Служба ликвидации

Сердце билось, как поршень мотоцикла. Впереди осталось последнее препятствие.

Вопреки требованиям инструкций, дверь в дежурку оказалась незапертой. Пивший ночной чай с бутербродом и мирно смотревший телевизор дежурный не ожидал стремительного появления уголовника. Не смотря на многочисленные учения, охрана редко бывает готова к чрезвычайным происшествиям и часто не способна дать противнику профессиональный отпор. Бросив чай, дежурный вскочил со стула, схватившись за кобуру… но его беда в том, что на занятиях по огневой подготовке выхватывание оружия из разных положений не отрабатывается до автоматизма. Точно так же, как и стрельба. Те упражнения, которые дежурному доводилось выполнять в тире, получая за них положительные оценки, рассчитаны скорее на неких инвалидов или пенсионеров, пришедших поразвлекаться. Стрельба по стойке смирно в тепличных условиях не прививает боевых навыков, а потому, в молниеносной схватке с преступником проверенный временем пистолет Макарова оказался бессильным. Не пистолет виноват — система подготовки.

Черная свеча со свистом рассекла воздух и ударила дежурного по руке. Через минуту он был оглушен несколькими сильными ударами по голове. Перевернув стул «последнее препятствие» свалилось на пол, раскинув повисшие плетьми руки.

Мгновенное замешательство у пистолета. Мозг, как атомный реактор. Взять или не стоит? Оружие в руке призвано стрелять и всегда стреляет. Но это чья-то смерть или новый срок.

Нет, Баркас не стал поднимать пистолет. Серым прямоугольником впереди маячила дверь. За ней — улица и свежий весенний воздух. За дверью — свобода и спасение!

Баркас устремился к ней — к двери и свободе.

Два сержанта милиции подъехали к ИВС и направились к проходной. Надоевшие за день бронежилеты, к ночи начинали спасать от холода. Короткие автоматы повисли на плече, словно ружья после охоты. Маленькие черные коробочки раций на груди, иногда с шипом выплескивали голос дежурного или очередное сообщение о совершенном преступлении. Ночной город спал, но не спали те, для кого ночь не только время отдыха, но и подходящее время для нарушения закона.

Баркас отодвинул засов, рванул дверь и выскочил на улицу, едва не сбив сержанта Омельченко. Опешивший от вида милиции беглец на ходу полоснул дубинкой его напарника. Сквозь сужавшийся дверной проем сержант Омельченко увидел распластанного на полу, дежурного и этого было достаточно.

— Стоять, милиция!!! — жестким командным голосом рявкнул он. Сбрасывая с плеча Калашников, Омельченко кинулся в погоню.

Баркас бежал, не оглядываясь и не останавливаясь. Он знал, что попадаться в руки милиции ему нельзя и единственный путь — это добежать до угла соседнего здания, свернуть во двор и затеряться в узких проходах.

Или… умереть.

Третьего не дано.

Баркас слышал, как лязгнул передернутый автоматный затвор, как тяжелые шаги становились все ближе, но он не замедлял бег. Наоборот — ноги прибавили скорость.

— Стой, стрелять буду! — раздался запыхавшийся голос.

Омельченко не сомневался, что перед ним преступник, а потому не терзался бесплодными сомнениями, поисками мотивов или согласованием их с Уставом и порядком применения оружия. Не останавливаясь, Омельченко выстрелил вверх и, тут же, замедлив бег, сделал еще один предупредительный выстрел.

Баркас бежал.

Омельченко присел на колено и дал короткую очередь в след убегавшему преступнику. Рассекая воздух пули, понеслись к цели.

Беглец споткнулся… но поднялся и продолжил бежать.

Оружие призвано стрелять и всегда стреляет. После первой очереди, последовала вторая. Она была точнее. Слепые заостренные занозы полетели за человеком. Несколько пуль вспороли спину, словно толстая игла гигантской швейной машинки. Беглецу показалось, что он попал в аэродинамическую трубу. Баркаса выдувало ветром, кружило в вихре, бросало вверх и вниз, и снова вверх, в реве и свисте, в шуме чудовищного торнадо. Он не знал, хлестал ли его холодный ветер или опалял огонь, но глаза ослепили вспыхнувшие молнии, а стук сомкнувшихся зубов отозвался небесным громом.

Смерть пришла быстро и, как-то, необычно легко.

***

Утром отредактированные и отпечатанные показания Баркаса лежали перед Калединым. Рядом с пепельницей, заключение криминалистов по пулям.

Полковник еще раз пробежал глазами протокол:

«…офицер вытащил пистолет. Пилат крикнул мне «Стреляй» и я произвел выстрел в направлении офицера, полагая, что мой пистолет газовый. Так сказал мне Пилат, убеждая взять его на дело. Когда я увидел кровь, то понял, что Пилат меня обманул. Я бросил пистолет, и снял маску, но Пилат заставил меня поднять оружие, одеть маску и встать на «шухер» в коридор. Что происходило в комнате дальше я не знаю, но слышал пистолетные выстрелы… Потом я решил, что Пилат избавится от меня, как от свидетеля и решил бежать… Почему он убил работников заправочной станции я не знаю. Вероятно, они видели его в лицо…»

Каледин придвинул поближе заключение экспертизы и наскоро прочитал:

«... извлеченные из тел пули калибра девять миллиметров выпущены из двух пистолетов Макарова специального образца с применением стандартного прибора бесшумной стрельбы… …пуля, извлеченная из тела №… выпущена из пистолета номер один, все другие — из пистолета номер два… …пули, извлеченные из тел работников бензоколонки выпущены из пистолета номер два…»

Полковник взял протокол осмотра места преступления и сверился с двумя первыми документами. Получалось, что Лодочников говорил правду. Теперь нужно забрать подследственного в Лефортово и плотненько с ним поработать. Необходимо составить фоторобот Пилата и, как маньяка убийцу, подать в федеральный розыск. Вероятно, придется снова осторожно задействовать прессу. Деза, искусно запущенная через ряд информационных агентств, сработала на все сто и была слепо подхвачена: многие массмедиа погнали заметки о пожаре на военном объекте, недостаточном финансировании министерства обороны и пожарных. Главное, что смысла этого события так никто и не понял.

Полковник сорвал целлофан с новой хрустящей пачки «Честерфилд» и откинулся на спинку. Неторопливо помяв фильтр, он закурил, с шумом выдыхая тяжелый дым. Седой пласт невнятной субстанции растекался по воздуху, перемешиваясь с ним, словно молоко с морской водой.

Розыск крутится на всю катушку. Даже по громким, общественно значимым делам об убийствах известных людей, о взрывах шахидов, о терактах, о коррупции… розыскное колесо не было разогнано до такой степени. Государственные границы максимально закрыты. Милиция отрабатывает свой «контингент» от уголовников до бомжей. Контрразведка — свой. Достается всем. Уцелевшая агентура вытащена из закромов родины и включена в работу. Подключилась Служба внешней разведки.

Слишком высокие ставки будут у неудачи…

Однако результат был небольшой.

В первую очередь надо искать диски и транскодер. Но и сам Пилат, лично, представляет угрозу обществу. Мало того, что преступник с легкостью расстреливает всех подвернувшихся ему под руку, но он еще знает принципы кодирования секретных сетей и может снова их вскрыть. Почему бы завтра Пилату не залезть в сети Центробанка или любого другого банка и не соорудить ему второй дефолт?

Дело сугубо неординарное. Если Баркасу пообещать большое снисхождение, а то и полное освобождение от уголовной ответственности в случае его действенной помощи и сотрудничества с органами безопасности, то, возможно, он пойдет на эту сделку. Кроме Баркаса, Пилата никто не знает и не видел в лицо. К тому же, если Баркас действительно от него сбежал, то подельник будет охотиться за ним до конца. Раз Пилат такой серьезный — он не должен оставить Баркаса в живых. По крайней мере до этого дня он не оставлял никого.

Каледин подходил к наметкам оперативного плана, как его отвлек телефон. Полковник научился безошибочно отличать аппараты по голосу звонка: высокий и звонкий — городской, низкий и ровный — прямой телефон генерала Волкова, звеняще—сочный и громкий — аппарат закрытой связи.

По-городскому звонил Зайцев.

— Только что сообщили, что ночью, при попытке к бегству, убит Лодочников.

— Как убит? — медленно произнес полковник, будто в ледяную прорубь провалился.

Со смертью Баркаса рушились все оперативные построения, и, со всей очевидностью, с этого момента следствие начнет буксовать. Какой смысл теперь докладывать Волкову о желании Лодочникова помогать следствию и как, интересно ему объяснить, что составление фоторобота отложили до утра? Причин-то этому было много и все объективные, но как объяснить это генералу? А как он объяснит все директору, а тот президенту?

Земля уходила из-под ног.

— Кто его убил? — спросил Каледин и голос его принял обычный рабочий оттенок.

— Лодочников разыграл самоубийство. Охранник сунулся в камеру. Тот его по голове, забрал дубинку и к выходу. На выходе еще двоих отмолотил. Выбежал на улицу, а там случайно милицейский наряд подъехал. Одного Лодочников дубинкой ударил, а второй, не будь дураком, за автомат схватился. Когда скорая приехала Лодочников уже умер.

— Вот зараза! Не могли кого-нибудь другого застрелить! — в сердцах выругался полковник, понимая, что говорит полную глупость. Машинально вытащив из пачки вторую сигарету, он отправил ее в рот. То ли мертвеца ругал Каледин, то ли через чур меткого стрелка. То ли злодейку судьбу. — Никогда бы не поверил, что это случайно. Надо сказать ребятам, чтобы проверили как следует этого сержанта, а заодно и всю дежурную смену изолятора. Может их Пилат «попросил» разыграть побег с погоней!

— Что делать будем? — ждал указаний Зайцев.

— Что, что, — соображал Каледин. — Сколько с ним в камере человек сидело?

— Не знаю, — недоуменно ответил майор. — А что?

— Поедем в изолятор. Будем беседовать со всеми.

***

Известие о ночном происшествии быстро облетело изолятор временного содержания, наполнив атмосферу бетонных коробок неприятным духом смерти. Хулиган, чуть было не рванувший на волю вслед за Баркасом, от всей своей заскорузлой души благодарил Бога, что этого не сделал. Случись по-другому, он вполне мог бы разделить участь Баркаса и вместе с ним лежать в холодильнике ментовского морга в ожидании вскрытия.

Работяга, еще недавно покушавшийся с Хулиганом на Баркаса, так же заметно притух, опасаясь, как бы его не приплели еще и к этому делу.

Больше других общавшийся с Баркасом Сухарик находился в полу шоковом состоянии, не находя себе места. Он то сидел неподвижно, глядя в одну точку, то начинал нервно метаться по камере, вызывая недовольство Хулигана. То просто стоял.

Утром Хулигана вызвали на допрос. После часового отсутствия, он вернулся в камеру и недовольно сообщил:

— Я думал, меня по моему делу вытащили, а это из-за побега. Спрашивали, что, да как. С кем мол он «кентовался», с кем последним разговаривал…

Хулиган с ухмылочкой посмотрел на Сухарика и продолжил монолог.

— А мне это надо? Мне бы со своими делами разобраться, а не в чужие лезть.

Он занял свое место на нарах и демонстративно от всех отвернулся.

Через пять минут крашеная дверь снова открылась. Мордатый охранник позвал на допрос работягу.

Экскаваторщика не было примерно с полчаса, а когда он вернулся, то подтвердил, что и его допрашивали из-за побега сокамерника и спрашивали обо всем времени пребывания Баркаса в хате. Естественно, что ничего путного рассказать операм работяга не мог, и его вернули в камеру.

Тоже самое повторилось и с худощавым мужиком—воришкой. Задавали те же вопросы, спрашивали, с кем общался, о чем говорил… По возвращении, мужик бросил многозначительный взгляд на Сухарика и тому стало понятно, что сокамерники сговорились и перевели все стрелки на него. Вероятно поэтому, его держали напоследок.

Послышались шаги надзирателя. Дверь в очередной раз распахнулась. Раздалась громкая, рассчитанная на глухих, команда:

— Калякин, на допрос!

Сухарик обреченно поднялся и, сцепив руки за спиной, отправился к выходу как на болезненную прививку. По длинному коридору с решетками арестанта доставили на место.

— Стой! Лицом к стене!

Пришли. Сухарик уперся мордой в стену и, пока его не позвали, разглядывал мелкие трещинки на штукатурке.

Серая комната для допросов была похожа на пресс—центр. Не на пресс-хату, для непонятливых, а именно «на центр прессы». За столом несколько человек в костюмах с селедками1[4]. На штативе у окна — видеокамера. На столе магнитофон с микрофоном… Чем не пресс—конференция улизнувшего из логова врага разведчика?

Хотя последнее время что-то таких мероприятий не припоминается.

— Здравствуйте Александр Викторович. Проходите, садитесь, — не по протокольному встретил Сухарика Каледин.

— Здравствуйте… — слегка растерялся тот и, обойдя стол, присел на жесткую арестантскую табуретку, лицом к объективу.

— Ты слышал, что произошло ночью? — спросил Каледин.

— Да, чего ж! Тюремный телеграф работает исправно, — подтвердил Калякин. — Из нашей камеры зек убежал, а его, говорят, застрелили. Может, врут, конечно. Не знаю я, начальник.

— Не врут, все верно, — согласился полковник и, вытащив пачку «Честерфилда», предложил её арестанту: — Хочешь закурить?

— Нет, спасибо. Я в детстве завязал, — вежливо отказался Сухарик, не успевший отвыкнуть от нормальной жизни, и привыкнуть к тюремной. Сигарета еще не стала для него привычной единицей обмена — тюремным долларом.

— С Баркасом вы находились в одной камере? — перешел к делу Каледин.

— А вы что — не в курсе? Находились, — согласился Сухарик, не делая из этого тайну и тут же поправился. — Но бежать с ним я не собирался.

— Вы общались? — последовал следующий вопрос Каледина.

— Ну, так… туда — сюда. Особо нет, — расплывчато ответил арестант. Он не был настроен на откровенность с ментами, засадившими его за решетку. — Там все общаются.

— Говорили о чем-то? — не унимался полковник.

— Ну, конечно! Баркас спрашивал меня за что я в хату попал, — в двух словах ответил парень. — Как раньше жил. Чем занимался.

— И—и?

— Я ответил, что мол автоприемник толкнул, а он краденый оказался. Да что вы сами не знаете, что ли!

— А вот твои сокамерники говорят, что вы с Баркасом подружились и держались вместе, — с укором произнес Каледин, уличая арестанта в неточности.

— Да врут они все, начальник! — не согласился Сухарик. — Этот длинный с другим мужиком на Баркаса наезжали и на меня, а он их приструнил. Вот теперь и болтают, козлы!

— Послушай, Александр. Давай поговорим по нормальному, как мужики. Брось дурака валять: «нача-альник». Я же знаю, что ты не уголовник и сюда попал случайно. Давай обойдемся без понтов, — добросердечно посоветовал полковник. — Мне важно знать, что говорил тебе Баркас перед побегом. Он совершил опасное преступление. Понимаешь?

Сухарик согласно кивнул. Он действительно не считал себя уголовником и, более того, не был им. Манера общения «начальника» и доверительный тон ему польстили.

— Все мы тут не ангелы, — ответил он.

— Вы же нормальные люди, о чем-то говорили? Припоминали «гражданку», если говорить по—армейскому, — помогал вспоминать Каледин. — Ты в армии служил?

— Служил,— нормальным тоном ответил Калякин. — Связистом... На всю жизнь запомнил. И как в первый день службы сержант меня в столовке отмудохал, тоже запомнил. «Эр стопятку» на плечах два года таскал — с ней Му-му хорошо топить.

— Ну раз служил, должен понимать, что применение оружия серьезное ЧП — погиб человек и это будет тщательно расследоваться. Мы как раз этим и занимаемся. Мы с коллегой из военной прокуратуры, — запоздало представился Каледин, сняв домыслы. — Пока мы просто с тобой беседуем, без протокола.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Граждане, в порядке личной инициативы идущие на добровольное сотрудничество с иностранными разведками.

1

Вращающаяся часть личинки замка (жарг.).

2

Оружие, из которого приводятся в исполнение смертные приговоры (жарг.).

1

Галстук (жарг.).