Служба ликвидации

— Наши все целы? — осведомился Каледин.

— Да, все в порядке. В квартире все перерыто — преступники что-то сильно искали. Женщину пытали, а потом изнасиловали.

— Как ее убили? — уточнил полковник.

— Подчерк тот же — выстрел в затылок из бесшумного Макарова. Пуля в теле, как только сделают вскрытие, узнаем ее «биографию» подробнее.

— Гильза?

— Гильза на месте. В общем, ищите автора, — сообщил Зайцев.

— Ладно. Вы там заканчивайте. Дело отдайте милиции, а вот пулю возьми на контроль...

Спрятав трубку в карман, Зайцев оставил Исайкина дожидаться с участковым следаков, а сам забрал ребят и поехал в Управление.

Зайцев зашел к Каледину и они продолжили прерванный разговор.

— Странно, что преступник до сих пор не избавился от засвеченного в бункере пистолета и продолжает его использовать, — помешивая ложечкой кофе, задумчиво произнес майор.

— Я тоже об этом подумал, — согласился полковник, осторожно отхлебнув из чашки. — Такое впечатление, что он над нами издевается. Ведет себя нагло, дерзко. Мол вот я какой, храбрый, всех из одного ствола завалил. То ли он не верит, что мы его вычислим, то ли ствол гуляет по рукам, то ли…

— Что? — насторожился Зайцев, ожидая услышать то, чего он не знает. Но этого не произошло.

— Не знаю, — равнодушно сознался Каледин, оставив все как есть. — То ли дурак.

— Да не-ет. Не дурак. Как думаешь, за что убили жену Лодочникова?

— Я же не Нострадамус! — пожал плечами полковник. — А почему убили бензозаправщиков?

— Свидетели, — равнодушно предположил майор.

— Может быть. Но, жену Баркаса пытали и изнасиловали. О чем это говорит? — подкинул мыслишку Каледин.

— Во-первых что-то искали. Вероятно то, что похищено из бункера! Во-вторых, если преступник не половой маньяк, то мстили. И в-третьих… — задумался Зайцев.

— В-третьих, — медленно произнес полковник. — Похоже, что подельники поссорились и похищенное находится у Баркаса. Кто-то приходил к нему, но, как говорится, не застал дома.

Переварив подкинутую версию, Зайцев согласился:

— Ты прав…

Через десять минут в дверь постучали.

— Разрешите? — заглянул Игнатов с горящими, как лампочки глазами.

Каледин знал капитана, как опытного оперативника, поэтому «зажженные» глаза выдавали грядущее чрезвычайное сообщение.

— Заходи. Что случилось? — сразу же поинтересовался полковник, не отпуская дело на самотек.

— Лодочников нашелся! — выпалил Игнатов и расплылся в довольной улыбке.

— Живой? — отложив кофе, осторожно уточнил полковник, ожидая очередного пинка судьбы.

— Целехонький и упакованный в камеру, — сообщил капитан.

— Кто его взял? — удивился Каледин.

— Милиция. Сидит в изоляторе временного содержания за кражу. Пойман с поличным, теперь дожидается суда.

— Вот так! — искренне обрадовался полковник, не слишком веря в нечаянную удачу. И, вскочив из—за стола, сказал: — Тогда собирайтесь, поехали к нему…

***

В то время, как милиция и ФСБ шерстили уголовную публику столицы, пытаясь выйти на след причастных к делу лиц, подняв на крыло даже законсервированных информаторов, Сухарик второй день томился в изоляторе, маясь от неопределенности своего положения. Первая ночь, проведенная в камере, была зябкой, бессонной и мучительной. После вчерашнего допроса, парня никто никуда не вызывал, а его новый знакомый Баркас, ставший в камере чуть ли не смотрящим, обрадовал, что мол так можно и неделю прокантоваться, и больше, и никто о тебе не вспомнит.

— Это менты специально так делают, квасят подозреваемого, пока он сам в дверь не постучит и не скажет, что готов давать показания, — делился опытом Баркас. За каких-то двадцать часов он вполне освоился в камере и, даже, похлебал немного тюремную еду, от которой Сухарик отказался категорически.

— Ничего, привыкнешь! — посмеивался над ним Баркас. — Сначала все носы от шлюмки воротят, а потом ничего, сама идет!

Однако, новый рацион не хотел приживаться и в желудке Баркаса, отчего иногда, в камере раздавались вполне определенные и узнаваемые звуки испускаемых газов. Ощутимым был и запах. Но если все обитатели хаты стойко сносили проделки «смотрящего», то свергнутый с общественной должности Хулиган после нескольких коротких перепалок и стычек на этой почве, стал всерьез подумывать, как бы обломать Баркасу рога. Недвусмысленные перешептывания с худощавым мужиком средних лет со всей очевидностью указывали на готовящийся бунт и дворцовый переворот. Чтобы вернуть пошатнувшееся уважение работяга был готов пойти на сотрудничество с Хулиганом.

— Будем вместе держаться, — торжественно сообщил Сухарику Баркас. — Видишь эти «сявки» «мазу на нас собираются тянуть».

Сухарик глянул на зло зыркавших в его сторону заговорщиков и согласился на коалицию с бывалым, как ему показалось, уголовником Баркасом.

С железным стоном дверь в камеру отворилась. Арестанты повернули головы к выходу, гадая, кого вызовут.

— Лодочников! — громко произнес вертухай. — На выход!

— Быстро обо мне вспомнили, — усмехнулся Баркас и, в сопровождении конвоя, отправился в комнату для допросов.

В небольшой клетушке с привернутой к полу мебелью Баркаса встретили двое незнакомых людей. На милицейских оперов они не были похожи, поскольку одеты в аккуратные костюмы с галстуками вместо «положенных» для ментов джинсов, футболок и потертых кожаных курток. Кроме того, странным для простого допроса оказалось и техническое обеспечение. Недалеко от стола на штативе стояла готовая к работе новенькая видеокамера, а на столе ждал своего часа маленький серебристый диктофон.

Не слишком ли много техники для простого урки, укравшего бутылку водки в магазине?

— Здравствуйте. Присаживайтесь, — произнес Каледин и указал на стул.

— Спасибо начальник, — бодренько ответил Баркас. — Интервью у меня будете брать?

Опустившись на стул, арестант рассматривал полковника, пытаясь угадать, кто перед ним. По одежде и манере держаться выходило, что он не рядовой следователь, а большой начальник. Второй у него на подхвате, но тоже не шушера ментовская.

— Опять про бутылку водки будем говорить? — усмехнулся задержанный.

— Не совсем, — казенным голосом ответил Каледин и в том же тоне уточнил: — Вы Лодочников Петр Иванович, одна тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года рождения?

— В самую точку! — подтвердил Баркас. — А что — выгляжу моложе?

Неуместная реплика осталась без внимания и это тоже арестанту не понравилось. Менты обязательно ответили бы на выпад. Рявкнули бы, стукнули кулаком по столу или по почкам. А эти терпеливые. Не к добру все это. Ох, не к добру!

— Ранее привлекались к уголовной ответственности? — задавал стандартные вопросы полковник.

— Было, начальник, — легко признался задержанный. — По молодости, с кем не бывает! Две ходки за кражу и разбой. Разве в твоем досье не записано?

Мужик в галстуке недобро посмотрел на Баркаса и что-то аккуратно записал.

Каледин вытащил сигареты. Одну быстро сунул в рот и прикурил. Струя ароматного дыма облачком поплыла над столом и достигла Баркаса. Тот потянул носом терпкий аромат и нетерпеливо заерзал на жестком стуле.

— Слышь, начальник, — в конце концов, не выдержал он. — Угостил бы сигареткой, а?

— Угощайтесь, Петр Иванович, — предложил полковник и его покладистость снова не понравилась Баркасу.

Конечно, перед допросом, чтобы заполучить нужные следователю показания, бывает, что они задабривают подозреваемого и сигаретой и, кофе, и другими поблажками. Но не из—за банальной же кражи пузыря водяры.

«Нет, что-то тут не то!» — мучительно соображал Баркас, разминая пальцами твердый бумажный цилиндр. Не куривший несколько часов к ряду, он сунул сигарету в пламя зажигалки и с наслаждением затянулся.

— Вот это жизнь, начальник, — благодарно произнес арестант.

— Так за что вас задержали, Петр Иванович? — спросил Каледин, выпуская в сторону дым.

— Там же написано, за что, — усмехнулся Баркас. — Шел мимо, смотрю — в магазине дверь открыта. Ну я зашел, посмотреть. Нашел пузырь… Распечатанный, заметьте — я его не взламывал. Только отпил, а тут добры молодцы налетели… Руки вверх… Руки в верх… Наручники…

Арестант получал удовольствие не только от дымящейся сигареты, но и от возможности пообщаться с «гражданином начальником» в довольно фривольной форме.

— Неужели вам в прокуратуре заняться нечем, как из—за бутылки водки ноги топтать и людей беспокоить?

— А кто вам сказал, что мы из прокуратуры? — будто бы удивившись, поднял глаза полковник. — Разве мы не представились?

Каледин выдержал паузу, наблюдая, как мучается в догадках и нервничает сидящий напротив него человек. Нет, совесть у него не чиста. Это видно точно.

— Мы из федеральной службы безопасности, — медленно и четко произнес полковник. Он никогда не называл контору по буквам, только полностью и с должным уважением.

Расшифрованная аббревиатура ФСБ впилась в мозг арестанта раскаленными иглами, прожигая сознание до дыр. Последовала ответная немая сцена. Замешательство. Баркас переменился в лице, мгновенно став серьезным и каким-то серым. Чувствовалось, что нервы натянулись. Будто не расслышав, он недоверчиво уточнил название учреждения:

— Из ФСБ, вы сказали?

— Вы правильно поняли, Петр Иванович,— подтвердил Каледин. — И, думаю, понимаете, почему.

Словно ища подтверждения словам полковника, Баркас посмотрел на Зайцева, но тот лишь молча и презрительно буравил его глазами, как Ильич буржуазию, порождая в душе зека все возраставшую тревогу.

— Из—за бутылки, что я в магазине спер? — с угасавшей уверенностью, спросил Баркас, старательно подавляя волнение.

Он заранее знал, что контрразведка не занимается мелочевкой, а берется только за крупные дела… но не мог поверить, что его нашли так быстро.

— Вы подозреваетесь в шпионаже, — жестко, как удар хлыста, бросил полковник. — Ваша группа тщательно спланировала свою акцию и проникла на военный объект. Вы похитили секретные специзделия, убили военнослужащих, находившихся при исполнении… Ваши отпечатки пальцев, найдены на дереве, где у вас заело трос. Помните, чтобы отцепить трос, вам пришлось снять перчатку? Вы думали на дереве следы не остаются? Еще как остаются! Так что вы, Петр Иванович, влипли по самые уши и чем скорее с вашей помощью похищенное вернется на место, тем меньше шансов получить высшую меру. Причем не на бумаге, поверьте мне, а как вы любите говорить, в натуре. Лодочников, не заставляй нас вытягивать из тебя по слову. Лучше рассказать обо всем добровольно. Это совет.

Голос контрразведчика стал стальным и беспощадным, как пуля «расстрельного пистолета2[3]». Переход с вежливого обращения «вы» на «ты», так же не предвещало хорошего. Баркас понял, что попал в прочный силок и, если он будет в нем трепыхаться, то только сильнее затянет петлю.

Значит, в чем-то придется признаться.

В малом.

— Где электронный блок и диски Лодочников?! — без сантиментов рыкнул Зайцев. — Они высшей категории секретности! Ты хоть понимаешь, что это значит?! А расстрелянные в затылок, связанные офицеры?! Это не просто предательство, за это тебя живого надо разорвать на части! Вы успели кому-нибудь передать похищенное?

— Я про секреты первый раз слышу… — сжался Баркас, перестав изображать из себя блатного.

Ноги стали ватными, понты исчезли. Появилась нервная дрожь. Этим парням глубоко наплевать на него, и если в деле действительно замешаны секреты, а не «дорогой компьютер», как говорил Пилат, то цацкаться не будут.

— Я ничего не делал. В натуре, начальник, я только шофер. Меня использовали в темную.

Баркас попытался отпихнуть от себя вину и прикинуться заблудшей овечкой, но вряд ли этот номер мог пройти у «конторских» спецов. Он это понимал — расколют, как греческий орешек.

— Кто планировал акцию, кто делал? Сколько вас было? Откуда снаряжение? Имена всех членов группы?.. — задавал вопросы Каледин, словно голой ладонью гвозди в стол вбивал. — По чьему заказу работали? Разведка Саудовской Аравии? Американцы? Чеченцы? Кто?..

Вопросы падали, словно тяжелые градины, пробивавшие волю насквозь.

— Я и еще один мужик. Двое...

— Двое? — повысил голос полковник. — Ты и мужик? Что ты несешь!

— Клянусь, двое! — бил себя в грудь арестант. — Я только шофер! Все! Я подрядился подвести парня на дело и обратно. В темную! Клянусь вам! Не знал я куда идем!

Чекисты переглянулись.

— Только двое? — недоверчиво переспросил полковник. — Кто же этот второй — случайно не Шварценеггер или не Сталлоне?

— Я о нем ничего, не знаю. Он не из наших, не из блатных. В лагерях не сидел. Скорее, бывший военный. В компьютерах хорошо сечет. Щелкает, как семечки. Говорил, что его зовут Пилат. Но я ему не поверил. Кличка такая странная… — тараторил Баркас, зарабатывая снисхождение и понимая, что отвертеться ему не удастся.

— Вы проникли на стратегический объект, убили офицеров, украли секретные документы и технику, потом расстреляли двоих гражданских на бензозаправке… — как прокурор перед казнью, Зайцев напоминал арестанту длинный список его преступлений. — На что вы рассчитываете?

— Я не убивал! Честное слово! Это он стрелял! — потерял самообладание арестант.

Обвинение в нескольких убийствах слишком серьезно, даже для соучастника. А еще — стратегический объект.

— Это не я! Пилат и меня хотел убить! Поэтому я от него сбежал! Там на бензоколонке!

Баркас отвечал путано и местами бессвязно, но каждое его слово, жест, мимика точно фиксировались на видеопленку для последующего анализа и заключения психологов. Ему будет трудно отвертеться. Невозможно. А еще есть масса способов проверить его на правдивость. Нет, не иголки под ногти совать, хотя, если припрет, то почему нет. Есть чувствительные детекторы лжи, есть медицинские препараты, развязывающие языки, есть наркотики, есть много психологических уловок и пыток, без прикосновений и синяков… Но в крайнем случае — есть и пытки. Это смотря как припрет. Вопрос того стоит.

— Что ты нас за нос водишь! — рявкнул Зайцев. — Где он живет? Как, выглядит, как его найти?

Количество вопросов превышало массу ответов. Майор разговаривал совсем не так вежливо и степенно, как Каледин. Вероятно, так было задумано: «добрый следователь» — «злой»... Зайцев — злой, как собака.

— Он сам на меня выходил и назначал место встречи. Я вам все расскажу, только дайте я немного отдохну, все вспомню и напишу. Хотя бы полчаса. Я измотан. У меня мысли прыгают, руки трясутся. Отвечаю, начальник, потом все под протокол расскажу, если «явку с повинной обещаешь». Будьте людьми — ну дайте человеку отдышаться!..

Нервы у арестанта сдали, и он пошел в разнос. Сейчас начнется истерика и катание по полу.

Рассчитывая на признание и сотрудничество, Баркасу пошли навстречу. Для пользы дела.

— Хорошо, — согласился Каледин. — Можете отдохнуть и собраться с мыслями. Через полчаса мы вас пригласим, и вы напишете все, что вам известно. Если есть пожелания — выполним.

— Мне сигарет и чашку крепкого кофе, — выдвинул условия капитуляции Баркас.

— Хорошо, — принял просьбу полковник.

Арестанта увели.

— Как думаешь, — спросил Зайцев. — Пробрало его?

— Надеюсь, — не стал утверждать Каледин. — На раскаяние я не рассчитываю, но показания, наверное, даст.

— А чего ты ему про жену не сказал? — напомнил майор.

— Преждевременно. Может сломаться. Он и так на грани срыва. Нам не истерика нужна, а информация. Оставим на потом, если снова «в запор пойдет», — пояснил полковник. — Давай прикинем тактику допроса…

Выводной отворил железную дверь и Баркас вернулся в камеру. Он выглядел усталым, осунувшимся и подавленным, будто не Сухарик первый раз на хату залетел, а он.

Баркас молча лег на гладкие, отполированные доски и, не шевелясь, лежал так минут десять, тупо уставившись в серый потолок. Сухарик недоуменно посматривал на «камерного авторитета» и не понимал, что могло так испортить настроение тертому уголовнику. Остальные обитатели хаты во главе с Хулиганом, тоже помалкивали, не решались пока трогать Баркаса. Вероятно, они ждали ночи.

— Слышь, Сухарь, — вдруг позвал сокамерника Баркас.

Тот подошел.

— Похоже я сильно влип и тут на долго задержусь. Может, на совсем. Ты раньше на волю выйдешь. Когда освободишься, передай жене «малевку», — попросил он «первохода», уперев в него потускневшие, но по-прежнему серые глаза.

— Конечно. Записку? — уточнил парень, не очень-то надеясь на свое скорое освобождение.

— Ты что? Какая записка, — неодобрительно пробурчал Баркас. — Ошманают, найдут и взад тебе засунут! Ты так запомни, на словах. Передай жене, чтобы, когда все утрясется она посетила бабушку...

— Да передам конечно! Какой вопрос! Чего ты так нервничаешь, — улыбнулся Сухарик, оборвав сокамерника на полуслове. — Понимаю, родственница, все такое…

— Заткнись, баклан, и не перебивай! Слушай. Скажи моей бабе точно, чтобы посетила бабушку, — еще раз повторил Баркас. — Она мне дорога. Пусть позаботится о ней с умом, тогда всю жизни в шоколаде будет. Бабушка объяснит. Понял?

— Да понял я все! — отозвался Сухарик, подумав, что авторитета били по голове и у того просто поехала крыша. Даже если эта бабушка водила его за ручку в детский садик и вытирала грязную попку, все равно — разве об этом передают сообщения на волю?

Баркас схватил Сухарика за грудки и сильно прижав к стене, сдавил горло.

— Ты понял, что я тебе сказал? — прорычал он, глядя полубезумными, глазами. — Передай слово в слово!

— Понял, понял, — испуганно подтвердил парень. — Ты что! «Ну точно крыша съехала. Вот не повезло с приятелем! Связался же я с ним!» — думал он.

Баркас назвал свой домашний адрес и, убедившись, что сокамерник запомнил все правильно, отстал от него. Он лег на гладкие нары и, вроде, задремал.

Хулиган заинтересованно косился на шептавшихся корешей противной группировки, но из их разговора так ничего и не понял. Он подумал, что его план разгадан и решил подождать.

Ровно через полчаса в двери зазвенели ключи. Раздался щелчок.

— Лодочников, на допрос! — крикнул контролер, распахнув скрипучую дверь. Баркас неторопливо поднялся, словно прямо сейчас ему предстояло пойти на смерть, и, привычно сложив руки за спиной, вышел из камеры.

Глава 3

Баркаса не было несколько часов и Сухарик начал уже подумывать, что сокамерник больше не вернется. Того же мнения о «камерном авторитете» видимо был и Хулиган. В отсутствие Баркаса он заметно осмелел. Хулиган снова начал насаждать свои порядки и придираться ко всем безо всякого повода. Работяге из-за какого-то пустяка перепало несколько чувствительных тычков, а Сухарик, как кент авторитета, отделался лишь легкой словесной перепалкой.

Однако, когда маленькие квадратики тюремного оконца начали темнеть, обозначая заход солнца, в коридоре раздались шаги выводного. Привычный звяк ключей и лязг замка напомнил, что жизнь течет по назначенному распорядку. Дверь распахнулась. Баркас вернулся в камеру.

Хулиган встретил его нагловатым неприязненным взглядом и… отвернулся, занявшись своим делом — ковырянием ногтей. Проявляя сочувствие Сухарик приблизился к возвращенцу и осторожно спросил:

— Ну что там?

Только Баркас его как будто не заметил. Он опустился на нары и, сложив ладони лодочкой, уткнул в них лицо, спрятавшись, как страус в песок.

— Чего, братан? Прессовали? — подал скрипучий, нарочито участливый голос Хулиган. — Ментура по—черному в оборот взяла?

Он то ли спрашивал, то ли констатировал, то ли просто издевался, решив использовать деморализованное состояние противника «для раздела сфер влияния». Он торопился воспользоваться случаем и установить свою диктатуру. Но Баркас замкнулся и ни с кем не разговаривал, будто ничего вокруг его не касалось и не интересовало.

Прошло часа полтора, прежде чем Баркасом овладело желание поговорить хоть с кем-нибудь. Выбирать ему не пришлось — кандидатов раз, два и обчелся.

— Завтра меня в Лефортово переводят, — доверительно поделился он с Сухариком.

— А чего в Лефортово — это ж «конторский» изолятор? — искренне удивился сокамерник. — Ты чего, Родину продал?

— Дурак, что ли?! Друзья похлопотали! — не захотел открываться Баркас. — Там условия лучше. Да и вообще, я еще не знаю, где буду завтра. Ночью может «крестины» себе устрою. Терять мне нечего…

«Ну точно у него крыша съехала, — подумал Сухарик. — На религию потянуло. Где он тут священника собирается искать, чтобы креститься? Ночью. Если только в соседней камере батюшка сидит?»

Однако смысл жаргонного словечка Сухарик узнает позже.

Около часа ночи, когда постояльцы хаты отошли к отбою — то есть легли спать, едва дремавший Сухарик услышал странный звук: то ли стон, толи тяжелое дыхание. Он прислушался, определяя источник странного звука. Приподнял голову и Хулиган, не успевший заснуть. Вдруг, около лежака Баркаса что-то негромко звякнуло о пол. Хулиган быстро сполз вниз и поднял железку. Это был остро отточенный обломок хвостика замка от застежки—молнии. На полу под нарами расплывалось черное пятно.

— Братан вскрылся! — громко крикнул Хулиган.

Камера вздрогнула и наполнилась невидимым, но ясно ощутимым возбуждением. Сухарик подскочил к Баркасу и увидел кровь. В испуге он отдернул руку и скорее вытер ее о колючую стену.

Хулиган схватил кружку и начал стучать в дверь:

— Начальник! Открой! Заключенному плохо! Эй! Вы!!! Скорую давай!!!

Баркас уже не шевелился, видно много крови успел потерять. Минута — другая и он труп. Сухарик растерялся и даже не подумал оказать раненному помощь. За то Хулиган, изображая активность и заботу о сокамернике, специально не стал накладывать ему жгут.

— Надо бы перевязать его? — осторожно предложил не имевший голоса работяга.

— Ты что — доктор? — рявкнул Хулиган. — Только хуже сделаешь и сам виноват будешь! — остудил он его пыл милосердия. — Еще лет пять за убийство добавят!

На шум подошел охранник и заглянул в глазок.

— Чего орешь! — недовольно прикрикнул он. — В карцер захотел?

— Пацан вены вскрыл! — пояснил Хулиган, показывая на Баркаса. — Без сознания!

Громыхнула открываемая «кормушка». Охранник заглянул в камеру, внимательно осматривая облитого кровью суицидника и, задумался. Если действовать по утвержденной инструкции, то ему следовало вызвать помощь и ни в коем случае не соваться в камеру одному. Охранники безоружны, а в камере несколько уголовных рыл, не вполне дружные с головой. Ведь сколько раз уже персонал СИЗО убивали так и захватывали в заложники. Но пока придет помощь, Баркас скорее всего умрет.

Охранник проявил гуманизм.

— Всем лицом к стене, руки за спину! — приказал он и, убедившись, что его требование исполнено, повернул в замке ключ.

Контролер вошел в камеру, кося глазами на вставших к стене заключенных. Вроде, смирно стоят, не дергаются. Он приблизился к нарам и склонился над бессознательным арестантом…

Неожиданно для всех Баркас ожил, схватил охранника за рукав и сильно ударил в голову. Потом вскочил и несколько раз рубанул его по шее и в грудь.

Охранник медленно сполз на пол.

— Ты что?! — испугался Хулиган. — Всех под монастырь подведешь!

- Заткнись! — прорычал оживший суицидник.

Хулиган лихорадочно соображал, что делать ему: поднимать панику, молчать в тряпочку или, воспользовавшись благоприятным случаем, бежать на волю вместе с Баркасом? При удобном случае всегда находятся «беглецы за компанию». Есть даже категория заключенных, имеющая генетическую склонность к побегу, а в их личном деле стоят особые отметки. Бегают по разным причинам: из-за трагедии дома, на воле, из-за длительного срока, из-за угрозы жизни или от пожизненного заключения. Кто от чего.

У Хулигана ни одной из этих причин не было, и он продолжал думать.

— Всем стоять, а то убью! — на всякий случай, грозно предупредил сокамерников Баркас. Он поднял резиновую дубинку вертухая и, не мешкая, выбежал в коридор.

Еще днем, когда Баркаса выводили на допрос, он запомнил расположение помещений и посты охраны. Охрана ИВС, в котором содержали Баркаса не шла в сравнение со знаменитой Бутыркой или Матросской тишиной, хотя и на них бывали прорухи.

Отсюда есть шанс выбраться!

Каблуки впечатывались в истрескавшийся кафель, выбивая звуки, как искры. Баркас бежал по коридору, словно загнанный медведь, готовый разорвать любого охотника. Ему больше нечего терять, кроме последней, оставшейся у него ценности — жизни. Но теперь и она не могла стоить много.

Настороженный звуком бегущего человека, навстречу Баркасу выскочил другой охранник. Он приготовил дубинку и, как только беглец приблизился, хотел протянуть его по голове или спине. Однако Баркас увернулся, и резиновая труба прошла мимо, но одновременно беглец нанес серию ответных ударов. Его дубинка оказалась шустрее и упала охраннику на плечо. Нога врезалась в пах. Вертухай согнулся, почти упал, но удар сверху, отключил его. Баркас забрал ключи от промежуточной решетчатой двери, перегородившей коридор и, быстро подбежав к ней, открыл замок.