Вампирюга

— Я не беру каждый.

— Только те, на которые никто другой не ответил.

— Если никто не отвечает, кто-то должен.

— Да. Но этот кто-то не всегда должна быть ты.

Я надела перчатки и застегнула пальто. На улице снег стал крупнее. Люди шли, подняв воротники, и обходили лужи не поодиночке, а одним и тем же движением, будто им показали невидимую дорожку.

— Я знаю, — сказала я. — Просто не всегда понимаю, кому передать.

— Тогда спроси.

— А если человек скажет «не знаю»?

— Можно найти того, кто знает.

— Ты всегда так спокойно относишься к тому, что никто ничего не знает?

— Нет. Иногда я нервничаю. Просто не считаю, что моё волнение автоматически делает меня главным.

Мы остановились у ступенек корпуса. Мне хотелось ответить, что я тоже не считаю себя главной. Но прошлой ночью я доработала список участников, проверила согласия на съёмку и составила две версии рассадки, хотя меня никто об этом не просил.

— Я не думала, что ты главный, — сказала я.

— Я и не говорил.

Он поправил ремень рюкзака и посмотрел на меня так, будто ждал продолжения, но не требовал его.

— Ты сейчас говоришь про отчёт или вообще? — спросила я.

— Про отчёт. Но если хочешь — можем поговорить вообще.

— Я пока не хочу.

— Хорошо.

Он не сделал вид, что понял больше, чем услышал. Я почувствовала лёгкое разочарование, хотя сама закрыла дверь. Иногда я ждала, что человек всё равно постучит.

— Увидимся вечером? — спросил он.

— В шесть.

— Я буду.

— Я тоже.

— Тогда до вечера.

Он ушёл к остановке. Я осталась у ступенек и достала телефон. Сообщение от Ани: «Марина уже отпустила вас? Я в “Чердаке”, у нас внезапно спор о том, нужен ли микрофон для открытого чтения».

«Нужен», — написала я.

«А ты можешь приехать и сказать это так, чтобы никто не ушёл?»

«Не обещаю».

«Тогда приезжай».

В «Чердаке» спорили не о микрофоне. Даня считал, что для открытого чтения он будет мешать; Аня считала, что без него люди в заднем ряду ничего не услышат. Ника молча подрезала бумажные карточки для регистрации. Саша держал микрофон на вытянутой руке и проверял, дотянется ли кабель до окна.

— Ты опять держишь его как улику, — сказала Аня.

— Я проверяю длину.

— Длина кабеля не зависит от того, как ты на него смотришь.

— Может, он нервничает.

— Он пластмассовый, Саш.

— Вот именно. Никто не знает, что он чувствует.

— Я за микрофон, — сказала я, снимая пальто. — Он нужен, если будет больше двадцати человек. Но его надо поставить сбоку, чтобы не превращать чтение в концерт.

— То есть нам нужен микрофон, но мы не должны его использовать? — спросил Даня.

— Мы используем его, если зал полный или если человеку так удобнее. В остальных случаях он стоит рядом.

— А если человек не хочет, чтобы его голос усиливали?

Вопрос задала Ника. Она отложила ножницы и посмотрела на меня.

— Тогда он говорит без микрофона, если слышно. Или мы сдвигаем стулья ближе.

— Вот, — сказала Аня. — Я про это.

— Ты говорила, что микрофон необходим, — напомнила я.

— Необходим, чтобы был выбор. Не чтобы мы заставляли всех в него говорить.

Я кивнула. Было приятно обнаружить, что она не спорила со мной ради спора. Я привыкла искать в каждом возражении скрытый вызов. Иногда там просто была мысль, которую я не заметила.

— Хорошо. Запишем: микрофон — запасной, место — сбоку, стулья можно придвинуть.

Саша положил микрофон на стол.

— А я думал, сейчас будет голосование.

— Проведи, если хочешь, — сказала я. — Только посчитай и тех, кто промолчит.

Он посмотрел на Нику, потом на Аню.

— Это уже нечестно.

— Почему?

— Потому что молчание тоже не всегда означает согласие.

— Верно, — сказала Ника. — Иногда я просто режу бумагу.

Она подняла карточку, на которой отрезала букву в слове «регистрация».

— Теперь это «регистьация», — заметил Даня.

— Человек всё равно поймёт.

— Администрация может не понять, — сказала я.

— Пусть попробует, — ответила Ника.

Она сказала это почти без улыбки, но Аня тихо засмеялась. Ника тоже усмехнулась и выбросила испорченную карточку.

После обеда мы провели короткое собрание. Я попыталась не начинать его с перечня проблем. Получилось не сразу.

— До комиссии пять дней, — сказала я. — Есть три вопроса, на которые нам надо ответить сегодня: кто останавливает вход при заполнении зала, кто остаётся запасным за микрофон и что мы делаем, если участник не приходит.

— А что уже решено? — спросил Даня.

— Ничего. Поэтому я и спросила.

— Ты спросила так, будто у нас уже три неправильных ответа, — сказала Аня.

Я открыла рот. Потом закрыла.

— Хорошо. Переформулирую. У кого есть идеи?

— Вход останавливает тот, кто видит зал, а не тот, кто держит список, — сказал Миша. Он пришёл после обеда и сел на край сцены. — Если человек с регистрацией будет каждый раз бегать внутрь, очередь никуда не исчезнет.

— Тогда кто смотрит на зал? — спросила я.

— Я могу быть там до начала. Потом нужно передать кому-то из ребят.

— Я буду, — сказала Ника. — Я могу стоять у двери и отмечать тех, кто вошёл.

— А если тебе нужно будет уйти? — спросил я.

— Тогда скажу Ане.

— А если Ани нет? — спросила я, сама не заметив, как снова стала проверять каждую схему на исключение.

Ника опустила ножницы.

— Тогда я напишу в чат, что ухожу, и кто-то меня заменит. Мы же не запираем дверь изнутри.

— Точно, — сказала я. — Прости. Я усложнила.

— Ты не усложнила, — отозвалась Ника. — Просто у нас всегда найдётся ещё один «а если».

— Моя любимая часть, — сказал Саша. — «А если стул решит не выдерживать ответственность».

— Тогда посадим его на другой стул, — сказала Аня.

На этот раз рассмеялись все. Даже Ника подняла голову от карточек.

Мы записали решения на доске. Не идеальные, но достаточно ясные: у входа два человека, один отмечает регистрацию, второй следит за вместимостью и при необходимости зовёт Мишу. Если один отходит, он говорит об этом вслух и передаёт место. На каждую роль есть запасной. Если участник не приходит, мы не заполняем паузу случайным номером, а сокращаем переход или передвигаем один из коротких блоков.

— То есть можно не заполнить всё время? — спросил Даня.

— Да, — ответил Миша. — Пустые две минуты хуже, чем плохое выступление?

— Зависит от выступления.

— Лучше оставить паузу, чем заставить человека выйти на сцену, если он не готов, — сказала Аня.

Я отметила её слова. Не как лозунг, а как решение, которое можно применить.

После собрания Миша попросил меня остаться. Остальные разошлись: Ника унесла афиши в соседний кабинет, Саша пошёл искать куртку Дани, Аня обещала забрать у охраны ключи от шкафа. Мы остались возле сцены среди стульев, которые ещё не были расставлены.

— Ты сегодня несколько раз успела остановиться, — сказал Миша.

— Ты следишь за количеством?

— Нет. Просто заметил.

— Это похвала?

— Ты хочешь, чтобы она была похвалой?

— Я хочу понять, что ты имеешь в виду.

— Я имею в виду, что ты услышала Аню и не стала спорить с её формулировкой.

— Я всё ещё думаю, что она могла сказать это мягче.

— Могла. Но ты тоже могла не превращать вопрос в обвинение.

Я сдвинула носком ботинка ножку стула. Он качнулся и заскрипел.

— Ты всегда замечаешь такие вещи.

— Какие?

— Что люди могли сказать мягче. Что я могла ответить иначе. Вроде бы мелочь, но ты её вытаскиваешь.

— Я не всегда замечаю. И не всегда говорю.

— А что ты не говоришь?

Он посмотрел на стулья, потом на меня.

— Сейчас? Что я соскучился.

Я почувствовала, как что-то внутри меня чуть сдвинулось. Не растаяло, не исчезло — просто перестало упираться в рёбра.

— Мы виделись вчера, — сказала я.

— Знаю.

— Тогда как можно соскучиться?

— Не знаю. Я не готовил ответ.

Я усмехнулась.

— Это опасно.

— Что именно?

— Не готовить ответы. Я могу воспользоваться паузой.

— Можешь.

— Ты не боишься?

— Боюсь. Но не настолько, чтобы всё время говорить по плану.

Я прислонилась к краю сцены. Миша стоял напротив, не приближаясь, и мне вдруг стало заметно, что я сама ждала, когда он это сделает. Ждала и сердилось на него за то, что он не угадывает.

— Можно я тебя обниму? — спросил он.

— Ты спрашиваешь, потому что я выгляжу так, будто хочу сбежать?

— Я спрашиваю, потому что хочу обнять.

Я не ответила сразу. В комнате гудел старый холодильник, где-то в коридоре кто-то уронил связку ключей. Миша не повторял вопрос и не подталкивал меня плечом.

— Можно, — сказала я.

Он подошёл и обнял меня. Не прижал, не поднял, не запер в руках. Я сама придвинулась ближе, лбом упёрлась ему в плечо и задержала дыхание, будто проверяла, не произойдёт ли что-то неприятное, если мне будет хорошо.

Ничего не произошло.

— Ты пахнешь кофе, — сказала я.

— А ты снегом.

— Это не запах.

— У тебя волосы холодные.

Я подняла голову.

— Вот это тоже лучше не использовать как аргумент.

— Я не спорю.

— Пока.

— Если начнёшь спорить, я узнаю.

Он улыбнулся и отпустил меня. Я не стала ловить его за рукав, хотя на секунду захотела.

В субботу мы должны были проверить площадку и снять несколько общих кадров для отчёта. Я пришла в «Чердак» в половине десятого. Внутри пахло пылью и мокрой шерстью. На сцене стояли коробки с декорациями; одна была открыта, из неё торчала бумажная луна, приклеенная к деревянному обручу.

— Она переживёт ещё один переезд? — спросила я.

— Если никто на неё не сядет, — сказал Даня.

— Кто садился?

— Я не хочу давать показания без адвоката.

— Он сел на коробку, — объяснил Саша. — Луна не пострадала. Пострадала его репутация.

— Я до сих пор считаю, что коробка была крепче, — сказал Даня.

— Ты весишь больше картона, — заметила Ника.

— Это домыслы.

Аня попросила его поднять коробку. Он поднял, но поморщился, и она отобрала её.

Мы начали с расстановки. В первом блоке стулья ставили полукругом, во втором — плотнее, рядами. Между рядами оставили проход, чтобы не пришлось протискиваться через людей, если кому-то понадобится выйти. Я измеряла расстояние рулеткой, пока Ника отмечала его кусочками малярной ленты.

— Если стулья раздвинут, лента не поможет, — сказал Даня.

— Поэтому мы поставим их после проверки, — ответила я.

— А если кто-нибудь всё равно раздвинет?

— Попросим не раздвигать.

— Ты удивительно рассчитываешь на разговоры с людьми.

— Иногда они работают.

— У тебя с ними личный конфликт.

— Мы его решаем.

Он приподнял бровь.

— Мы?

— Я и люди.

— Звучит, как название документального фильма.

— Тебе не дадут права на музыку.

Миша включил пульт, и в колонках щёлкнуло. Звук разошёлся по залу ровно, без треска. Он проверил микрофон, затем попросил каждого сказать по одной фразе с разных точек комнаты.

— Проверка, — сказала Аня.

— Раз, два, три, — сказал Саша.

— Я не люблю микрофоны, — сказала Ника.

— Это тоже слышно, — отозвался Даня.

— Не надо проверять, слышно ли меня. Я уже сказала.

Миша выключил микрофон.

— Принято. Не будем тебя просить в него говорить.

Я посмотрела на Нику. Она кивнула и вернулась к декорациям.

— Спасибо, что не стала спорить, — шепнула Аня.

— Я не всегда спорю.

— Ты иногда споришь до того, как человек закончил фразу.

— Я знаю.

— Тогда почему ты делаешь вид, что не знаешь?

— Потому что иногда знание не помогает.

— А иногда помогает.

Она ушла за коробкой с тканью. Я не ответила, но запомнила.

После проверки мы снимали зал на телефон. В кадре не должно было быть лиц тех, кто не дал согласие на съёмку; мы снимали сцену, проходы, табличку у входа, пустые ряды. На последнем кадре Даня случайно задел бумажную луну, и та закачалась. Он поймал её, прежде чем она упала.

— Вот это оставим, — сказала я.

— Серьёзно? — спросил он. — Я спас декорацию от собственной глупости.

— Это и есть история фестиваля.

— Мы разве не должны выглядеть подготовленными?

— Мы должны выглядеть настоящими.

— Настоящие люди падают?

— Иногда. Но не надо специально.

Миша держал телефон, и на экране было видно, как Даня ловит луну, а потом смотрит в камеру, будто пытается понять, заметили ли мы.

— Не выкладывай, — сказала Ника.

— Не буду, — ответил Миша. — Это пока рабочий материал.

— Удали после, — добавила она.

— Конечно.

Я кивнула, хотя он уже слышал её.

— Я не просила подтверждения от тебя, — сказала Ника.

— Я не подтверждала. Просто кивнула.

— Вот это иногда выглядит одинаково.

— Поняла.

Я отвела взгляд. Было неприятно понимать, что даже жест, который казался мне поддержкой, мог выглядеть как контроль. Я не знала, что с этим делать, кроме как не повторять его в следующий раз.

В обед мы заказали пиццу. Она приехала холодной, с одним недостающим соусом и лишней коробкой маргариты. Даня сказал, что это знак, что Вселенная поддерживает нашу работу. Аня сказала, что Вселенная просто перепутала заказ.

— Ты всегда заказываешь слишком много, — сказала я.

— Я не заказывал, — ответил Даня.

— Ты говорил, что нам хватит двух пицц.

— Я сказал, что две пиццы хватит, если никто не голоден.

— А кто-то был голоден?

— Судя по тому, что коробка пустая, да.

На самом деле пустой коробка стала потому, что Саша съел три куска подряд и ушёл проверять кабель. Я хотела сделать замечание, но поймала себя на том, что это никому не поможет.

— Оставьте один кусок на потом, — сказала я.

— Кому? — спросил Саша.

— Любому, кто ещё не ел.

Он отложил кусок на тарелку. Даня сделал вид, будто собирается его забрать, и Саша прикрыл кусок ладонью.

— Это уже не еда, — объявил он. — Это резерв.

— Положи на салфетку, — сказала Ника. — И не держи руками.

Он послушался, но продолжал смотреть на коробку.

Я села рядом с Мишей. Мы не держались за руки и не обменивались тайными взглядами. Просто делили пиццу и слушали, как Аня спорит с Даней о том, можно ли считать фразу из старого фильма цитатой, если никто не помнит фильм.

— Ты сейчас думаешь о комиссии? — спросил Миша.

— Да.

— Сильно?

— Настолько, что знаю, сколько у нас стульев и сколько человек надо добавить в список запасных.

— А обо мне?

Я повернулась к нему.

— Это вопрос или проверка?

— Вопрос.

— Немного думаю.

— Хорошо.

— А ты?

— Я думаю о комиссии и о том, что ты сказала «немного» так, будто это признание в преступлении.

— Мне непривычно говорить о тебе при других.

— Ты не обязана.

— Я и не сказала, что обязана.

— Тогда всё нормально.

Он не стал спрашивать, что именно мне непривычно. Иногда его сдержанность казалась мне почти несправедливой: я сама привыкла заставлять людей раскрывать карты, а он оставлял свои на столе рубашкой вверх и не торопил меня.

Вечером, когда остальные ушли, мы с Аней остались закрывать шкаф с техникой. Она держала дверь, а я проверяла, не торчит ли провод из коробки.

— Ты сегодня весь день была мягче, — сказала она.

— Ты уже второй раз это говоришь.

— Потому что второй день замечаю.

— Ты можешь не отслеживать меня как проект?

Она замерла. Я сразу поняла, что сказала грубее, чем хотела.

— Прости, — произнесла я. — Это прозвучало так, будто я обвиняю тебя.

— Ты меня обвиняешь?

— Нет. Я просто не хочу быть проектом, над которым все ведут наблюдения.

Аня прислонилась к дверце шкафа.

— Я не веду наблюдения. Я подруга. Я замечаю, когда ты вроде бы хочешь, чтобы тебя увидели, а потом сердишься, если я что-то замечаю.

— Я не сержусь.

Она посмотрела на меня.

— Ладно. Иногда сержусь.

— Почему?

— Потому что у меня не всегда получается понять, что тебе нужно. И я боюсь спросить, чтобы ты не решила, что я лезу.

— Ты можешь спросить.

— А ты можешь ответить не колкостью?

Я закрыла шкаф. Замок щёлкнул громче, чем должен был.

— Могу попробовать.

— Хорошо.

— Но если я скажу «не хочу говорить», это не значит, что я на тебя злюсь.

— Поняла.

— И если я отвечу грубо, ты можешь сказать мне об этом.

— Я говорю.

— Да. Но не всегда сразу.

— А ты не всегда слышишь.

— Тоже правда.

Мы стояли в узком коридоре, и в нём было слишком тепло. Аня убрала с плеча нитку, которую я не заметила.

— Ты боишься, что с Мишей всё будет так же, как с Кириллом? — спросила она.

Я почувствовала, как спина напряглась.

— Не хочу сравнивать.

— Я не сравниваю их. Я спрашиваю про тебя.

— Я боюсь, что начну всё портить, прежде чем он успеет уйти.

Аня не сказала, что я ничего не порчу. Не произнесла, что Миша другой и всё будет хорошо. Она только кивнула.

— А ты ему это говорила?

— Нет.

— Почему?

— Потому что это звучит как просьба пообещать, что он не уйдёт.

— А если ты попросишь не обещание, а просто сказать, как он видит вас сейчас?

— Он уже сказал.

— Тогда, может, не нужно снова спрашивать сегодня.

Я посмотрела на неё.

— Ты удивительно умеешь не давать совет.

— Я его дала.

— Нет. Ты предложила вариант.

— Это одно и то же?

— Не знаю. Но легче слышать.

Она взяла пальто и направилась к двери.

— Я подумаю.

— Пожалуйста. Только не составляй таблицу.

— Я уже составила.

— Лера.

— Шучу.

— Не уверена.

Она рассмеялась. Я тоже улыбнулась, но на этот раз не стала прятать улыбку за словом.

Позже в субботу, когда я уже собиралась уходить, в «Чердак» заглянул Кирилл. Он не написал заранее. Просто открыл дверь, остановился на пороге и осмотрел зал, будто проверял, остался ли здесь кто-нибудь, кто мог его помнить.

Я помнила.

На нём была тёмно-синяя куртка, которую я когда-то считала красивой, потому что он носил её на наших первых прогулках. Сейчас я заметила только мокрые плечи и распущенную молнию.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

— Я думал, тут никого не будет.

— Мы заканчиваем.

— Я не мешаю?

Он спросил это достаточно вежливо, чтобы я не могла ответить «мешаешь» без причины. Я посмотрела на комнату. Аня подписывала коробки, Ника собирала афиши, Миша складывал провода. Все слышали его голос, но делали вид, что заняты.

— Зачем пришёл?

Кирилл поднял ладони.

— Забрать штатив. Я оставлял его здесь прошлой осенью.

— Он в кладовой?

— Не знаю. Я думал, ты знаешь.

— Я не отвечаю за все вещи, которые тут кто-то забыл.

— Я не говорил, что отвечаешь.

— Но спросил именно меня.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Потому что ты раньше знала, где всё лежит.

— Раньше — не сейчас.

— Понял. Тогда я сам посмотрю.

Он направился к кладовой. Я шагнула в сторону, чтобы пропустить его, но он остановился, не дойдя до двери.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Да.

— Не похоже.

— Ты пришёл за штативом, Кирилл.

— Я пришёл за штативом. И спросил, как ты.

— Ты не обязан спрашивать.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что мы не враги.

Слова попали в то место, которое я не хотела ему показывать. Несколько месяцев назад он говорил почти то же самое, когда после очередной ссоры я собирала вещи с его дивана. «Я же не враг тебе, Лер». Тогда он произносил это мягко, а потом добавлял, что я всё воспринимаю слишком остро. Мягкость от этого не становилась теплее.

— Я не говорила, что ты враг, — ответила я.

— Но разговариваешь так, будто я что-то сделал.

— Ты делал.

Он вдохнул, словно собирался спорить, но передумал.

— Да. Делал. Я знаю, что говорил про тебя за спиной. Я извинился.

— Ты объяснил, почему так говорил.

— Я сказал, что мне жаль.

— И сразу следом рассказал, как сложно со мной разговаривать.

Он отвёл взгляд. За его спиной Саша уронил моток скотча, и тот покатился под стол.

— Я не думал, что это прозвучит так, — сказал Кирилл.

— Вот в этом проблема.

— Я пытаюсь наладить отношения.

— Какие отношения?

— Нормальные. Чтобы мы могли хотя бы здороваться.

— Мы поздоровались.

— Ты понимаешь, что я имею в виду.

Я чувствовала, как во мне растёт желание заставить его назвать всё точнее. Пусть объяснит, что именно хочет: дружбы, прощения, возможности вернуться к привычным шуткам. Пусть скажет, что скучает, или что больше не будет делать вид, будто моё раздражение придумано мной самой.

— Я не знаю, чего ты от меня ждёшь, — сказала я.

— Ничего. Я не пришёл требовать прощения.

— Тогда хорошо.

— Но ты всё равно отвечаешь так, будто ждёшь от меня нового удара.

— Потому что я не знаю, будет ли он.

— Я не собираюсь тебя задевать.

— Ты говоришь это после того, как уже задевал.

— Лера, ну правда. Я не могу сделать прошлое небывшим.

— Я не прошу.

— Тогда что ты хочешь?

— Чтобы ты не приходил с вопросом «ты в порядке?» и не сердился, если я не отвечаю так, как тебе хочется.

— Я не сержусь.

— Ты уже говоришь громче.

Он замолчал. Я тоже. В комнате стало непривычно тихо: все одновременно притворялись, что не слушают, и поэтому не двигались.

— Я не сердился, — повторил Кирилл тише. — Я расстроен.

— Это твое чувство. Я не обязана его исправлять.

— Я не прошу исправлять.

— Ты спрашиваешь, почему я холодная, и ждёшь, что я скажу: «Извини, ты ни при чём».

Он потер большим пальцем край рукава.

— Может быть, я правда ждал этого.

— Вот. Это уже честнее.

— Ты всегда заставляешь меня признавать самое неприятное.

Я почувствовала, как у меня вырывается знакомая улыбка. Та самая, после которой люди начинали говорить, что я «вампирюга» и будто специально вытягиваю из них признания.

— Я ничего не заставляю, — сказала я. — Ты можешь не отвечать.

— А если не отвечу, ты решишь, что я трус.

— Может быть.

— Вот об этом я и говорю.

— О чём?

— Ты говоришь, что я могу уйти, но заранее назначаешь мне плохую роль.

Я хотела отрезать: «Это ты сам её выбрал». Но заметила, что в этот раз он не повысил голос, не обесценил мои слова и не попросил меня «не делать мозг». Его раздражение было настоящим, и он не прикрывал его шуткой. Мне было неуютно от того, что он попал в точку.