?

Я задумалась. Как объяснить ребёнку, что твой дар — это чувствовать чужую силу, забирать её у умирающих и нести в себе, как угли в ладонях?

— Я помогаю тем, у кого есть дар, — ответила я наконец. — Чтобы им было не страшно.

Девочка кивнула с таким серьёзным видом, будто всё поняла, и убежала обратно к Артуру.

Павел, всё это время стоявший рядом, негромко хмыкнул:

— Ну и цирк.

— Завидуешь? — спросила я.

— Конечно! Мой огонь детям не показать. Пожар потом тушить всем отрядом.

Я тихо рассмеялась. Павел выглядел как всегда: высокий, широкий в плечах, с короткими тёмными волосами и лёгкой небритостью на загрубевшем лице. Он не был красив в классическом смысле — его лицо было слишком жёстким, слишком суровым, — но в нём чувствовалась сила, на которую хотелось опереться. Тёмно-зелёные глаза с золотистыми вкраплениями всегда смотрели прямо, не отводя взгляда.

Меч неизменно висел за его плечом. С ним он не расставался даже на территории общины.

Я заметила, что его пальцы едва заметно подрагивают — как всегда, когда он был взволнован. Павел хорошо контролировал огонь, но тело выдавало его с головой. Жар, что тлел внутри, искал выход, и в такие моменты ему нужен был не разговор, а дело.

Мы попрощались с детьми и снова двинулись к медзоне. Артур шёл чуть впереди, всё ещё отряхивая с рук невидимую ледяную пыль.

— Так что там дозорные? — спросила я, возвращаясь к разговору, который Павел начал ещё до того, как мы свернули в детский сектор.

— Напряжены, — отозвался он. — Люди шепчутся. Многие уже слышали про вечернее заседание. Алексей постарался, чтобы новость разлетелась до того, как мы вернёмся.

— Быстро разносятся слухи.

— Когда их разносит человек, который знает, кому и что сказать, — да. Он не просто говорил с советом. Он говорил с семьями дозорных, с торговками на площади, с мастерами в кузне. Везде, где собираются люди.

Артур замедлил шаг, давая нам поравняться с ним.

— Это целенаправленная работа, — сказал он негромко. — Он готовит почву. К вечеру половина общины будет считать, что комиссия — единственное, что стоит между ними и новым выбросом.

— И что мы можем этому противопоставить? — спросила я.

Артур не ответил сразу. Он смотрел куда-то вперёд, на дорогу, ведущую к медзоне, и в его взгляде было то самое выражение, которое я научилась распознавать за годы: он просчитывал варианты, один за другим, отбрасывая ненадёжные.

— Правду, — сказал он наконец. — Больше нам нечего предложить.

— Правда плохо работает против страха, — заметил Павел.

— Зато она работает против лжи. Если люди увидят, что мы не прячемся, не оправдываемся, а говорим открыто о том, что случилось, — их страх может обернуться доверием.

— Или обернётся против нас, — я покачала головой. — Люди боятся того, чего не понимают. А выброс — это то, чего не понимает никто.

— Именно поэтому мы должны быть рядом, — Артур посмотрел на меня. — Не отгораживаться, не уходить в квартал. А быть на виду. Показывать, что мы — часть общины, а не угроза.

— Это долгий путь, — сказал Павел.

— Другого нет.

Я промолчала. Всё это звучало разумно, но до вечера оставались считанные часы. А Алексей, судя по всему, уже сделал свои ходы.

Мы подошли к медзоне.

Медицинский сектор располагался в нескольких приземистых зданиях, окружённых невысоким забором. Здесь всегда пахло травами, дымом и чем-то горьковатым — настойками, которые Лина и другие медработники готовили в свободное время. Внутри было чисто, но бедно: узкие кровати, деревянные тумбочки, серые одеяла.

Дамир лежал у окна.

Увидев нас, он попытался приподняться, но поморщился и снова откинулся на подушку.

— Лежи, — велела я, присаживаясь на край его кровати.

— Да я и рад бы встать, — он усмехнулся, но улыбка вышла бледной. — Лина не пускает.

— И правильно делает, — отозвался Павел, встав в ногах кровати. — Куда тебе вставать? Ты едва не остался без ноги.

— Зато вторая цела.

Артур придвинул табурет и сел рядом.

— Как себя чувствуешь?

— Как человек, который проиграл хвосту. Обидно.

Мы негромко рассмеялись. Дамир всегда умел поднимать настроение, даже лёжа с перевязанной ногой.

Я коснулась его руки. Щит, который он держал постоянно — даже во сне, — сейчас был едва ощутим: тонкая, дрожащая плёнка, готовая порваться от малейшего усилия. Дамир улыбался, но я чувствовала, чего ему это стоит. Его дар забирал жизненную энергию, и после вчерашнего боя он был опустошён. Тело ещё не восстановилось, а щит уже требовал подпитки. Это был замкнутый круг: чем слабее он становился, тем труднее было удерживать защиту, а чем труднее было её удерживать, тем больше сил она высасывала.

— Ты устал, — тихо сказала я.

Он отвёл взгляд.

— Я в порядке.

— Дамир.

— Правда. Просто нужно поспать ещё пару часов, и всё будет хорошо.

Я не стала спорить. Только накрыла его ладонь своей и послала лёгкий импульс — не силу, а простое человеческое тепло. Так я делала, когда кто-то из отряда был на грани. Это не лечило, но успокаивало.

Вскоре в палату вошла Лина.

— Так, посетители, — она упёрла руки в бока. — У меня тут не проходной двор.

Лина была невысокой, с тёмными волосами, собранными в хвост, и цепкими карими глазами. От неё пахло сушёными травами и медицинским спиртом. Она выглядела уставшей, но держалась ровно — как всегда. Я знала, чего ей это стоило: каждый пациент, каждая рана, которую она сращивала, отнимали у неё частицу собственных сил. А чужая боль, даже после того как работа была закончена, ещё долго оставалась с ней, как фантом.

— Мы ненадолго, — пообещала я.

— Вот и хорошо. Потому что Дамиру нужен отдых.

За её спиной мелькнула Нора. Она бесшумно проскользнула в палату и встала у стены, скрестив руки. Её лицо было бледным, а под глазами залегли тени. Нора почти не спала в последние дни — я знала это. Её дар не отключался никогда, и единственным спасением были самодельные беруши, которые она вставляла на ночь. Но даже они не могли полностью заглушить мир — постоянный шум чужих сердцебиений, скрип стен, далёкие голоса. Нора жила в этом грохоте уже много лет, и с каждым годом он изматывал её всё сильнее.

— Как дозорный? — спросил Павел.

— Кисть не спасти, — тихо ответила Лина. — Но жизнь вне опасности. Главное, чтобы не было заражения. От меня тут уже ничего не зависит.

— Это уже хорошо, — сказала я.

Лина кивнула, но в её глазах читалось сомнение. Она помедлила, переглянулась с Норой, и та едва заметно качнула головой.

— Что такое? — спросила я.

Лина вздохнула и прикрыла дверь палаты.

— Яна, мы должны тебе кое-что сказать, — начала она, понижая голос. — Это насчёт взрыва. Насчёт того парня.

Я напряглась.

— Говори.

Нора оттолкнулась от стены и шагнула ближе.

— Я не знаю, как объяснить, — заговорила она тихо. — Но я слышала кое-что. Слухи. Они бродят в общине. Сначала я не придавала значения, но потом… — она замялась. — Понимаешь, он не должен был взорваться. Совсем.

— Почему ты так думаешь? — спросил Артур.

— Потому что он искал меня, — вмешалась Лина. — В ту ночь он пришёл к лазарету. Его видели. Он был спокоен, пусть и испуган. Но он не выглядел, как человек на грани.

— Дар у него был нестабилен? — спросила я.

— В том-то и дело, — Нора поёжилась. — Все, кто видел его в последние дни, говорят, что он был в порядке.

— Но выброс же случился, — нахмурился Павел.

— Да. Именно. Случился внезапно. Будто его… подтолкнули.

В палате стало тихо. Слышно было только, как за окном ветер шуршит листьями.

— Подтолкнули? — переспросила я.

Нора посмотрела на меня. В её глазах был страх.

— Я не знаю, возможно ли такое. Но ходят слухи, что кто-то из совета разговаривал с парнем за несколько часов до взрыва. И будто после этого разговора он сорвался и побежал к северным воротам.

Я медленно выдохнула.

— Кто разговаривал?

— Этого я не знаю.

Артур поднялся. Его лицо осталось спокойным, но я видела, как напряглись его плечи.

— Если это правда, — произнёс он, — то мы имеем дело не с несчастным случаем.

— А с убийством, — закончил Павел.

Он стоял у окна, и я видела, как желваки заходили на его скулах. Вокруг его кулаков снова дрогнул воздух — настолько слабо, что заметила только я.

— Нужно выяснить, кто говорил с парнем, — сказала я. — И о чём.

— Только осторожно, — предупредила Лина. — Сейчас не время для открытых обвинений. Особенно перед советом.

— Знаю, — я поднялась. — Но, если кто-то довёл его до выброса… это меняет всё.

Мы попрощались с Дамиром, который уже задремал, и вышли из лазарета. Вечер приближался. Тяжёлый, тёмный, полный невысказанных обвинений.

До заседания оставалось совсем немного времени.

Глава 6. Комиссия

Зал заседаний находился в самом центре общины — в бывшем клубном здании, которое пережило Катастрофу и до сих пор держалось, подлатанное деревом, глиной и найденным в руинах железом. Здесь пахло воском, пылью и ещё чем-то неуловимым — может, тревогой, которая скопилась в этих стенах за последние дни.

Когда мы вошли, зал уже был полон.

Тридцать человек — почти весь совет. Люди сидели за длинным столом, расставленным буквой «П». Кто-то тихо переговаривался, кто-то пил травяной отвар из глиняных кружек. На стенах дрожали тени от масляных ламп. Окна были открыты, но вечерний воздух не спасал от духоты — слишком много людей, слишком много напряжения.

Я заняла своё место между Павлом и Артуром. По правую сторону от нас сидел Виктор. Он коротко кивнул, и я заметила, как в его глазах что-то мрачно блеснуло. По левую — Мария, прямая, как струна, с бесстрастным лицом.

Алексей сидел напротив.

Он встретил мой взгляд и улыбнулся — вежливо, почти дружелюбно. Будто мы были старыми знакомыми, которые случайно оказались по разные стороны баррикад. Я не ответила на улыбку.

— Итак, — поднялся со своего места один из членов совета, сухопарый мужчина с залысинами, — давайте начнём. Все в сборе.

Это был Николай.

Я знала его давно. До Катастрофы он занимался какими-то делами, связанными с торговлей. Умел говорить гладко, убедительно, и никогда не лез на рожон. Обычно он держался в тени, поддерживая то одного, то другого, в зависимости от выгоды. Но сейчас он выглядел как человек, который долго ждал своего часа.

— Думаю, все понимают, почему мы собрались, — продолжил он, обводя зал глазами. — То, что произошло на прошлой неделе, заставило нас задуматься. Не только нас — всех жителей общины.

Он сделал паузу, будто давая словам осесть.

— Мы потеряли человека. Молодого, напуганного, не сумевшего справиться с тем, что в нём проснулось. И, что ещё страшнее, от этого пострадали другие люди. Обычные люди, которые просто стояли на посту.

По залу прокатился тихий ропот.

— Николай, — негромко произнёс Виктор, — к чему ты клонишь? Трагедия случилась. Мы все скорбим. Но это не повод для собрания в такой час.

— Это повод обсудить, что делать дальше, — парировал Николай. — Потому что, если мы ничего не сделаем, следующая такая трагедия может оказаться куда страшнее.

— Что ты предлагаешь? — спросила Мария, и в её голосе прозвучал ледяной вызов.

Николай посмотрел на неё с лёгкой укоризной.

— Я предлагаю подумать о людях. О тех, кто не обладает даром. О тех, кто работает в поле, стоит на посту, растит детей. Они хотят жить спокойно. А сейчас они боятся. И этот страх, — он поднял палец, — можно понять.

— Страх не рождается на пустом месте, — подал голос кто-то из совета.

— Верно, — кивнул Николай. — И мы не должны отмахиваться от него. Поэтому я считаю, что нам нужно обсудить меры, которые защитят всех. Не только одарённых, но и обычных людей.

— Какие меры? — спросила я.

Взгляд Николая метнулся ко мне. На мгновение в нём мелькнуло что-то — не враждебность, но насторожённость.

— Например, — он говорил медленно, тщательно подбирая слова, — создать комиссию. Которая будет помогать одарённым, — он выделил это слово, — адаптироваться. Следить, чтобы их дар оставался под контролем. Чтобы они могли вовремя получить помощь.

— У нас уже есть такая помощь, — сказал Павел. — Яна. Отряд. Мы занимаемся этим.

— Но вас часто нет в общине, — мягко заметил Николай. — Вы уходите в рейды. Неделями. А что делать тем, кто остаётся здесь? Куда им идти?

— Здесь есть другие одаренные. Они тоже могут помочь. Подсказать и направить.

— У них есть свои задачи. И в отличие от Яны, они не смогут распознать опасность заранее. Ты и сам это знаешь, Павел.

В зале снова зашептались. Я чувствовала, как настроение собравшихся склоняется не в нашу пользу. Не потому, что Николай говорил что-то чудовищное, а потому, что в его словах была простая, понятная логика.

— Мы не предлагаем ничего радикального, — продолжил Николай, и в его голосе появилась вкрадчивость. — Только систему. Прозрачную, понятную. Одарённые будут знать, к кому обратиться. А обычные люди будут знать, что всё под контролем.

— Под контролем, — повторил Артур. — Чьим?

Николай улыбнулся:

— Совета, разумеется.

Вот оно. Всё, как мы и предполагали. Комиссия под контролем совета — это рычаг. Мягкий, незаметный, но очень эффективный. Сначала помощь. Потом обязательная отчётность. Потом — ограничения.

— А что будет, если одарённый откажется вступать в эту комиссию? — спросила я.

Николай развёл руками:

— Зачем же отказываться? Если человеку нечего скрывать, ему нечего бояться.

По залу прокатился одобрительный гул. Я почувствовала, как внутри закипает бессильная злость. Он всё поворачивал так, что мы выглядели подозрительно.

— Позвольте мне, — Виктор поднялся.

Он был старше большинства здесь, и к его словам пока ещё прислушивались.

— Николай говорит о страхе, — начал он неспешно. — О том, что люди боятся. И я понимаю этот страх. Правда понимаю. — Он обвёл зал взглядом. — Но давайте вспомним, благодаря кому наша община живёт так, как живёт.

Он сделал шаг вперёд.

— Пятнадцать лет. Пятнадцать лет одарённые ходят за стены. Приносят ресурсы. Защищают нас. Вытаскивают наших людей из-под завалов. Лечат. Находят безопасные пути. Благодаря им мы едим. Благодаря им мы живы.

— Никто не спорит с этим, — вставил Николай.

— А я и не говорю, что спорите, — усмехнулся Виктор. — Я просто хочу, чтобы мы помнили: за все эти годы не было ни одного случая, когда одарённый сознательно навредил общине. Ни одного. А теперь из-за одного несчастья вы готовы надеть на них удавку.

— Это не удавка, Виктор, — мягко произнёс Алексей.

Впервые за вечер он подал голос. Все повернулись к нему.

— Мы говорим не о наказании, — продолжил он, глядя на Виктора с тем же спокойным участием. — Мы говорим о заботе. О том, чтобы ни один одарённый не остался один на один со своей силой. Чтобы ни один обычный житель не боялся за свою семью. Разве это неправильно?

Виктор не ответил. Алексей улыбнулся, и от этой улыбки у меня по спине пробежал холод.

— Я поддерживаю Николая, — сказал один из членов совета.

— И я, — подхватил другой.

— Комиссия — это разумно.

Я видела, как тают наши позиции. Ещё немного — и голосование пройдёт без нас.

Павел поднялся.

— Хватит.

В зале стало тихо.

— Вы все сидите здесь и спорите о том, опасны ли мы, — его голос прозвучал низко и тяжело. — Вы придумываете комиссии, правила, ограничения. А вы знаете, что творится за стенами?

Он обвёл совет взглядом.

— Твари подходят к самым воротам. Они бродят вокруг, как будто изучают нас. А тёмные, — он сделал паузу, — тёмных видели у водохранилища. В двух днях пути.

По залу пронёсся тревожный шёпот.

— И что вы делаете? — продолжил Павел. — Вместо того чтобы готовиться к обороне и решать реальную проблему, вы делите власть. Вместо того чтобы думать, почему тёмные пришли, вы решаете, как держать нас на цепи.

— Павел, — попытался перебить Николай.

— Нет, — резко оборвал он. — Это вы меня послушайте. Если бы тёмные подошли к стенам вплотную, вы бы все побежали к нам. К тем самым одарённым, которых сейчас так боитесь. Потому что только мы можем защитить вас.

В зале повисла тишина.

— Мы не оспариваем вашу пользу, — осторожно начал Алексей. — Но сейчас речь не об угрозах извне. Речь о том, как нам жить внутри.

— Всё связано, — отрезал Павел.

— Возможно, — Алексей склонил голову. — Но давайте решать проблемы по мере их поступления. Сейчас перед нами стоит вопрос о комиссии.

— А тёмные пусть подождут, да?

— Они не подходили к стенам, — спокойно ответил Алексей. — И не нападали. А выброс случился. Здесь. Внутри. И он уже причинил людям вред.

И в этом была вся его сила. Он не спорил с фактами. Он просто поворачивал их так, как ему было нужно.

— Голосуем, — предложил Николай.

— Подожди, — Виктор встал. — Давайте хотя бы обсудим это без спешки.

— Сколько ещё ждать? — подал голос кто-то из дальнего конца стола. — Пока не рванёт кто-то ещё?

— Вот именно, — поддержали его.

Я сжала край столешницы. Всё шло к тому, что решение примут прямо сейчас. Я чувствовала, как Артур напряжён рядом. Как Павел, не садясь, всё ещё стоял, готовый спорить.

— Хорошо, — тихо сказала я.

Все повернулись ко мне.

— Создавайте свою комиссию, — произнесла я, глядя на Алексея. — Но в её составе должны быть одарённые. И решения она не принимает без нас.

Алексей улыбнулся.

— Разумеется. Мы и не думали иначе.

Я перевела взгляд на Николая. Тот кивнул.

— Тогда давайте сформулируем предложение и проголосуем, — сказал он.

Дальше началось обсуждение деталей. Я почти не слушала. Комиссия, её полномочия, состав, отчётность — всё это проносилось мимо, как шум дождя за окном.

Я думала о том, что мы проиграли первый раунд.

Глава 7. Сборы

Утро после совета выдалось тихим.

Я проснулась позже обычного. Сон был тяжёлым, вязким, без сновидений — из тех, что не дают отдыха, а только крадут время. За окном висела всё та же белёсая пелена, но воздух стал прохладнее, и пахло приближающимся дождём.

Сегодня мы снова уходили за стену.

Решение приняли быстро, ещё вчера вечером, когда вышли из зала. Павел был мрачен и зол, Артур — сосредоточен и молчалив. Я понимала их обоих. После того как совет проголосовал за комиссию, оставаться в общине и ждать, пока Алексей сделает следующий шаг, было невыносимо.

Мы решили выдвинуться к водохранилищу. Туда, где видели тёмных.

Перед уходом нужно было собраться, проверить снаряжение, дать указания. И — что не менее важно — попрощаться со своими.

Жилой квартал одарённых находился в северо-западной части общины, у самой стены. Здесь дома стояли чуть просторнее, чем в остальных секторах, но не потому, что одарённым давали привилегии, а потому, что мы чувствовали энергию друг друга, и слишком тесное расположение вызывало никому не нужное напряжение.

Я шла по узкой улочке, мимо знакомых домов. У одного из них возилась с грядками Эва. Её тёмные волосы были заплетены в небрежную косу, руки по локоть в земле. Рядом с ней сидел на корточках мужчина — Стас, её муж, — и подавал ей семена из холщового мешочка. Стас был из обычных, без дара, но Эва всегда говорила, что это не важно. Главное — что она чувствует.

— Доброе утро, — поздоровалась я.

— Утро, — Эва подняла голову и улыбнулась. — Ты как?

— Нормально. Собираемся.

— Я слышала, — Ида, стоявшая у забора, отряхнула ладони. Она жила в доме напротив и часто приходила к Эве с утра — помогала с грядками или просто сидела рядом. — К водохранилищу?

— Да.

Ида помолчала, глядя на меня. Её тёмные глаза, всегда немного насторожённые, сейчас смотрели с тем особым выражением, которое появлялось у неё, когда она касалась чужих следов.

— Я хочу с вами.

— Мы решили взять половину отряда, — покачала я головой. — Тебе стоит отдохнуть в общине.

— Я могу принести больше пользы, если пойду с вами, — перебила Ида мягко. — Я буду нужнее там.

Я вздохнула. Ида всегда была настойчивой. Её дар — видеть следы прошлого — в последнее время стал особенно полезен. Она умела читать то, что оставляли после себя тёмные. И если у водохранилища остались хоть какие-то знаки, Ида поможет их понять.

Но я знала и обратную сторону. Её дар не спрашивал, когда проявляться. Сильные эмоциональные отпечатки накрывали её без предупреждения, а чужие эмоции оставались с ней на часы, а то и на дни. Тёмные следы, связанные со смертью, вызывали у неё кошмары и панические атаки. Ида выглядела спокойной, но я помнила, как после одной из вылазок она полночи тряслась у костра, не в силах отделаться от чужого страха, который впитала из обломков рухнувшего дома.

— Хорошо, — сдалась я. — Идёшь с нами.

— Спасибо.

Эва улыбнулась шире и снова склонилась над грядками. Её дар работал мягко, почти незаметно: ростки под её пальцами наливались зеленью, распрямлялись, тянулись к свету. Со стороны это выглядело просто — ну, растёт себе зелень чуть быстрее обычного. Но я знала: каждое растение забирало у неё частицу сил. Большие поля или сложные культуры выматывали её до обморока, а увядание или болезнь зелени отзывались в ней болью. Эва не жаловалась, но порой я видела, как она прижимает ладонь к груди после долгого дня на огородах.

— Береги себя там, — негромко сказал Стас, глядя на меня.

— Постараюсь, — ответила я.

Рэй нашёлся у общей кузни.

Он стоял у наковальни, в фартуке, прожжённом искрами, и внимательно осматривал клинок — старый, но ухоженный. Рядом с ним крутился его младший брат Лёня — мальчишка лет шестнадцати, вихрастый и любопытный. Он подносил Рэю инструменты, слушал объяснения и смотрел на него с нескрываемым восхищением.

— Привет, — бросил Рэй, не оборачиваясь. — Павел просил подправить его меч. Говорит, после той стычки лезвие чуть повело.

— Это правда. Он вчера жаловался.

— Вот и приходится. — Рэй отложил клинок и повернулся ко мне. — Идём на вылазку?

— Да. Собираемся. Ты с нами.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение. Рэй не любил сидеть без дела. Его дар — укреплять материалы — требовал постоянной практики, и в кузне он проводил почти всё свободное время. Но настоящей отдушиной для него были вылазки: только там он чувствовал, что его сила нужна не для починки лопат, а для чего-то большего.

— А можно мне с вами? — тут же встрял Лёня.

— Нет, — отрезал Рэй.

— Но я уже взрослый!

— Нет, — повторил он мягче, положив руку мальчишке на плечо. — Подрасти ещё немного. И не заставляй мать волноваться.

Лёня насупился, но спорить не стал. Только буркнул что-то под нос и отошёл в сторону.

— Ты хороший брат, — заметила я, когда мальчик скрылся за углом.

— Иногда, — усмехнулся Рэй. — Обычно я просто тот, кто запрещает ему лезть туда, куда не надо.

— Это и есть брат.

Он улыбнулся и снова склонился над клинком. Я заметила, как его пальцы, сжимавшие рукоять, едва заметно светятся — он вкладывал в металл частицу силы, укрепляя структуру. Рэй делал это почти машинально, как дышал. Укреплённые предметы со временем теряли заряд, и, если не обновлять их, они начинали разрушаться — иногда взрывообразно. Рэй чувствовал «усталость» материалов как физическую боль, и потому никогда не оставлял работу незавершённой.

Арден и Саймон жили через два дома друг от друга. Я застала их на улице — они о чём-то спорили, размахивая руками, но, завидев меня, замолчали.

— Яна! — Саймон улыбнулся. — Что, уже выдвигаемся?

— Да. Вы оба идёте.

— Отлично, — Арден потянулся, разминая плечи. — А то я уже начал ржаветь без дела.

Они были полной противоположностью: Саймон — открытый, громкий, всегда с шуткой наготове; Арден — сдержанный, суховатый, похожий на затянутую пружину. Но в бою они действовали как единый механизм. Саймон принимал удары, копил энергию и обрушивал её на врага. Арден видел уязвимости — в телах тварей, в конструкциях, в броне — и бил точно, без лишних движений.

Вот только у каждого была своя цена. Саймон после боя становился раздражительным, пока не выплеснет накопленное. А Арден... Арден видел слабости не только в тварях. Он видел их в людях — физические и эмоциональные. И это знание давило на него, мешая простому общению. Я замечала, как он отводит глаза, когда смотрит на кого-то из нас слишком долго. Будто видит то, о чём не хочет говорить.

— Кто ещё с нами? — спросил Саймон.

— Марк, Рэй, Том, Вера, Ида. Павел, Артур и я.

— Итого десять, — прикинул Арден. — Хорошее число.