Мирвальд

Второй рабочий день в таверне «Последний грош» начался для Диби с привычной, отупляющей ломоты в плечах. Ночной поход сквозь лаз в скалы, леденящий страх в пещере отшельника и короткий, рваный сон на жестких овчинах Хейна оставили после себя лишь тяжесть в затылке. Серое шерстяное платье служанки, пахнущее чужой щелочью, неохотно натягивалось на промерзшее тело, а широкий кухонный передник приходилось завязывать туго, чтобы унять дрожь в ребрах.

Утренние улицы Торгового посада были скованы хрупким, серым инеем, который со звоном крошился под ногами девчонок. Небо над Мидденом висело низко, плотное, как некрашеная рогожа, а из-за высоких бревенчатых заборов доносился хриплый, простуженный лай храмовых гончих псов. Сайгар остался в чулане, ему это явно не нравилось, но ночная прогулка ему точно пришлась по душе, и он всем своим видом показывал «хочу еще».

В таверне Олрик встретил их хмурым сопением. Хозяин «Последнего гроша» как раз принимал утренний обоз из Нижнего города — двое портовых возчиков с руганью сгружали в сени тяжелые плетеные корзины, доверху набитые мелкой озерной щукой и подвяленной репой.

— Двигайте к корытам, племянницы, — проворчал Олрик, не глядя на девчонок и споро чиркая углем по доске учета. — Рыбу потрошить, репу мыть, плавники срезать. Сегодня приказчики с рынка придут голодные, торги у них с утра не задались, так что похлебка должна стоять на столах точно к полудню.

Кухня встретила их густым, влажным паром и тяжелым запахом жирной чешуи. Лира сразу перехватила широкий тесак, её пальцы действовали ловко, со знанием дела, а Диби опустила руки в деревянную кадку с ледяной водой. Кожа на пальцах мгновенно онемела, покрывшись мелкими пупырышками, но скользкие окуни сегодня давались охотнице легче. Нож резал ровнее, чешуя летела в ведро серыми искрами, а желваки на лице Диби ходили ходуном от тупого, механического упрямства. Ей нужно было занять руки, чтобы не думать о безумном отшельнике, оставшемся истекать кровью в пещере.

Ближе к полудню общий зал наполнился привычным купеческим гулом. Стучали тяжелые глиняные кружки, звенели медные монеты, а двое худых слуг едва успевали разносить деревянные подносы с дымящейся похлебкой. Олрик выдернул Лиру из кухни, отправив её помогать в зал, а Диби осталась у печей, оттирая пригоревшее дно огромного чугунка.

Сквозь дощатую перегородку долетали обрывки разговоров за угловыми столами, где обычно грели спины патрульные.

— ...да говорю тебе, малый сам приполз, — негромко, лениво басил шрамированный латник, прихлебывая дешёвый эль. — На рассвете к Южным воротам вышел. Сопли по лицу размазывает, плачет, штаны в колючках изодраны. Дозорные его сразу подхватили и к матери отвели, та чуть сапоги парням от радости не облизала.

— И где он шлялся? — отозвался его сосед, со скрипом пережевывая сухую корку хлеба. — В Чащобу небось забрел?

— Сам не знает, — латник сплюнул под стол. — Твердит, что в оврагах заблудился, в темноте дорогу потерял, залез под валун да проспал до первых лучей. Глупый щенок, из-за него патрульные ноги ломали по кручам. Благо, волки не сожрали. Командир заставы покрутился у ворот, поматерился да и снял усиление.

Диби у корыта медленно выдохнула, чувствуя, как ледяные капли стекают по её локтям, капая на грязный передник. Сердце под серым сукном платья застучало ровнее. Мик сдержал слово. Ребенок не просто промолчал про неё — он полностью выдумал историю про то, как заблудился, отведя любые подозрения Ордена от пещеры. Опасность на время отступила.

Остаток смены прошел спокойно, а Олрик к вечеру даже подобрел, заметив, что каждая из них работает за двоих.

Когда за узкими окнами окончательно стемнело, хозяин таверны дождался, пока последние купцы покинут зал, подошел к стойке и с глухим звоном опустил на дуб две тяжелые серебряные монеты.

— Вот, как уговаривались, — буркнул Олрик, пододвигая серебро заскорузлым пальцем. — По серебрянику каждой. Завтра на рассвете быть без опозданий, привезут солонину, будете ларь перебирать. Двигайте домой.

Лира быстро спрятала монету в карман передника, девчонки коротко поклонились и вышли на темную улицу Торгового посада.

Ночной Мидден дышал пронизывающей сыростью и запахом печного дыма. Городские факелы у ворот Управы горели тускло, отбрасывая длинные, косые тени на скользкую булыжную мостовую. Девчонки быстро шли вдоль Храмового выгона, жмясь ближе к темным бревенчатыми стенам домов и пониже натягивая платки от ледяного ветра.

У поворота к шорным мастерским Диби инстинктивно замедлила шаг. Охотничья порода следопыта мгновенно подала знак — впереди, в густой тени под широким навесом, кто-то был.

На перевернутой пустой бочке из-под дегтя, поджав ноги и кутаясь в изорванную домашнюю шаль, сидел маленький мальчик. Ребенок не бегал с деревенской детворой, а сидел неподвижно, упрямо вглядываясь в темноту переулка, словно ждал кого-то очень важного.

Стоило серому плащу Диби показаться в свете настенного фонаря, как мальчишка вздрогнул, вскочил с бочки и сделал два шага навстречу. Его круглые глаза блеснули узнаванием. Ребенок точно узнал её. Он пристроился следом, робко семеня в пяти шагах позади девчонок.

Диби не обернулась. Она продолжала идти вперед ровным, быстрым шагом, не подавая виду, что заметила хвост. Лира тревожно толкнула её локтем в бок, но охотница лишь крепче сжала пальцы в карманах передника, увлекая попутчиков прочь от освещенной факелами центральной улицы.

Только добравшись до глухого, тупикового переулка между канатным складом и свинарниками, Диби резко остановилась и шагнула в густую тень бруса. Лира замерла рядом, настороженно оглядывая пустую улицу.

Мальчишка завернул за угол следом и остановился в трех шагах, тяжело дыша и шмыгая носом.

— Ты зачем за нами идешь, малый? — тихо, строго спросила Диби, поглубже пряча лицо под капюшоном. — Я же велела к воротам бежать и про нас забыть. Стража кругом.

Мик упрямо вскинул голову и вытер нос рукавом изорванной рубахи. На его крестьянском лице не было испуга — только глубинная, детская гордость.

— Так я и забыл, — шёпотом, но горячо ответил мальчик. — Стражникам на заставе я сказал, что сам дорогу нашел. Весь день им врал, они грозились колодками, а я твердил, что всё время проспал под корягой. Я им про пещеру ни слова не вымолвил, честно! Я... я маме только признался, когда мы одни дома остались. Рассказал, что меня спасли. Серая баба и огромный кот.

Ребенок сделал шаг ближе, его пальцы судорожно нырнули во внутренний карман потрепанных штанов.

— Мама плакала много, — тихо, шмыгая носом, продолжал Мик, опуская глаза. — Она просила меня весь день у рынка дежурить, высматривать... Просила передать тебе кое-что от неё. У нас ничего нет... ни серебра, ни меди в сундуке, всё Орден за налоги выгреб дочиста. Но мама сказала, что эту вещь она прошлой весной сама нашла у каменистой речки, глубоко в лесу. Нашла и припрятала от греха подальше.

Мальчик протянул вперед свою маленькую, испачканную в грязи ладонь.

На его ладошке лежал тяжелый, идеально круглый диск, сбитый из незнакомого, матового темного камня. Вещь была размером с большую монету. На каменистой поверхности диска переливался какой-то рунический знак с голубоватым оттенком.

— Возьми, пожалуйста, — прошептал Мик, подталкивая руну к её руке.

Охотница крепко зажала каменный кругляш в кулаке, пряча его в складках плаща. Она наклонилась к самому лицу мальчика, и её взгляд из-под капюшона стал серьёзным и сухим: — Спасибо, Мик. Передай маме, что дар её принят. Но теперь слушай меня внимательно: больше никогда к нам на улице не подходи. Нас не ищи и даже не смотри в нашу сторону, если встретишь у рынка. Город полон ищеек. Если они увидят тебя рядом с нами — хорошим людям, которые тебя спасли, будет очень плохо. Понял меня?

Мальчик испуганно шмыгнул носом, глядя на её каменное лицо, а затем быстро, согласно кивнул. Диби легонько подтолкнула его в плечо, и ребёнок мгновенно скрылся в темноте переулка, шлепая поршнями по раскисшей глине.

До лачуги Хейна девчонки добирались глухими портовыми задворками, почти не разговаривая. Лира шла, укутавшись в плащ, а Диби то и дело перебирала пальцами в кармане тяжёлую руну. Камень мерно, едва ощутимо пульсировал у неё в ладони, словно живое сердце.

Едва они переступили порог, старый зверолов молча задвинул тяжёлый засов на входной двери. В горнице пахло сухой травой и варёной рыбой. Из чулана, уловив шаги хозяйки, мгновенно выскочил Сайгар — молодой барс беззвучно подкатился к ногам Диби, преданно тычась мокрым носом в её подол и забавно подёргивая серебристо-дымчатым хвостом.

Хейн присел на табурет у остывающей печи, устало скрестив руки на кожаном переднике, и сурово мазнул взглядом по девчонкам: — Ну, сказывайте, племянницы. Как день прошёл? Олрик не лютовал?

Диби сбросила капюшон, привалилась спиной к бревенчатой стене и устало потёрла виски: — Олрик доволен, плату выдал. Но на Торговом посаде только и болтают, что о Южных воротах. Стражники у ворот на рассвете нашли живого мальчишку. Малого зовут Мик, и это я его ночью из скал вывела.

Зверолов даже не шелохнулся, только его густые седые брови удивленно поползли вверх: — Так это твоих рук дело, охотница? Ну и ну... Дозоры у ворот весь день на ушах стоят, командир заставы весь ближний перелесок обыскал. Слухи по городу быстро ползут — мужики на рынке шептались, будто малого лесные духи из капкана выпустили. А это, выходит, наша лесная девка Орден вокруг пальца обвела.

— Там не просто капкан был, Хейн, — тихо добавила Диби, опускаясь на корточки и мягко перебирая шерсть на загривке Сайгара. Котёнок сыто заурчал. — В Диких скалах, в пещере, засел одарённый. Настоящий отшельник. Израненный, худой, безумный. Это он мальчишку ментальной способностью удерживал — Мик к воротам шёл, а ноги сами назад поворачивали. Он на меня такую лавину ярости в гроте обрушил, что у меня в глазах потемнело. Если бы не Сайгар, который его тень за валунами выследил, я бы тетиву выпустить не успела. Стрела ему прямо в плечо вошла, морок сразу сошел. Он живой остался, я велела ему уходить глубже в горы.

Пока Диби ровным, глуховатым голосом пересказывала Хейну детали ночного боя в пещере, Лира в своём углу наконец расслабилась. Вся изнуряющая тяжесть дня, проведённого у купеческих столов под взглядами стражников, отпустила её. Она тихонько опустилась на край соломенного настила, поджала ноги под поношенное шерстяное одеяло и прикрыла глаза.

Пальцы призывательницы под тканью едва заметно шевельнулись. Воздух у её коленей на долю секунды стал влажным и ледяным, пахнущим прибрежным озерным камышом, и сквозь складки суконного плаща на свет беззвучно соткалась тонкая струйка густого речного пара.

Из неё выбрался призрачный хорёк.

Белёсый, полупрозрачный зверёк юрко перебирал лапками по сухой соломе, задорно выгибая спину. Лира ласково, одними кончиками пальцев почесала его светящийся загривок, и дух доверчиво ткнулся полупрозрачным носом прямо в её ладонь, лениво шевеля призрачными усами.

Сайгар под лавкой мгновенно перестал урчать. Молодой барс резко вскинул голову, его круглые голубые глаза расширились от ревностного кошачьего любопытства. Кот припал брюхом к соломе, вытянул шею и, забавно подёргивая серебристо-дымчатым хвостом, принялся медленно, по-охотничьи подкрадываться к чудному зверьку.

Хорёк призрачно, беззвучно пискнул, крутанулся на месте и юркнул прямо под ладонь Лиры, играя в прятки. Сайгар, не выдержав, коротко фыркнул, выбросил вперёд широкую серую лапу и попытался прижать духа к настилу. Лапа с глухим шуршанием прошла сквозь белёсый туман, даже не задев. Котёнок обиженно захлопал глазами, уставившись на свои пустые когти, а Лира едва сдержала тихий, искренний смешок, наблюдая за его уморительной охотой. Призрачный зверёк вывернулся из-под кошачьего носа, взбежал Лире по рукаву до самого плеча и устроился там, светящимися глазками-бусинками наблюдая за притихшим в недоумении барсом.

Старик Хейн долго молчал, глядя на тусклый огонек масляной лампы. Его лицо, перечеркнутое глубокими морщинами, потемнело.

— Отшельник, говоришь... Ментальный морок, — хрипло пробасил псарь, качая головой. — Кажется, я понял, о ком речь. Несколько лет назад в Нижнем городе ошивался один странный бродяга. Из пришлых, с дальнего юга. Оружия не носил, никого не трогал, но стоило ему пройти мимо рынка — у лавочников и баб в лавках голова начинала болеть так, что хоть вой. Люди его дичились, камнями забрасывали, кричали, что от него нечистью воняет. В конце концов мужики собрались толпой, избили его до полусмерти и прогнали прочь из Миддена. Похоже, это он и есть.

Диби залезла рукой в карман передника и достала подарок Мика.

— Мальчик меня на Торговом посаде подкараулил, — сказала охотница, протягивая камень на ладони. — Передал вот это от матери в знак благодарности. У них ничего нет, но мать руну у каменистой речки весной нашла. Гляди, Хейн. Что это за вещь?

Зверолов наклонился ближе, вглядываясь в древний голубоватый знак, лениво переливавшийся на каменном диске. Он осторожно, едва касаясь ногтем, провёл по матовой поверхности руны, но в руки брать не стал.

Старик поднялся, подошел к окну, проверил, плотно ли закрыты ставни от ночного ветра, а затем повернулся к Диби, понизив голос до заговорщицкого шёпота: — С этой руной тебе одна дорога — в Нижний город, к Хромому Килю. Я тебе говорил про него. Старый контрабандист всю портовую грязь наизнанку знает, через его руки сотни краденых столичных безделушек и древних артефактов проходят. Если кто в Миддене и признает этот знак — так это он. Только помни, охотница: без денег у Киля делать нечего. За простое «спасибо» он даже глаз от своей тухлой рыбы не поднимет, а если почует слабость или нищету — портовые крысы вас прямо в канале утопят.

— Деньги у нас есть, Хейн, — произнесла Диби, прямо взглянув на зверолова. — Серебро и даже золото. Нам хватит, чтобы Хромой Киль захотел с нами разговаривать.

Старик Хейн, собиравшийся уже подняться с табурета, резко замер. Его глаза округлились, а кустистые седые брови сошлись у переносицы в тяжелую, недобрую складку.

— Золото?.. — негромко, со страхом переспросил псарь, и его голос сорвался на свистящий шепот. Он подался вперед, упираясь жесткими ладонями в колени. — Откуда у лесной девки королевское золото? В наших краях не каждый мужик за всю жизнь желтой монеты в глаза не увидит. Диби, вы кого там у оврага на куски порвали?

Диби не отвернулась. Она спокойно запустила руку под серое платье служанки, нащупала боковой хлястик кожаного жилета и выудила из внутреннего кармана тяжелый, тугой кошель. Развязав кожаный шнурок, она аккуратно вытряхнула на дубовый стол горсть тяжелых серебряных кругляшей, среди которых, словно сытый костровый уголь, тускло и весомо мазнул по дереву один-единственный чистый золотой дукат с чеканкой столичного магистра.

В полумраке лачуги золото смотрелось чужеродно и страшно.

— Это кошель командира того отряда, Хейн, — сухо, без тени бахвальства ответила Диби, удерживая ладонь над монетами. — Того самого, что деда Альда ногами в горнице забил. На нем был серый суконный плащ Ордена Острия лозы. Я сама срезала этот кошель с его мертвого пояса. За кровь Альда и за наш сожженный дом.

Зверолов долго, со страхом смотрел на желтый кругляш, не решаясь прикоснуться к нему пальцами. На его лбу выступили крупные капли пота. Он слишком хорошо знал, что за одну такую монету Орден может без суда вздернуть половину Торгового посада.

— С ума сошла... Спрячь. Спрячь сейчас же и забудь, что оно у тебя есть! К Хромому Килю с королевским золотым даже не думай соваться. Портовые крысы в Доках за один блеск желтого металла глотку перережут прямо на пороге. Там законов нет. Киль увидит у деревенских девок такую монету — вас просто убьют в том же тупике, заберут деньги, а тела скинут в Черную протоку. Им и руна твоя не понадобится.

Диби нахмурилась, прижимая ладонь к столу: — Но ты сам сказал, что без денег он и глаз от тухлой рыбы не поднимет. Где нам взять плату за его тайны?

— Серебро ему покажешь, — строго отрезал Хейн, сгребая кочергой последние угли в печи. — Обычные монеты рядовых бойцов портовую жадность растопят, но жизнь вам сберегут. А золотой менять надо. Только не на рынке. Я завтра сам к знакомым торговцам на Торговом посаде наведаюсь. Меня в городе каждый шорник знает, лишних вопросов не зададут.

Лира поднялась со скамьи, упрямо вздернув подбородок: — Если мы все пойдем к Хромому Килю, Олрик заподозрит что-нибудь. Я пойду с утра работать, мне это понятнее, а вы носитесь со своими золотыми.

Хейн одобрительно хмыкнул, гася масляную лампу и погружая чулан в ночную темноту. — План дельный. Набирайтесь сил, «племяшки». Ложитесь спать.

Глава 20

Серый рассвет едва пробивался сквозь щели деревянных ставней, когда чулан Хейна опустел.

Старик поднялся первым, когда храмовый колокол глухо и хмуро отбил первые три удара. Он долго и сосредоточенно возился в горнице, а затем, завернув трофейный золотой в клочок засаленной ветоши, сунул его глубоко в карман и бесшумно вышел через заднюю калитку.

Вслед за ним собралась Лира. Девушка действовала молча, с какой-то упрямой, выжженной изнутри крестьянской покорностью. Она туго перехватила волосы темным кухонным платком, наглухо скрывая приметные светлые пряди, поправила ворот серого шерстяного платья служанки и, даже не взглянув на Диби, выскользнула на улицу. Её ждала раскаленная кухня «Последнего гроша» и бесконечные кучи грязной репы. Хозяин таверны Олрик не любил ждать, а портовые слухи сами себя не соберут.

Диби осталась одна.

В тесном полумраке чулана, насквозь пропитанном тяжелым запахом сухой соломы и пёсьей шерсти, время текло лениво. Охотница сидела на соломе, поджав колени к груди и обхватив их руками. Рядом, свернувшись плотным дымчатым клубком у её ног, мерно сопел Сайгар. Но даже его тихое, басовитое тарахтение не могло унять ту душную, тревожную волну, что медленно поднималась в груди девушки.

В голову лезли самые разные, злые мысли. Ей, выросшей среди понятных законов леса, где опасность всегда имела осязаемый силуэт — будь то клыки вепря или когти медведя, — этот хмурый каменный город казался огромным капканом. Она переживала за всё сразу. За покалеченного Кира и маленькую Энни, оставшихся в глухой приграничной избушке Брана. Не придут ли туда ищейки Ордена Острия лозы, когда поймут, что след беглянок окончательно затерялся на пепелище? Переживала за Лиру, которой сегодня придется в одиночку терпеть липкие взгляды молодых стражников в общем зале таверны. Переживала за Сайгара — горный барс рос слишком быстро, его дикая природа требовала воли, и удерживать его в этой тесной, зловонной псарне с каждым днем становилось всё труднее.

Ей хотелось скинуть серое платье, умыться, лечь обратно. Диби чувствовала себя голым сучком на ветру, у которого отобрали его главную силу —лук и лесную свободу. Единственное, что возвращало чувство контроля — верный охотничий нож. Она на всякий случай надежно спрятала его под полами своего платья, закрепив в складках ткани так, чтобы рукоять не выпирала, но её можно было выхватить одним быстрым движением плеча.

Тяжелый скрип входной двери оборвал её мысли. Засаленная рама со шкурой выдры сдвинулась в сторону, и в чулан вошел Хейн.

Старик тяжело дышал, с его седых усов капала мелкая осенняя изморось, но его зрячий глаз смотрел удовлетворенно. Он плотно притворил за собой перегородку и опустился на табурет.

— Ну всё, дело сделано, — негромко, свистящим шепотом произнес псарь, доставая из кармана тугой, потяжелевший холщовый мешочек. Он с глухим, весомым звоном опустил его на лавку перед Диби. — Удалось твой золотой пристроить. Шорники знакомые на Торговом посаде монету забрали без лишнего шума. Сдали мне за неё девяносто серебряных кругляшей.

Диби удивленно округлила глаза и недоверчиво приподняла брови: — Девяносто? А разве золотой не сто монет стоит?

— Сто — это если ты честный купец на королевской бирже, и у тебя на лбу не написано, что ты три дня назад зарезал орденского офицера, — хмуро отрезал Хейн. — Десять серебряников шорники забрали себе за молчание и за риск. Зато теперь у нас на руках — обычные, потертые городские монеты. Никаких вопросов у менял не возникнет, откуда у деревенских девок столичная чеканка. Бери кошель, прячь под платье. Пора двигать.

Диби послушно убрала потяжелевший мешочек во внутренний карман, проверила, надежно ли спрятана руна в переднике, и накинула на плечи темный походный плащ. Никаких лишних деталей вроде приметных кожаных доспехов на ней не было — обычная городская служанка в серой шерсти, которая идет по делам.

Они вышли через заднюю калитку псарни, когда утренний туман Миддена начал постепенно смешиваться с едким костровым дымом доков. Хейн шел впереди, упрямо переставляя свою толстую суковатую палку. Диби семенила следом, низко опустив голову.

Нижний город встретил их совсем другим, тяжелым и зловещим духом. Здесь не было чистых купеческих лавок Торвого посада. Дома — почерневшие от постоянной сырости, покосившиеся бревенчатые лачуги — жались друг к другу так тесно, что между их стенами едва могла пролезть худая портовая собака. Под ногами хлюпала скользкая деревянная мостовая, сплошь покрытая жирной рыбьей чешуей, гнилыми водорослями и мутными ручьями помоев, стекавшими прямо в каналы. Вокруг ошивался самый гнилой портовый сброд: пьяные матросы с заморских челноков, хмурые поденщики и подозрительные менялы, провожавшие каждого встречного цепкими, оценивающими взглядами.

Хейн уверенно вел её мимо огромных канатных складов, забирая всё глубже в тупики, куда стража со стен даже брезговала заглядывать. Наконец, миновав рыбный склад, старик свернул в узкий, темный проулок, упирающийся в полуразрушенные старые верфи.

Это место пользовалось дурной славой среди честных горожан. В самом конце тупика лепилась приземистая, скособоченная пристройка из тяжелого мореного дуба. Окна её были заколочены досками, а над тяжелой дубовой дверью, окованной ржавым железом, вместо вывески висел старый, треснувший корабельный штурвал. Изнутри доносился глухой, монотонный скрежет железа и тяжелый запах дегтя, тухлой рыбы и оружейной смазки. Здесь держал лавку Хромой Киль.

Хейн остановился у порога, перехватил поудобнее свою палку и трижды тяжело ударил набалдашником по кованой защелке.

Дверь открылась не сразу. Сначала изнутри донесся сухой треск тяжелого засова, а затем створка с натужным скрипом приоткрылась на ширину ладони. Из темноты на них уставился один-единственный глаз — мутный, желтоватый, принадлежавший огромному портовому громиле с перебитым носом.

— Чего надо? — хрипло, недобро буркнул страж. — Киль сегодня лом не принимает. Проваливайте.

— Скажи Хромому, что старый Хейн с псарни пришел, — спокойно, с весомой силой пробасил старик, упираясь палкой в порог. — По важному делу. Он поймет.

Громила внутри недовольно сопел, но имя старого псаря, видимо, имело вес в определенных, скрытых от закона кругах Миддена. Дверь распахнулась шире, впустив их внутрь, и тут же с грохотом захлонулась, отрезав зябкий уличный шум.

Внутри лавки царил кромешный полумрак, разбавляемый лишь тусклым, колеблющимся светом единственной сальной свечи на дальнем столе. Повсюду — на деревянных полках, в тяжелых сундуках и просто кучами на полу — лежал старый портовый хлам: корабельные цепи, обломки весел, гнутые гвозди и засаленные кожаные ремни.

За дальним дубовым столом, на куче овчин, сидел сам хозяин лавки.

Хромой Киль вовсе не был дряхлым калекой с вывернутыми суставами. Свое прозвище он получил из-за старой травмы бедра, из-за которой при ходьбе тяжело, с ровным стуком припадал на левую сторону, но в его сухой, поджарой фигуре чувствовалась опасная жилистая сила. Это был бледный мужчина с тонкими, похожими на птичьи лапы пальцами и длинной, редкой седой бородой. Он споро, короткими взмахами широкого ножа соскабливал какую-то грязь со старой медной бляхи, не поднимая головы при их появлении. Вокруг стола, лениво поигрывая тяжелыми дубовыми дубинками, стояли еще двое портовых перекупщиков — крепкие, широкоплечие парни в грязных суконных куртках с оборванными рукавами.