Памятные записки. Воспоминания художницы и писательницы

Изабель де Штайгер

Памятные записки. Воспоминания художницы и писательницы

ТРЕМ ДОРОГИМ ДРУЗЬЯМ МОЕЙ ПОЗДНЕЙ ЖИЗНИ —

Х. Д., У. Ф., Дж. Б. —

ПОСВЯЩАЮ ЭТУ КНИГУ

ПРЕДИСЛОВИЕ

Кончина Изабель де Штейгер пришлась на первый день 1927 года[1]. Она достигла завидного возраста девяноста одного года и, насколько мне известно, сохраняла ясность ума до самого конца. Само по себе это выдающееся достижение для человека, ведущего умеренно активный образ жизни. Однако я упоминаю об этом прежде всего потому, что данные Мемуары, как станет ясно из текста, были начаты около пятнадцати лет назад; автор время от времени откладывала их и вновь возвращалась к работе после долгих перерывов, из-за чего складывается впечатление, что написанное ранее не всегда в полной мере удерживалось в ее памяти. Как следствие, местами в тексте встречаются небольшие повторы, которые, впрочем, вряд ли станут серьезным препятствием для читателя.

В каком-то смысле эта автобиографическая хроника с самых первых страниц становится — по крайней мере для меня самого — удивительным зеркалом памяти. Здесь есть отсылки к Католической апостольской церкви, все еще окутанной духом Эдварда Ирвинга; к Гарриет Бичер-Стоу и ее «Хижине дяди Тома» до того, как она «обрела всемирную славу»; к сентиментальному «Фаддею Варшавскому», навевающему мысли о других подобных произведениях — «Шотландских вождях», «Изгнанниках Барры», Реджине Марии Рош и ее «Детях аббатства», не говоря уже о книгах (и их авторах) совершенно иного масштаба, таких как «Консуэло» Жорж Санд. Эти страницы причудливо воскрешают призраки моего собственного прошлого, хотя даты нашего с мадам де Штейгер рождения разделяют десятилетия. Более того, они приходят отнюдь не поодиночке: вслед за ними появляются мадам де Сталь с ее «Коринной, или Италией», Уолпол с «Замком Отранто», миссис Рэдклиф и «Роман в лесу». Могу себе представить, что Тайное общество из «Консуэло» во главе с графом Альбертом подсознательно повлияло на дальнейший жизненный путь той, что зачитывалась этой книгой в юности, — повлияло даже сильнее, чем мифический Альтотас и маг Калиостро из «Записок врача». Впрочем, роман Дюма особо упоминается ею как произведение, которое в более поздний период подтолкнуло ее к изучению спиритизма, пробудило интерес к идеям современной теософии и, в конечном счете, привело в храмы Амона-Ра и Исиды-Урании под именем и эгидой Розового Креста. Несомненно, книги направляют нас не только в явном виде, но и скрыто, на уровне подсознания, и может случиться так, что наиболее сильное влияние на нас оказывают не те труды, которые мы штудируем целенаправленно, а те, что читаем ради досуга. Я часто размышлял о том, сколь многим в собственной жизни я обязан детскому знакомству с Сокровенным городом Худом из истории Хасана Абдаллаха в переложении мисс Пардо из сборника «Тысяча и один день».

Я перечисляю все это, чтобы указать на те узы духовного родства, что подобны «электрической цепи, коей мы незримо скованы». Трудно не разделить то любопытство и трепет, которые в юности испытывала Изабель де Штейгер перед шифром L.P.D. вымышленного Тайного ордена Жорж Санд, ведь я сам исследовал историю этих инициалов во французских масонских степенях эпохи Революции и анализировал значения слов, которые, как принято считать, за ними скрывались. Существуют различные толкования: Liberté de passer («Свобода прохода»), поскольку эти буквы начертаны на мосту, выступающем в качестве символа, — как разрешение на переход из одного состояния в другое, более желанное, на вступление в Землю обетованную и тому подобное; или же Lilia Pedibus Destrue («Топчи лилии ногами»), что символизирует переход от тирании монархии к республике свободы, равенства и братства.

Но если таковы связующие нити, возникающие в самом начале книги, то последующие страницы пробуждают во мне куда более глубокие воспоминания, поскольку повествование переходит от жизни юной девушки к судьбе взрослой женщины и ее деятельности в так называемых эзотерических кругах ее и моего времени. Среди упомянутых ею имен едва ли найдется такое, которое не принадлежало бы человеку, знакомому мне лично, а зачастую и весьма близко. Исключение составляет разве что Анна Кингсфорд, которая уже стояла на пороге иного мира в то время, когда я только начинал вращаться в этих кругах. Столь тесная связь и должна служить объяснением тому, почему эти вступительные слова выходят за моей подписью. Те, кто прочтут эти Мемуары и найдут в них зеркало для собственных воспоминаний, не потратят время впустую и наверняка получат истинное удовольствие. Однако в тексте есть несколько пробелов, которые необходимо восполнить ради молодого поколения, имеющего лишь смутное представление о некоторых весьма известных и значимых личностях конца девятнадцатого века.

Говорят, что влияние, некогда оказанное — и широко провозглашенное — книгой «Совершенный путь» (The Perfect Way), живо и по сей день. И, насколько я могу судить, тот факт, что о ней теперь вспоминают редко, ничуть не умаляет глубины ее воздействия в узких кругах. По всей видимости, для мадам де Штейгер этот труд значил очень много, а его главный автор — вероятно, еще больше. Книга преподносилась как «Евангелие Толкования» — особое прочтение Священного Писания, и в первую очередь Нового Завета. Однако основополагающим трудом этого движения стала вторая публикация под названием «Облеченная в солнце» (Clothed with the Sun), представлявшая собой «Озарения Анны Бонус Кингсфорд». Я всегда буду считать ее одной из прекраснейших книг плодовитой викторианской эпохи. Насколько я помню, эти «Озарения» были получены и облечены в слова либо в состоянии месмерического транса, либо в каком-то схожем состоянии. Этот процесс напоминал — если исходить из соответствующих гипотез их создателей — то, как «Божественные откровения Природы» были «переданы» Эндрю Джексону Дэвису (или через него), или как создавались декламаторские поэмы Томаса Лейка Харриса, такие как его «Лирика Золотого века». Именно «Озарения» послужили тем материалом, на основе которого миссис Кингсфорд в соавторстве со своим дядей Эдвардом Мейтлендом создала «Совершенный путь». При этом я полагаю, что фактическим или, по крайней мере, основным автором самого текста, адаптировавшим исходный материал, был именно Мейтленд.

К сожалению, на более позднем этапе «Евангелие Толкования» скатилось в полнейший абсурд. Зачатки этого процесса прослеживаются в некоторых статьях, опубликованных в «Неведомом мире» (The Unknown World) — ежемесячном журнале, некогда выходившем под моей редакцией. Своего апогея эти тенденции достигли в претензиях на полное дословное боговдохновение, которые Мейтленд выдвинул в своей книге «Жизнь Анны Кингсфорд». Если же говорить о «Евангелии» в его лучших проявлениях, то оно опиралось на главный тезис о том, что Библия является «герметической книгой» и запечатана именно потому, что «написана притчами, аллегориями и символами, требующими ключа для их разгадки». Утверждалось, что этот скрытый смысл кардинально отличается от буквального прочтения — идея довольно старая, однако получившая здесь новое и весьма оригинальное развитие. Следует добавить, что «все трудности и заблуждения, возникшие в связи с религией» (очевидно, имеются в виду иудаизм и христианство) якобы «проистекают из предпочтения Буквы Духу», а не, как можно было бы подумать, из-за отсутствия надлежащего (или вообще какого-либо) критерия для оценки истинной природы этого внутреннего смысла. В любом случае, этот столь необходимый ключ был предоставлен «Озарениями» миссис Кингсфорд. Если отделить саму суть этого учения от позднейших наслоений (изрядная доля которых порождена необузданным полетом фантазии), в его основе обнаружится доктрина всего западного мистицизма: Спаситель-Христос — это Тот, Кто зарождается и формируется внутри нас. Однако, согласно толкованию Кингсфорд, Он формируется в нас благодаря сопричастности Божественной Личности, изливающейся на душу, и потому все сводится к доктрине разделения, а не слияния, несмотря на декларацию о «сущностной тождественности» Христа и души.

Каждому читателю станет очевидно, что определяющее влияние на формирование интеллектуального мировоззрения мадам де Штейгер оказала миссис Этвуд. Феномены спиритизма сформировали у нее определенные убеждения — по крайней мере, в отношении самих фактов, а при жизни мадам Блаватской немалую роль сыграли и идеи теософии. Настал также день, когда на горизонте масштабной фигурой, как светило первой величины, возникла антропософия доктора Рудольфа Штайнера. Но знакомство с миссис Этвуд (обстоятельства которого здесь подробно изложены) стало для нее своего рода незримым, но неизменным присутствием, сопровождавшим ее от начала и до самого конца — и даже спустя долгое время после того, как эта дама ушла из жизни. Любопытно, однако, что у непосвященного читателя останется лишь смутное представление о характере этого влияния и о том, из чего оно проистекало.

Чтобы прояснить этот момент, необходимо пояснить, что труд под названием «Многозначительное исследование герметического таинства» (A Suggestive Enquiry concerning the Hermetic Mystery) был анонимно опубликован в Лондоне еще в 1850 году; в подзаголовке он описывался как «попытка восстановить Древний Эксперимент Природы». Едва в свет вышло несколько экземпляров, как книга была не только полностью изъята из продажи — весь тираж был уничтожен самой писательницей с одобрения ее отца, мистера Саута, который также был ревностным исследователем герметической и алхимической литературы. Причина такого шага заключалась в том, что, по их мнению, книга раскрывала слишком многое и могла стать орудием во зло. Ведь под «древним экспериментом» подразумевались отнюдь не физические опыты, а, напротив, поиск «сознательного и ипостасного союза разумной души с Божеством и ее соучастия в жизни Бога». Иными словами, алхимики не были химиками своей эпохи и не закладывали основ химической науки. И хотя предполагается, что они могли осуществлять — и действительно осуществляли — трансмутацию металлов, достигалось это не лабораторными методами, а силой освобожденной и божественно просвещенной души, воздействующей на материю. Предполагалось, что подобное освобождение происходило в состоянии транса, напоминающем месмерический сон. Статью мадам де Штейгер «Герметическое таинство», напечатанную в «Трудах Алхимического общества», следует рассматривать как защиту этих взглядов и их краткое изложение с ее собственной позиции — позиции человека, долгие годы изучавшего идеи миссис Этвуд и состоявшего с ней в переписке. К сожалению, обзор алхимической литературы — начиная с ее предполагаемых истоков в Византии и вплоть до конца XVII века — не дает никаких оснований в поддержку этой гипотезы как универсального ключа к трактовке дошедших до нас текстов. Напротив, он указывает на то, что духовный или мистический взгляд на герметизм берет свое начало с Генриха Кунрата и Якоба Беме — в ту пору, когда шестнадцатый век подходил к своему бурному завершению в Германии. Впрочем, тех, кто желает глубже изучить этот вопрос в свете высказанной критики, я отсылаю к моей книге «Тайная традиция в алхимии», где я постарался рассмотреть его максимально исчерпывающе, затронув все сопутствующие проблемы.

В заключение должен добавить: по мнению многих (к числу которых мне хотелось бы причислить и себя), главным вкладом мадам де Штейгер в мистическую литературу, обогатившую последние десятилетия XIX века, стал ее перевод книги советника фон Эккартсгаузена «Облако над святилищем». Впервые он публиковался частями в журнале «Неведомый мир» с некоторыми примечаниями миссис Этвуд, затем был переиздан отдельной книгой с предисловием Дж. У. Броуди-Иннеса, а впоследствии я сам подготовил к печати два его расширенных и пересмотренных издания. Этот труд вызывает непреходящий интерес и изобилует глубокими мыслями, рожденными из неисчерпаемого источника внутреннего опыта. Те, кто знают и ценят эту книгу, понимают, сколь глубокую признательность они должны испытывать к той, благодаря которой она стала доступна на английском языке.

Артур Эдвард Уэйт

ВВЕДЕНИЕ

Думаю, большинство людей, которым попадается на глаза изречение «Познай самого себя», считают его излишним. Они говорят: «Уж себя-то, свои сильные и слабые стороны, я знаю досконально». Я же придерживаюсь иного мнения на этот счет, и мое Введение написано с намерением убедить излишне самоуверенных людей в том, что «познать себя» — это величайшая редкость. Будь это иначе, подобный призыв был бы совершенно бесполезен — он остался бы лишь фразой с налетом глубокомыслия, которой мыслители былых времен украшали свои речи.

Я пишу эти строки на девяностом году жизни и только сейчас начинаю по-настоящему узнавать себя. Хотя раньше мне казалось, что я знаю себя превосходно. В двадцать один год я совершенно ясно понимала, что́ я собой представляю; с каждым десятилетием я накапливала опыт и знания, пока, обретя большую мудрость, не зашла, так сказать, в тупик. Я вдруг осознала, что на самом деле очень мало знаю как о себе, так и о ком-либо другом.

Единственные, кому я не нахожу оправдания, — это люди, ленивые по своей природе. Эта черта, на мой взгляд, лишь служит прикрытием для скрытого тщеславия тех, кому не хватает духу признать свои недостатки иначе, как посредством лицемерно-скромных заявлений о том, что природа якобы обделила их «силой ума», с непременным намеком на то, что, по крайней мере, их вины в этом нет.

Долгая жизнь убедила меня: эта эгоистичная и глупая отговорка не имеет под собой никаких реальных оснований. Нет ни одного человека, в каком бы возрасте он ни находился, которому хотя бы на пять минут доставило удовольствие осознание того, что его мнения и идеи в высшей степени тривиальны, и который именно поэтому был бы готов терпеливо и без немедленных возражений или отрицания выслушивать какое-нибудь новое мистическое, христианское или индуистское учение. Но если ему все же удастся сохранить непредвзятость, он обнаружит, как в его разуме приоткрывается некая дверь, обнажая то, что до поры дремало в любом сознании, и в особенности — в том, которое принято называть христианским. В силу своего темперамента человек страшится перемен, не осознавая при этом собственной ограниченности.

Меня лично природа наделила самым обычным умом, и по своему темпераменту я склонна уклоняться от монотонной работы или упорного, терпеливого труда. Однако я никогда не заглушала в себе инстинкт (назову это так), влекущий к более высоким идеям и мыслям.

Долгое время я, поддаваясь старческой лености и природной нерасположенности к рутине, избегала весьма утомительной задачи — обстоятельно и по порядку разобрать свой письменный стол и переполненные ящики бюро. Сама мысль об этом вызывала у меня сильное отторжение. В действительности это нежелание проистекало из стойкого ощущения, что в роли героини собственной жизни я могла бы выступить разве что в весьма посредственном качестве. Мой долг заключался в том, чтобы, излагая эти сухие, словно скелет, заметки о себе, рассказать главным образом о полноценных, значимых и поистине эпохальных жизнях столь многих людей, с которыми я тесно соприкасалась, в особенности после того, как овдовела в 1870 году. Но поскольку с тех самых пор я постоянно находилась в обществе мыслителей и исследователей духовного мира, я все же переборола свою неохоту и взялась за работу.

Теперь, на закате дней, я чувствую потребность упомянуть этих спутников по той причине, что мы разделяли общие социальные условия, и наше знакомство, похоже, складывалось иначе, чем это обычно бывает в жизни.

Далее я вкратце опишу свою лондонскую жизнь, начиная примерно с 1868 года и вплоть до того времени, когда я покинула столицу, чтобы вернуться в Ливерпуль.

Моя жизнь в Лондоне — как духовная, так и физическая — протекала в трех различных направлениях. В те времена одиноким женщинам-художницам редко кто протягивал руку помощи. Мне пришлось снять небольшой домик, в который я въехала вслед за художницей миссис Черити, находившейся в схожих со мной обстоятельствах.

Я была поистине двойственной натурой, а потому лишь казалась — но отнюдь не являлась — той светской душой, на которую недвусмысленно указывали мои внешние поступки. Около пятидесяти лет я прочла книгу Фруда «Жизнь и письма Эразма Роттердамского». Описанные в ней осмотрительность и глубина мысли, досконально исследовавшей каждую проблему, в сравнении с полным энтузиазма, порывистым, но куда более поверхностным видением Лютера, произвели на меня колоссальное впечатление. С тех пор я предпочитаю, чтобы меня называли эразмианкой, а не лютеранкой, ибо теперь я столь ясно вижу: истинное мистическое учение заключается в том, чтобы продолжать глубоко и терпеливо мыслить, сохраняя массу постепенно накопленных знаний в тайниках разума, словно банковский вклад, к которому можно в любой момент обратиться, который можно пополнять или же переплавить в единый золотой слиток.

Мне кажется, время обретает свою главную ценность, когда на склоне лет мы перестаем обременять память внешними обстоятельствами и обращаемся к тому ценному духовному вкладу, что хранится в Банке нашей Памяти.

Говоря это, я должна добавить, что наши воспоминания всецело находятся во власти иллюзии тех чувств, которые мы испытывали в момент событий; и мы ни в коем случае не должны сегодня судить о друзьях и родственниках наших ранних лет так, как судили о них тогда. Гордясь своей цепкой памятью, большинство людей склонно забывать, что все в мире пронизано движением, и потому не следует слишком уж скрупулезно копаться в прошлом.

Я только что перечитывала свой подробный дневник, который вела с 1850 года, и хотя он прекрасно освежает в памяти внешние события, он все же доказывает мне: в то время я перевернула не так уж много страниц книги жизни, прежде чем усвоила, что познать себя или кого-либо другого — сложнейшее из дел.

В связи со страницами, которые я пишу о Ливерпуле, представьте мое удивление, когда, обосновавшись в этом городе, через несколько месяцев я отправилась на загородную прогулку! В те редкие приезды в Ливерпуль, случавшиеся до моего окончательного переезда туда, я не виделась ни с кем, кроме людей, связанных с моими художественными делами, или коллег по Теософскому обществу (членом которого я оставалась до тех пор, пока миссис Безант и мистер Ледбитер, став его лидерами, не утратили моего искреннего уважения).

И вот однажды один мой друг-доктор спросил, не хочу ли я проехаться с ним на автомобиле, чтобы он показал мне «Куинс-Драйв». До этого я ранила его чувства, пренебрежительно отозвавшись о Ливерпуле и его окрестностях. Я ответила ему, что, за исключением парков, все здесь вызывает у меня отвращение, и мне, по сути, все равно. Но я приняла его предложение, и одним прекрасным летним днем мы отправились в путь. Я никогда не забуду того трепета, который вызвало у меня зрелище этого преображения!

В годы юности я исколесила все эти места, часто выезжая верхом на одном из двух кобов, бывших в распоряжении нас, девочек. В то время любая прогулка пешком или верхом в Ливерпуль была для меня во всех отношениях крайне неприятной. Я искренне жалела всех тех, кому приходилось милями брести пешком за городскую черту. Ни единой скамейки, чтобы дать отдых усталым костям, ни одного красивого сада, на котором мог бы остановиться взгляд! Ничего, кроме высоких кирпичных стен! Я терпеть не могла место, где жила, и никогда не смотрела за реку с высот Гамбье-Террас без вздоха, думая о том, какие красоты и дивные тайны скрыты там от всех, кроме избранных.

Наша семья была знакома с обитателями всех больших загородных усадеб в округе, но мне они казались какими-то иными личностями, хотя в своих идеях, поступках и во всем остальном ничем не отличались от прочих.

Позже я познакомилась с занимавшим тогда пост главного инженера Ливерпуля мистером Перси Булнуа. Он и его супруга были теософами. Мы часто виделись, и я с огромным удовольствием принимала гостеприимство, которое они оказывали мне, одинокой женщине, на почве общности наших взглядов. Но я никогда не думала о самом городе Ливерпуле иначе, как о Болд-стрит, Пир-Хеде или железнодорожных вокзалах, и в письмах, насколько я помню, никто ни разу не упомянул о тех преобразованиях, что тихо совершались в нем. Я читала почти все еженедельные и прочие литературные издания, немного интересовалась политикой и различными городскими делами, и даже испытывала некий мимолетный интерес при смене очередного лорд-мэра.

По натуре я была консерватором. Либеральным политикам я почему-то не доверяла. Казалось, что их политика и они сами как-то не соответствуют друг другу; к тому же мне приходилось много общаться с людьми (включая саму себя), которые не имели ни малейших способностей к так называемым гражданским и мирским делам. Люди, которым я доверяла, всегда были консерваторами! Мне казалось, что они неизменно судят о вещах с более высокой и глубокой точки зрения и никогда не склонны идти по более легкому пути — пути угождения другим.

В тот день я поехала на прогулку, и представьте мое изумление, когда передо мной, словно на театральной сцене, постепенно открывалась картина невероятных изменений во всем окружающем пейзаже: акры бывших пригородов, поглощенных городом, были застроены, засажены зеленью, пересечены новыми дорогами и украшены деревьями, садами и очаровательными маленькими домиками! Я совершенно растерялась и едва могла дышать, сидя в молчаливом изумлении и засыпая спутника путаными вопросами о том, что видела! Больше мне нечего добавить. Когда я вспоминала о Ливерпуле и его прежнем унылом уродстве, мне не хватало героя! И этого героя, совершившего воистину героическое деяние, я нахожу в лице главного инженера города, преемника моего старого друга-теософа, мистера Броуди, чей гений лежал в иных сферах.

Я поистине считаю, что любой человек, чье сильное и восхитительное воображение смогло добиться материального воплощения собственных идеалов на благо общества, лишенного всякого воображения, достоин с почетом носить лавровый венец. К этому венцу следовало бы добавить еще множество листьев, когда блестящая идея тоннеля под рекой Мерси станет свершившимся фактом.

Я всегда мечтала о вещах, которые казались мне необходимыми Ливерпулю, хотя когда-то не было ни малейшей надежды на их осуществление. Во-первых, это мост или тоннель, который соединил бы с Ливерпулем чудесный полуостров Уиррал; во-вторых — Собор, который объединил бы все различные религиозные школы и течения в одном прекрасном и величественном здании, чей внешний и внутренний облик в равной степени соответствовал бы Божественному поклонению. Построенный на возвышенности, он гордо поднял бы главу, взирая на горы Уэльса, и служил бы ориентиром для заходящих в гавань кораблей.

Из меня всегда выходил плохой турист, поскольку у меня не было ни малейшего желания подвергать свои нервы какому-либо физическому дискомфорту. Я была пессимисткой и всегда испытывала смутный страх перед неизвестным: как я это восприму? И все же я испытала еще один «трепет», когда мой друг-доктор повез меня посмотреть на лайнер «Адриатик». Я не была разочарована.

Следующим на очереди, я полагаю, будет аэроплан! Раньше я любила фантазировать о подобных вещах, но всегда избегала мыслей об их осуществлении, словно боясь, что, будучи мечтами, они бесследно растают.

На этом я закончу о Ливерпуле, хотя, кажется, я только начала! Я чувствую, что мне еще о многом нужно рассказать, но есть одна вещь, о которой я ни в коем случае не должна забыть упомянуть. Вот она:

В трех частях этой книги — во Введении, Послесловии и основной части повествования — я довольно много говорю о религии и жизни души. Я склонна полагать, что среди моих читателей найдутся те, кто сочтет мой ум весьма непоследовательным из-за того, что я смешиваю религию с мирскими заботами. Кто-то решит, что с точки зрения внешней религии я являю собой никудышный пример, поскольку превозношу постройку Собора, равно как и Тоннеля, и благоустройство пригородов вокруг Куинс-Драйв, а также говорю о своей профессии художницы как о деле значимом и необходимом для подготовки к будущей жизни, которую я с нетерпением жду по завершении этой.

На это я отвечу, что не могу ничего разделять, ибо Теософия, или любовь к Богу, укоренившись в человеческой душе, проникает в каждый атом его жизни. Не произносите классическое слово «Пантеизм» невежественными устами. Бог пребывает рядом со всем живущим и внутри него, включая наши собственные тела и души. Его Дух приносит нам жизнь, сохраняет ее и сам является нашей жизнью.