Памятные записки. Воспоминания художницы и писательницы

Как же отличались тогда Черч-стрит, Лорд-стрит, Дейл-стрит и другие центральные магистрали от того, что мы видим теперь! По Болд-стрит ходил лишь один весьма жалкий омнибус из Вултона да еще один из Эйгберта, каждый запряженный тройкой тощих лошадей, которые дважды в день неспешно плелись по своему маршруту. Мне неприятно думать о них, и я стараюсь не вспоминать лошадей торговцев и прочих животных, находившихся в услужении у широкой публики. Увы, их владельцы часто были жестоки и бессердечны. Как и сама публика. У всех нас были глаза, но мы оставались слепы.

Какая разница с той статной, изнеженной, лоснящейся каретной парой гнедых или вороных в сверкающей сбруе — красавцами с крутыми шеями, высоко вскидывающими ноги! Как они гарцевали под управлением своих гордых кучеров, проделывая свой десяти- или двенадцатимильный путь до Ливерпуля и обратно, пока их хозяйки в духоте укрывались внутри карет, всецело подчиняясь прихотям своего кучера. Ни один уважающий себя кучер и помыслить не мог бы подчиниться приказу госпожи вывести вечером тех же лошадей, если они уже пробежали свой путь из дома в город и обратно в течение дня. Поэтому обычно держали два или три менее нарядных экипажа и специальных лошадей для ночных выездов, которые предназначались главным образом для поездок на балы или званые обеды.

Воздух Ливерпуля в те дни был совершенно восхитителен. Как хорошо я помню соленые бризы во время переправы через реку, и каким Эльдорадо казались мне берега Рок-Ферри и Вудсайда. Поистине, тогда Ливерпуль был приятным городом. Мы тогда были еще нецивилизованными, и Ливерпуль был тем, чем он был; теперь же мы цивилизованны, и Ливерпуль таков, каков он есть — всегда сохраняющий простор для улучшений. Признаю, подобное сравнение в высшей степени нефилософично и несправедливо. Но существует ли постоянный, подлинный прогресс, улучшение и реальное развитие во всех мелочах, или же просто меняются условия?

Любопытно, как мало людей по-настоящему задумываются о тех непрерывных, медленных переменах, которые никогда не прекращают своего действия, ведь мы, люди, тоже меняемся — медленно или быстро, но неизбежно. И вдруг, в одночасье, декорации сменяются. Поднимается незаметный занавес, и вот! — те же самые, казалось бы, неизменные люди выстроены в боевом порядке, а Общество совершило полный volte-face [крутой разворот]. И хотя в былые дни мы читали о «войнах и военных слухах», ни одно из новозаветных предостережений не считалось применимым к евангелическим британским христианам! Ах! Эти предвоенные дни в Ливерпуле, как полны они были беспечных, глупых сердец и легкомысленных поступков. В пору моего рождения и пятьдесят лет спустя мы, как нация, были сущими детьми по сравнению с нынешними массами.

Евангелическая религия — не лучший выбор для всеобщего блага, ибо тот факт, что мистическим истинам, которые она столь бережно хранит и проповедует, могут следовать и истинно верить лишь немногие, ведет к падению нравственности. Грех, по сути, остается сокрытым, если только он не разоблачен, и грешник не осужден обществом; и закономерным итогом этого становится благопристойный фасад жизни — вполне достаточный, чтобы закрепить за человеком репутацию добродетельного. Лицемерие тех дней, поддерживаемое невежеством высших классов и религиозных лидеров, было столь велико, что неизбежно должна была наступить реакция. В противовес евангелизму, католицизм — римский или англиканский — и агностицизм стали единственными учениями, интересующими молодежь. Они начинают смеяться над словом «грех». Значительно позже, в сочетании с этими движениями, возникает еще одно мощное течение, опутывающее своими щупальцами пытливые умы: спиритизм, пришедший на смену спиритуализму.

Истинный Оккультизм, равно как и его языческая имитация, станет следующим великим шагом человечества в странах Запада. Философский Мистицизм, подобно золотому сиянию, озарит всех нас, но слишком многие пока ослеплены мерцающими красками меньших огней, а потому христианский мир все еще ждут немалые испытания.

ГЛАВА VII. ШВЕЙЦАРИЯ И ЕГИПЕТ

Теперь я должна покинуть Ливерпуль и немного рассказать о своей жизни после замужества, в кругу семьи моего мужа.

Мой романтический склад ума все еще не находил удовлетворения, поскольку, как я теперь понимаю, я еще не получала настоящей духовной пищи. Я оказалась членом совершенно нового и малознакомого мира — бернского общества (имею в виду общество Берна, где родился мой муж), диаметрально противоположного богатому и роскошному миру Ливерпуля. Я опишу лишь один крошечный эпизод моей тамошней жизни, ведь все визиты в родовое гнездо моего мужа походили один на другой, хотя до его кончины мы бывали там не раз.

Замок Риггисберг находился примерно в двенадцати милях от Берна. Дорога все время шла в гору, среди поистине величественных гор, так что замок располагался на высоте около двух тысяч футов над уровнем Берна. Он не принадлежал к числу тех живописных старинных швейцарских шато, которыми так изобилует страна; правда, там была башня с древней винтовой лестницей, как во всех старых замках любой страны, но в остальном это был просто огромный квадратный старинный дом, ничем не примечательный. Образ жизни моей свекрови и ее семьи было трудно как понять, так и описать. Прежняя аристократическая швейцарская олигархия в результате Революции была лишена всякой политической власти, и в ее среде воцарилась величайшая простота быта[7]. Потерпевшие поражение лидеры аристократии, боровшиеся с пролетариатом, в последние годы удалились в свои поместья, живя на скромные средства в полном отрыве от какой-либо политической жизни.

Мой свекор, бывший членом правившей ранее аристократической администрации, передал демократическому правительству, пришедшему им на смену, мешок с деньгами, оставив народ свободным от всяких долгов — даже от государственного. Помню, я тогда подумала, что это был поистине благородный поступок, и так оно и было; но это также означало, что аристократы не сделали для народа ровным счетом ничего. В то время существовали лишь дворяне и крестьяне. Средний класс оставался незамеченным и обделенным вниманием, но постепенно и, возможно, незаметно, он получил образование, и правлению дворян пришел конец. Кажется, таков закономерный ход любой материальной революции. С тех пор средний класс правит в Швейцарии, а дворяне и крестьяне остаются почти без гроша, как и прежде, лишенные своих прав с обеих сторон. Чтобы дать исчерпывающий ответ, почему и как это произошло, пришлось бы ответить на огромный вопрос и изучить его в гораздо более широком смысле, нежели просто политическом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Уэйт здесь ошибается: Изабель де Штейгер родилась 28 февраля 1836 года и умерла 1 января 1927 года, то есть ей было девяносто лет. (Прим. переводчика)

2

В 1841 г.

3

Полагаю, «Песни без слов» олицетворяли собой своего рода духовную эволюцию и продвижение первоклассной музыки вперед по сравнению с «Битвой при Праге» и тому подобными фаворитами того времени.

4

Malgré moi (фр.) — помимо моей воли.

5

В своем негативном аспекте золото является символом таких реальностей, как жизнь и смерть. Безусловно, все мы знаем это и доказываем собственными жизнями. (Прим. автора).

6

Здесь стоит упомянуть, что его жена была воспитанницей в Эйвонбэнке у трех сестер Эйнсворт. Она была любимицей учителей, и в то время я знала о ней главным образом потому, что она нацарапала на окне моей спальни свое имя, «Эффи Грей», кольцом с бриллиантом. Для меня самым удивительным в этом был сам бриллиант. Мы также знали лишь то, что она вышла замуж за великого писателя, некоего мистера Раскина. Мисс Эйнсворт очень гордилась любой ученицей, удачно вышедшей замуж вскоре после окончания пансиона, и порой с огромной гордостью упоминала «свою бывшую воспитанницу мисс Эффи Грей». Но однажды она вошла в класс и безапелляционным тоном заявила: «Юные леди, имя мисс Эффи Грей больше никогда не должно упоминаться». И оно не упоминалось. Причина стала мне известна лишь много лет спустя; это была поистине запретная тема. (Прим. автора).

7

Именно в семье мужа я впервые увидела плоды Революции, осознала причиненные ею разрушения и научилась испытывать страх перед Коммунизмом и последствиями так называемого Социализма в любой стране.