Пугало и чудовище

Её привели не в сам карьер, а в сторожевую башню у входа в каменоломню. Там была крошечная комната с деревянным столом и двумя табуретами. За столом сидел гвардеец — просто чтобы следить. А у окна стоял Леонард.

Она вошла и замерла.

Он выглядел похудевшим. Под глазами залегли тени. Дорогой синий камзол висел чуть свободнее, чем раньше. Но волосы всё так же золотились в свете масляной лампы, и улыбка, которой он встретил её, была прежней — тёплой, обещающей защиту.

— Алиса, — выдохнул он и шагнул к ней. — Боги, что они с тобой сделали?

Только тут она вспомнила, как выглядит. Грязное платье. Спутанные волосы, схваченные верёвкой. Лицо в известковой пыли. Руки в засохшей крови и грязи. Она отступила на шаг, стыдясь себя, своей вони, своего вида. Но Леонард схватил её за плечи и вгляделся в лицо.

— Ты жива, — сказал он. — Слава богам, ты жива.

— Пока да, — ответила она. Губы потрескались, говорить было больно.

Он усадил её на табурет, сам сел напротив. Достал из сумки флягу, протянул ей.

— Выпей. Это вино, разбавленное водой. И поешь. Я привёз хлеб и мясо.

Она жадно схватила флягу, сделала несколько глотков. Вино обожгло горло, но тепло разлилось по телу. Потом она набросилась на хлеб — свежий, мягкий, пахнущий пекарней. Такой еды она не видела с тех пор, как попала в этот мир. Слёзы сами потекли по щекам, оставляя дорожки на грязной коже.

— Прости, — прошептал Леонард. — Прости меня. Я должен был помешать. Я просил отца, умолял. Но мать… Изабелла… они настаивали. И отец решил, что так будет лучше.

— Лучше для кого? — глухо спросила Алиса.

— Для всех, — сказал он и осёкся, потому что ложь была слишком очевидной.

Они помолчали. Гвардеец у двери делал вид, что не слушает. За окном выл ветер.

— Я приеду ещё, — сказал Леонард. — Я буду приезжать. Я привезу тебе тёплые вещи — здесь зимой адский холод, я знаю. Я поговорю с отцом ещё раз. Может быть, сократят срок.

— А что твоя невеста?

Лицо Леонарда омрачилось.

— Изабелла… она делает всё, чтобы я забыл тебя. Каждый день твердит о долге, о браке, о будущем. Она хочет ускорить свадьбу. Мать её поддерживает. Я держусь, но…

— Женись, — сказала Алиса.

Он замолчал.

— Что?

— Женись на ней. Это твой долг, ты сам говорил. Короне нужен этот брак. Ты не можешь отказаться. А я… — она обвела взглядом убогую комнату, — …я каторжница. Я никто. Через полгода, если выживу, я вернусь. Но к тому времени ты уже будешь женат. Так зачем мучить себя?

— Ты не понимаешь…

— Я понимаю больше, чем ты думаешь. — Она посмотрела ему в глаза. — Ты хороший человек, Леонард. Лучший из всех, кого я здесь встретила. Но ты не можешь спасти меня. Ты даже себя не можешь спасти.

Он отвёл взгляд. Она попала в цель. Он был пленником своего происхождения, своей семьи, своей мягкости. Милый принц, который всем хотел угодить и в итоге не мог угодить никому, включая себя.

— Я найду способ, — упрямо повторил он. — Я не брошу тебя здесь.

— Здесь меня не бросают. Здесь меня убивают. Медленно. Каждый день.

Леонард вдруг закашлялся. Глухо, надсадно, прижимая ладонь к груди. Кашель был сухой, лающий, и длился дольше, чем следовало. Когда он отнял руку от губ, Алиса заметила что-то тёмное на его пальцах. Он быстро спрятал руку под стол.

— Ты болен, — сказала она.

— Простуда. Ничего серьёзного.

— Дай мне посмотреть.

— Нет.

— Леонард.

Он заколебался, потом медленно протянул руку. На пальцах были следы крови — алой, свежей. Алиса похолодела. Она знала этот симптом.

— Как давно? — спросила она.

— Пару месяцев. Врачи говорят — лёгкие слабые. С детства. Мать считает, что это пройдёт. Отец не знает.

— Ты кашляешь кровью, — сказала Алиса. — Это не слабые лёгкие. Это чахотка. Или что-то хуже.

— Я знаю. — Его голос стал тихим. — Я не говорил никому, кроме тебя. И матери. Но она велела молчать. Сказала, что если отец узнает, что я болен, он никогда не назначит меня наследником. Королю нужен здоровый наследник.

— Назначит Рейнара.

— Да. И мать этого не допустит.

Алиса закрыла глаза. Всё вставало на свои места. Королева потому так яростно боролась за Леонарда, что знала: если Рейнар станет королём, её власти придёт конец. Если Леонард умрёт — её власти придёт конец. Она ставила на среднего сына, потому что старшего ненавидела, а младший был слишком своеволен, чтобы стать её марионеткой.

— Ты должен лечиться, — сказала Алиса. — Уехать на юг, в тёплые земли. Там, где сухой воздух. Я… я знаю, это помогает. В моём мире это лечат покоем и солнцем.

— Я не могу уехать, — ответил Леонард. — Если я уеду — мать останется одна против Рейнара. Венсан… ты знаешь Венсана. Он скользкий. Он может и помочь, и предать. Мать ему верит, но я — нет.

— Тогда ты умрёшь.

— Возможно, — он улыбнулся бледной улыбкой. — Но прежде я вытащу тебя отсюда. Обещаю.

Он встал. Время посещения истекло. Гвардеец у двери кашлянул.

— Я приеду снова, — сказал Леонард. — Держись.

— Ты тоже.

Он наклонился, поцеловал её в лоб — и ушёл. Алиса осталась сидеть, глядя на закрытую дверь. В груди смешались жалость, страх и странная, щемящая нежность. Он был болен. Её золотой принц угасал, как свеча на ветру.

Она сжала зубы.

Нет. Она не даст ему умереть. Она не даст этому миру сожрать единственного человека, который был к ней добр.

Она выживет. И вернётся. И тогда посмотрим, кто кого.

— —

В замке Эйр тем временем плелись заговоры.

Королева Маргрет сидела в своих покоях, перед зеркалом, и смотрела на своё отражение. Служанка расчёсывала её длинные тёмно-русые волосы. В камине горел огонь. На столике стоял кубок с подогретым вином и пряностями. Всё в этой комнате дышало покоем и властью — бархатные драпировки, золотое шитьё, запах дорогих масел. Всё, кроме самой королевы. Она была напряжена, как тетива лука.

— Оставь нас, — сказала она служанке.

Та поклонилась и выскользнула за дверь. В комнате остались двое: королева и её младший сын. Венсан сидел в кресле у камина, закинув ногу на ногу, и лениво крутил в пальцах серебряный кубок. Его тёмные глаза смотрели на мать с тем особым выражением, которое всегда раздражало Маргрет: он словно знал больше, чем говорил. Или делал вид, что знает.

— Ты слишком напряжена, матушка, — сказал он. — Морщины появятся.

— Морщины у меня уже есть, — отрезала королева. — Спасибо твоему старшему брату. И твоему среднему. И тебе.

— Я-то тут при чём? — Венсан притворно удивился. — Я примерный сын. Сижу тихо. Ни в кого не влюбляюсь. Никаких скандалов.

— Ты плетёшь свои интрижки с южными лордами. Я знаю.

— Это не интрижки. Это дипломатия. — Он улыбнулся. — Ты ведь учила меня, что надо иметь друзей везде.

Королева фыркнула, но спорить не стала. Она встала, подошла к камину и долго смотрела в огонь.

— Леонард болен, — сказала она наконец.

— Я знаю.

— Откуда? — Она резко обернулась.

— Я видел его после возвращения с каменоломен. Он кашлял кровью. Пытался скрыть, но у него плохо получается.

— Кто ещё знает?

— Только ты, я и, возможно, эта девка, к которой он ездил. — Венсан пожал плечами. — Не думаю, что она расскажет. Она всё ещё верит, что он — её рыцарь в сияющих доспехах.

— Дура.

— Возможно. Но дура, которая знает слишком много.

Королева помолчала. Пламя отражалось в её глазах, делая их похожими на угли.

— Если Леонард не сможет стать королём из-за болезни, — произнесла она медленно, — трон отойдёт Рейнару. Этого нельзя допустить.

— Согласен, — сказал Венсан. — Рейнар на троне — это конец всему, что ты строила. Мне-то всё равно, я выживу при любом раскладе, но ты… — он покачал головой. — Ты его ненавидишь. Он ответит взаимностью. Первое, что он сделает, когда наденет корону — сошлёт тебя в дальний монастырь. Или просто казнит. У него фантазия небогатая.

— Поэтому он не должен надеть корону, — сказала королева.

Венсан перестал крутить кубок. Он поставил его на стол и посмотрел на мать долгим, изучающим взглядом.

— Ты хочешь изменить порядок наследования? Это может сделать только король.

— Да. — Королева повернулась к нему. — Король. Мой муж. Эдрик.

Они помолчали. Венсан первым нарушил тишину:

— Ты хочешь, чтобы я убил отца?

Вопрос прозвучал ровно, почти небрежно, как если бы он спрашивал о погоде. Королева чуть поморщилась.

— Не говори так прямо. Стены слушают.

— Стены всегда слушают, матушка. Но они не умеют доказывать. — Венсан откинулся на спинку кресла. — Итак. Ты хочешь избавиться от отца до того, как он объявит Рейнара наследником. Затем объявить наследником Леонарда. Но есть проблема: Леонард умирает. Значит, после Леонарда трон должен отойти… кому? Мне?

— Да, — сказала королева. — Если мы успеем объявить Леонарда, а потом он… умрёт от своей болезни… трон перейдёт к тебе. По закону.

— По закону, — повторил Венсан задумчиво. — А если Леонард умрёт раньше, чем мы успеем объявить его наследником? Тогда наследник — Рейнар.

— Поэтому мы должны действовать быстро.

Королева взяла с каминной полки маленький пузырёк. Тёмное стекло, серебряная пробка. Она протянула его сыну.

— Это экстракт иглицы. Медленный яд. Его добавляют в еду или питьё. Симптомы похожи на лихорадку. Смерть наступает через несколько недель. Никто не заподозрит.

Венсан взял пузырёк, повертел в пальцах. Его лицо не выражало ни страха, ни отвращения. Только лёгкое, почти академическое любопытство.

— Ты предлагаешь мне отравить отца, — сказал он. — Своего мужа и своего короля. Ты понимаешь, что предлагаешь?

— Я предлагаю нам будущее, — ответила королева. — Или ты предпочитаешь будущее, в котором Рейнар сидит на троне, а мы с тобой — в изгнании? Или в могиле?

Венсан долго смотрел на пузырёк. Потом убрал его в карман камзола.

— Я подумаю, — сказал он.

— Думай быстрее. Эдрик слабеет с каждым днём. Но он достаточно жив, чтобы подписать бумаги. Если он объявит Рейнара прилюдно — будет поздно.

— Я сказал — подумаю. — Венсан поднялся. — А пока… держи свои нервы в узде, матушка. Изабелла уже догадывается, что ты затеваешь. Она умна. И, в отличие от Леонарда, не слепа.

— Изабелла хочет того же, что и мы. Ей нужен муж на троне. Ей всё равно, Леонард это будет или… кто-то другой.

— Ты уверена?

— Я говорила с ней. Она готова ждать.

Венсан кивнул. Он направился к двери, но королева остановила его:

— Сын.

Он обернулся.

— Никому ни слова. Даже Изабелле. Даже твоим лордам. Это остаётся между нами.

— Разумеется, матушка.

Он вышел. Королева осталась одна у камина. Она смотрела в огонь и думала. О муже, которого когда-то любила — или убедила себя, что любила. О пасынке, которого ненавидела всеми фибрами души. О среднем сыне, который умирал, и она ничего не могла с этим поделать. О младшем, который стал для неё не столько сыном, сколько инструментом. И о девке из подвала, которая каким-то непостижимым образом оказалась в центре всех интриг, даже сидя на каторге.

Королева не верила в богов. Но если боги существовали, они, должно быть, сейчас смеялись. Над ней. Над всеми.

Она поднесла кубок к губам и сделала глоток. Вино было терпким и горьким. Как её жизнь. Как её планы. Как всё, что она строила двадцать лет и что могло рухнуть в любой момент.

— Ничего, — прошептала она. — Я не для того выходила замуж за старика, чтобы мой пасынок отобрал у меня всё.

И пламя в камине отразилось в её глазах, как предвестие пожара.

— —

Венсан не спал до глубокой ночи. Он сидел в кресле у камина, вытянув длинные ноги к огню, и крутил в пальцах пузырёк, который дала мать. Экстракт иглицы. Медленный яд. Симптомы как у лихорадки. Смерть через несколько недель.

Он не собирался его использовать.

Не сейчас. Не так. Мать была умна, но её ум был прямолинейным — как меч, который рубит с плеча. Венсан предпочитал стилет — тонкий, незаметный, бьющий точно в цель. Отравить короля сейчас значило поднять такую бурю, которая сметёт всех, включая его самого. Эдрик был стар, но не глуп. У него были верные люди. Рейнар был подозрителен до паранойи. Если король умрёт при странных обстоятельствах, старший брат перевернёт замок вверх дном и найдёт виновных. И даже если не найдёт — он всё равно будет подозревать мать. А значит, и его.

Нет. Сначала нужно было сделать так, чтобы Рейнар потерял бдительность. Или потерял что-то ещё.

Венсан убрал пузырёк в тайник за каминной панелью и достал оттуда пачку писем. Письма от южных лордов — тех, кто был недоволен короной. Тех, кто считал, что Эдрик слишком стар, а Рейнар слишком жесток. Тех, кто мог бы поддержать… другого кандидата.

Он перечитал некоторые. Улыбнулся. Юг бурлил. Герцог Лансфордский, отец Изабеллы, был осторожен — он не обещал ничего прямо, но давал понять: если на троне окажется тот, кто будет уважать южные вольности, Лансфорд поддержит его. А если на троне окажется Рейнар, который смотрит на южных лордов как на помеху, — Лансфорд может и восстать.

Изабелла была ключом. Она была обещана Леонарду, но Венсан знал свою кузину достаточно хорошо, чтобы понимать: ей наплевать на Леонарда. Ей наплевать на всех. Ей нужна корона. Корона — и власть, которая к ней прилагается. Если корону получит Рейнар — она выйдет за Рейнара. Если корону получит Венсан — она выйдет за Венсана. Она была красива, умна и совершенно лишена сантиментов. Венсан уважал её за это.

Он подумал: не поговорить ли с ней? Пока — осторожно, намёками. Прощупать почву.

Да. Пожалуй, завтра.

Он спрятал письма, задёрнул панель и отправился спать. Сны ему снились приятные: корона, трон, и Рейнар, стоящий на коленях.

— —

Утро в каменоломне началось как обычно — с удара колокола и крика надсмотрщика. Алиса разлепила глаза. Тело ныло, ладони саднили, спина не разгибалась. Она спала на деревянных нарах в бараке, вместе с двадцатью другими женщинами. Воздух здесь был спёртый, пахнущий потом, грязью и болезнью. Крысы шуршали под полом.

Она встала, mechanically натянула грубую куртку, завязала волосы верёвкой и вышла на построение. Утренний холод резанул по лицу. Небо было серым, низким, обещающим дождь.

Заключённые выстроились в шеренгу. Надсмотрщики прошли вдоль строя, отсчитывая тех, кто не смог подняться. Таких было трое. Их выволокли из барака и бросили у стены. Если к вечеру не оклемаются — отправят в карцер, а оттуда обычно не возвращались.

Алиса стояла, глядя прямо перед собой, и повторяла про себя одно и то же: «Я выживу. Я выживу. Я выживу».

В полдень приехал Рейнар.

Она услышала стук копыт и скрип колёс — с ним на этот раз был фургон, гружённый чем-то тяжёлым. Фургон остановился у края карьера. Рейнар спешился, бросил поводья гвардейцу и стал спускаться вниз.

Он был одет иначе, чем обычно. Не в парадный чёрный дублет, а в простую дорожную одежду: кожаная куртка, высокие сапоги, серый плащ, подбитый мехом. Меч висел на поясе, но сегодня он казался не парадным оружием, а рабочим инструментом. Волосы были собраны в хвост, но несколько прядей выбились и падали на лицо — он явно скакал быстро и не заботился о причёске.

Он прошёл вдоль строя работающих заключённых. Надсмотрщик что-то докладывал ему, показывая списки. Рейнар кивал, иногда задавал короткие вопросы. Его голос звучал низко, ровно, и Алиса, сама того не желая, прислушивалась. Ей казалось, что даже ветер стихает, когда он говорит.

Сегодня с ним был ещё один человек. Молодой секретарь с восковой табличкой и стилом. Он записывал распоряжения принца. Рядом с Рейнаром он выглядел как воробей рядом с ястребом.

— Кто не выполнил урок вчера? — спросил Рейнар.

— Трое, ваше высочество. Старик Хенрик — он слёг, горячка. Мальчишка Лиам — упал в обморок, не докормили. И женщина из новеньких… — надсмотрщик замялся.

— Имя.

— Алиса.

Рейнар повернул голову. Медленно, как хищник, почуявший добычу.

— Алиса, — повторил он, и в его голосе Алисе почудилось странное удовольствие. — Позвать.

Её вытолкнули из строя. Она встала перед ним, стараясь держать спину прямо. Грязная, измученная, с потрескавшимися губами и синяками на руках. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его серебряных глазах она не увидела ни капли сочувствия. Только оценку — холодную, безжалостную.

— Ты не выполнила урок, — сказал он.

— Я выполнила столько, сколько смогла.

— Сколько смогла — это не урок. Урок — это норма. Норма — десять тележек за день. Ты сделала семь. Почему?

— Потому что я не лошадь, — сказала Алиса.

Кто-то из заключённых ахнул. Надсмотрщик замахнулся палкой, но Рейнар остановил его движением руки.

— Интересно, — произнёс он. — Ты дерзишь человеку, который держит твою жизнь в руках. Это глупость или смелость?

— Это правда.

— Правда? — Он шагнул ближе. Теперь их разделяло не больше полуметра. Алиса чувствовала запах стали и кожи, исходящий от него. — Правда в том, что ты — каторжница. Твоя жизнь стоит меньше, чем камень, который ты не донесла. Если ты умрёшь здесь, никто не вспомнит. Твой драгоценный Леонард поплачет неделю, а потом женится на Изабелле и забудет твоё лицо. Ты — ничто, Алиса из ниоткуда. И твоя правда — ничто.

Он говорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово било как удар. Алиса стиснула зубы. Она не собиралась плакать. Не перед ним.

— Если я ничто, зачем ты говоришь со мной? — спросила она. — Зачем тратишь слова?

Рейнар чуть склонил голову набок. Тень улыбки — нет, не улыбки, намёка на неё — тронула его губы. Это было похоже на трещину в ледяной стене: на секунду показалось что-то живое, а потом снова замёрзло.

— Потому что ты забавная, — сказал он. — Как птица с перебитым крылом, которая всё равно пытается клеваться. Это глупо. Но занимательно.

Он повернулся к надсмотрщику.

— Наказание: уменьшить паёк вдвое на три дня. И добавить две тележки к норме. Если не справится — карцер.

— Слушаюсь, ваше высочество.

Рейнар ещё раз взглянул на Алису. Его глаза на мгновение задержались на её сбитых ладонях. Что-то мелькнуло в них — не сочувствие, нет, но любопытство. Так смотрят на вещь, которая оказалась прочнее, чем ожидалось.

— Посмотрим, сколько ты продержишься, — сказал он. И ушёл.

Алиса смотрела ему вслед с ненавистью такой силы, что, казалось, она могла бы прожечь сталь. Но был в этой ненависти и другой оттенок — невольное, раздражающее восхищение. Страшная, холодная, притягательная харизма человека, который никогда не сомневается. Который абсолютно уверен в своём праве судить, карать и миловать. Она ненавидела его. Но она не могла его не замечать.

Вечером, когда она, голодная и обессиленная, тащила последнюю тележку, к ней подошла одна из заключённых — пожилая женщина с изуродованными артритом руками. Её звали Берта, она сидела здесь уже четвёртый год.

— Не смотри на него так, — сказала Берта негромко.

— Как?

— Как будто хочешь то ли убить, то ли понять. Он не поймёт. Он не человек. Он — принц. А принцы живут по другим законам.

— Он чудовище, — сказала Алиса.

— Да, — согласилась Берта. — Но чудовище, которое держит в руках меч. А против меча слова не работают. Ты это пойми, девочка. И выживи.

Алиса кивнула. В голове её крутились слова Рейнара: «Посмотрим, сколько ты продержишься».

Она продержится. Назло ему. Назло королеве. Назло всему этому проклятому миру.

— —

Леонард приехал через три дня.

На этот раз он выглядел лучше. Не так бледен, не так измождён. Даже улыбка стала шире, свободнее. Алиса, увидев его в дверях сторожевой башни, почувствовала, как сердце пропускает удар. Он привёз с собой не только еду и тёплые вещи, но и целый тюк новостей. И что-то ещё — в его глазах горел огонёк, которого она не видела раньше. Надежда. Или что-то близкое к ней.

После того как они обнялись, после того как Алиса жадно выпила горячего чая из его фляги и накинула на плечи привезённый шерстяной плащ, он сказал:

— У меня хорошие новости.

— Какие?

— Во-первых, врачи нашли причину моего кашля. Это не чахотка. — Он широко улыбнулся. — Я же говорил тебе. Это истощение лёгких из-за сырости. Помнишь, ты советовала мне уехать на юг, в сухой климат? Врачи сказали то же самое. Оказывается, в моих покоях под полом плесень. Годами дышала. Меня переселили в другое крыло, дали лекарства. Кашель почти прошёл.

Алиса выдохнула с облегчением. Слава богу. Значит, он не умрёт. Её персонаж, её золотой принц, будет жить.

— Я рада, — сказала она искренне. — Очень рада.

— Это не всё. — Леонард взял её за руки. — Отец… он начал сомневаться в правильности приговора. Мать, конечно, давит на него, но после того как я рассказал ему о твоём поведении — ты не сбежала, не жалуешься, работаешь, — он смягчился. Не настолько, чтобы отменить наказание, но он разрешил мне навещать тебя каждые две недели. И передать вот это.

Он достал из сумки небольшой свёрток. Внутри было тёплое бельё, шерстяные чулки, сушёные фрукты и — самое главное — маленькая баночка с мазью.

— Это для рук, — сказал он. — Целебная мазь, делают в монастыре Святой Агнессы. Дорогая, но я договорился.

Алиса смотрела на него и чувствовала, как к глазам подступают слёзы. Не от жалости к себе — от благодарности. Он был единственным, кто помнил, что она человек. Единственным, кто заботился.