Сгорающий в ночи

После того случая невысокий мужчина ей попался только один раз. Она видела, как он гулял по городу, покупал дорогую одежду, входил в богатые дома города и тихо-тихо беседовал с разными людьми, а затем на набережной спускался в какой-то подвал. Она хотела прошмыгнуть за ним и туда, но ликмен в облике минотавра преградил ей дорогу. Ей уже доводилось встречать места, куда люди спускаются тратить свои деньги на развлечения, алкоголь и глупых девушек, где-то их называли игральными домами, где-то особняками для званых вечеров, но сути это не меняло. Хозяева там были рады только богатым и разумным, по крайней мере предположительно разумным, а её гнали прочь. Поэтому она ждала, когда мужчина поднимется обратно, но он так и не показался, вплоть до будящего собачьего лая, и Налли перестала следить.

И хоть Ернодск Налли нравился, иногда она впадала в отчаяние. Очень грустно осознавать, что ты понимаешь намного больше, чем все те, кто мнят себя королями мира, а сделать всё равно ничего не можешь. Ты можешь помнить наизусть легенды о сотворении мира и знать причины, почему планета вращается вокруг солнца, а не наоборот, но тебя всё равно никто не воспримет всерьёз, ведь ты всего лишь собака. А собака не может быть умнее хозяина! И так было везде и всегда. Иногда, конечно, ей попадались друиды и прочие кудесники, с которыми было интересно поговорить о высоком, но часто они, как и все учёные, ставили на ней крест с надписью: «невозможное». И тогда она вновь оставалась сама по себе. По крайней мере, такое происходило чаще всего, когда она удалялась от родного дома. И эти мысли о собственной роли и смысле её бытия тревожили Налли, но ровно до того момента, пока не представлялся случай для нового развлечения.

На двадцать первый день своего пребывания в Ернодске Налли решила, что что-то пора менять. Ей показалось, что она насобирала достаточно знаний о городе, на запах она может опознать практически любого жителя, а дела сами себя не сделают. Значит, пришло её время.

Первым делом поутру она напомнила всем собакам, как громко надо пробуждать людей ото сна. Для этого Налли пробралась мимо дремлющего сторожа городской оповещательной башни. Обычно ей пользовались во время пожаров и других существенных городских происшествий, но Налли решила, что это лучшая площадка для выступлений. И, разумеется, она была права. Если уж башня годится для информирования о чём-то чрезвычайном, то она также подойдёт для утреннего бодрящего лая.

— Гав! Гав-гав! Гав! — проревела рыжая собака на самой верхушке башни.

Акустика сделала своё дело. Уже очень скоро остальные собаки ответили ей волной громогласного лая, охватывая весь едва ли ещё освещённый солнцем город. Налли была довольна поднявшимся шумом. Жизнь вновь окрасилась яркими цветами. Но наслаждаться ей было некогда, на лестнице уже раздались шаги.

Это был Лийша, тот самый страж башни, что уже три недели просыпал её появление и пропускал тем самым наверх. От него всегда пахло табаком и маслом. Странное сочетание, по мнению Налли, но очень запоминающееся. Они несколько раз сталкивались на лестнице, и он даже пытался её поймать, но природная ловкость и цепкие зубы давали ей явное преимущество. Хотя его напор её изрядно забавлял.

Сегодня Налли дала сторожу подняться достаточно высоко по лестнице, так чтобы его макушка уже показалась наверху, и тогда она прыгнула прямо через него, открывая дорогу к свободе. Лийша с большим трудом смог сохранить равновесие, чтобы не навернуться на крутой лестнице, когда задние собачьи лапы, пролетая мимо, коснулись его плеч. И ещё сложнее ему было совладать с собой и броситься в погоню.

— Опять эта рыжая шавка! Да что же с тобой не так?! Когда уже тебя загрызут крысы?! — прокричал Лийша, впопыхах спускаясь по винтовой лестнице.

На улице Лийша обратился к главному оружию всех сторожей в любых городах — к свистку. Он засвистел так, чтобы все услышали, как он старался совладать с ситуацией, и чтобы ни у кого не возникло сомнений в его серьёзном подходе к работе.

Налли мчалась от башни со всех ног. Было в погонях что-то такое, что всегда её манило. И неважно, гонятся за ней или это она преследует. Сам бег доставлял ей удовольствие. Она не знала, как это объяснить, возможно, это что-то древнее, природное говорило в ней. А может, и что-то другое. Одно она знала точно: настроение у неё от этого поднимается.

На такой скорости она пробежала несколько улиц, умело уворачиваясь от пинков недавно проснувшихся горожан. Люди всегда были грубы, невыспавшимися они были и вовсе опасны, но Налли это только нравилось. Конечно, если бы её попытались бесцеремонно разбудить, то она бы задала славную трёпку этому смельчаку, независимо от того, был он зверем или существом разумным. Досталось бы обязательно, хотя бы психологически. И на счастье всех вокруг, такое происходило редко.

Остановилась Налли только у лавки «Тысяча мелочей Найва Уолеса». Это был небольшой магазинчик, расположенный на Кирпичной улице. Район этот был далеко не богатый, но весьма ухоженный, и лавка Найва прекрасно вписывалась в его образ.

Налли нередко слышала, что здесь можно было найти чуть ли не всё что угодно, но всё равно здесь никогда не стояли очереди со всего города. В конце концов, это Ернодск, город ликменов, а здесь каждый был бы не прочь открыть свою лавку, поэтому конкуренты возникали регулярно. И тем не менее у Найва не хватало работника и была свободна комната, а это то, что Налли и требовалось.

Налли остановилась прочитать листовку, вывешенную на витрине лавки. Да, комната по-прежнему была свободна, а значит, можно уже вальяжно шагать дальше, активно махая хвостом. Она не особо задумывалась, одобрит ли Найв, чтобы в комнате проживала ещё и собака. Да, он мужчина добрый, угощал иногда бродячих собак и кошек, но это не то же самое, что пустить одну из них к себе домой, где живут ещё и дети. Конечно, она бы не стала кусать его ребятишек просто так, но попробуй объяснить это человеку. Тот либо окончательно разуверится в её безобидности, либо с яростью безумца выставит её за дверь. А ей уж очень хотелось наконец помыться и поспать подальше от уличных приставал. Так что придётся по старинке сделать красивую моську и надеяться на лучшее.

На завтрак Налли опоздала. Всё более-менее съедобное из мясных обрезков умяли прочие уличные жители. А драться за худшие объедки ей, как почётной дворняге, никак не пристало. Поэтому из мясницкого закоулка она направилась гулять по солнечному городу. Погода, на удивление, была благоприятной. Обычно в это время года шли проливные дожди, которые нередко смывали обозы с торговых площадей, унося их товары с собой для морских обитателей. Сегодня же даже облачка на небе попадались нечасто. Всё так и напоминало о недавно закончившемся лете. Люди на улице даже путались, как именно стоит одеваться, выходя из дома. Только холодный ветер и пожухлые листья напоминали о приближающейся зиме.

В порту всё как всегда шло кувырком. Лошади с телегами шныряли туда-сюда, люди бегали меж них, словно не боялись быть задавленными, а разнорабочие стояли и высматривали интересные случаи в толпе, то есть бездельничали. В такой обстановке никто и не замечал рыжую собаку, шнырявшую вместе со всеми и отбиравшую у людей их пайки. Налли давно наловчилась таскать у людей пироги и лепёшки с мясом. Это лишь начинающие уличные псы вырывают еду из рук после нескольких голодных дней, а профессионалы добиваются того, чтобы человек сам потерял еду. Можно заставить её выронить или незаметно стащить, пока человек не смотрит. Вот Налли и наедалась доступными для неё способами. Вскоре она наелась так, что её хвост чуть не переехала телега. И ей очень повезло, что она успела удрать прочь.

До обеда она провалялась на набережной, посматривая на прохожих. Все бежали по своим делам, за исключением бродячих собак. Эти старались вообще не появляться на многолюдных улицах до самой ночи, но иногда один или два пса пристраивались за Налли и крутились около неё. Они её не напрягали, пока не начинали слишком активно приставать. Одно дело, когда все кобели радостно машут хвостами при встрече, и совсем другое, когда они переходят разумную грань. Налли иногда считала, что её околочеловеческое сознание мешало ей построить хорошую собачью жизнь, но потом смотрела на поведение этих самых псов и понимала, что лучше уж так. Поэтому, когда наглые морды преследователей пересекали её личные границы, она не гнушалась драться и гонять уличных приставал. И сегодня был как раз тот случай, когда ей пришлось пробежаться снова по городу, чтобы покусать в наказание пару блохастых хвостов.

И вот на улице показался нужный ей человек. Одинокий бродяга совсем зарос бородой и покрылся грязевым слоем. Кто-то мог бы подумать, что его довёл до этого алкоголь, но Налли точно знала, что этот человек не пил ничего спиртного уже несколько недель, но вид его лучше не становился. Его бессознательный и пустой взгляд, который он старался держать, был проявлением собственного желания. Защитный механизм в условиях, где тебя презирают все окружающие. Налли не знала, почему его гнали окружающие, но надеялась, что так будут вести себя не все жители города, иначе вся задумка отправилась бы коту под хвост.

Бродяга плёлся по городу словно тень. Его старались не замечать окружающие. Каждый, у кого взгляд падал на него, тут же отводил глаза. Все делали вид, что его не существует. Так оно обычно и случается с людьми, оказавшимися на дне. Кому-то больно видеть, как человек катится вниз, кому-то брезгливо, а кто-то просто не хочет замечать проблемы. И в результате человек существует словно призрак. Даже хуже, ведь призраков общество признаёт за почти равных, а тех, кто докатился, бывает, ставят хуже животного. Вот он и двигался среди людей незамеченным.

Налли пристроилась за ним хвостом. Ей надо было огорошить бродягу, застать его врасплох. Только совершенно внезапное происшествие способно отвлечь человека от собственного транса. И как удачно, что бродяга был именно человек, с ними куда проще иметь дело, чем с гномами или эльфами. Этих проще убедить, что они сошли с ума.

Бродяга даже не замечал собаку, что двигалась за ним. Ему было всё равно. Он ходил по городу, по его самым злачным местам, словно напрашиваясь на неприятности, но сегодня он их не находил. Словно само провидение оберегало его от всяческих происшествий. Так и прослонялся бродяга весь день, не останавливаясь ни для того, чтобы поесть, ни для того, чтобы отдохнуть.

К ночи он остановился в парке, в небольшом гроте под разрушенной беседкой. Он набрал в ладошку росы и дождевой влаги и выпил. На большее сегодня он и не претендовал. Налли внимательно следила за каждым его действием. Она остановилась на входе в грот и выжидающе села. Она знала, что бродяга и сейчас не прогонит её, поэтому оставалось только дождаться, пока он заснёт. Вот только он никак этого не делал. Он ворочался, пытаясь заснуть, но каждый раз его глаза открывались и впивались в Налли. Иногда в них читалась злость и нетерпение, иногда смирение, но чаще всего они источали его привычную пустоту. Налли даже задалась вопросом: «Почему именно он?» — но смогла совладать с собой и продолжила тихо лежать при входе, маскируясь под спящую.

Кто знает, сколько времени они провели в том гроте, обманывая друг друга. Но в конце концов один из них не выдержал и заснул, и тогда второй, убедившись в своей победе, подошёл к спящему, склонился над его ухом и произнёс:

— Так сказать, гав!

Глава 7

Артен моментально открыл глаза от ужаса. Последние несколько недель его сон нельзя было назвать слишком крепким. В первые дни уличной жизни он едва ли мог заснуть из-за ночного холода. Позже к этому прибавились дождь, завывающий ветер и собаки. Последних становилось так много, что они уже отбирали место для его собственной жизни. Как-то раз он проснулся спозаранку от того, что одна собака, изголодавшись, решила попробовать княжеской плоти, но как только он взвыл, та убежала прочь. «Видимо, приняла за покойника», — решил для себя Артен. Та ситуация в его собственном представлении была естественным следствием затухающей бродяжной жизни. А вот то, что происходило сейчас, никак не укладывалось в голове.

Перед лежащим в гроте Артеном стояла рыжая дворняга и смотрела на него наглыми глазами. Она не была крупной, в её родословной вряд ли были охотничьи псы, но она держалась с гордостью, без лишнего лая и никуда не хотела убегать. Он видел её в городе, вечно слоняющуюся по улицам и докапывающуюся до мелких лавочников. Она то еду выпрашивала, то просто цеплялась для увеселения. И вчера она прошлась с ним до самого грота. Но зачем? Ему же явно почудилось, не могла же она…

— Ну, чего ты разлёгся? У нас много дел!.. Гав? — ещё раз, уже совсем чётко раздались слова со стороны собаки.

Хоть Артен и был далеко не лучшим учеником в школе магии на последних курсах, но даже он знал, что животные разговаривать не умеют. Друиды любят уверять всех в своих особых магических способностях, знаниях языков животных и прочих уловках фокусников с городского базара, но это лишь фикция. Животные устроены иначе. То, что люди по ошибке называют звериным языком, — комплекс из сигналов, передающих базовые смыслы. Да, кто-то может назвать это общением, но это будет ошибка. У них у всех лишь зачаточная форма разума. А значит, это просто невозможно.

Земля в парке в это время года уже была промёрзлой, что сильно отвлекало Артена от размышлений. Он долго пытался сосредоточиться и понять, как может говорить собака. Выводов напрашивалось несколько. Согласно первому, голос исходил не от собаки, а от кого-то, находящегося за ней. Но зачем человеку говорить «гав»? Да и что за безумец решится заговорить с ним? Второй вариант казался Артену самым вероятным: он просто сошёл с ума. Такое со всеми случается, говорят, даже гении склонны к сумасшествию, чего уж говорить о человеке, оказавшемся на самом дне. Эта собака, может быть, последняя надежда его подсознания, созданная для борьбы с разумом, что стремится к саморазрушению. И, судя по тому, как чётко он формулирует подобные мысли, это очень похоже на истину. А значит, можно её игнорировать как что-то несуществующее.

Тут собака не вытерпела и вцепилась зубами в его грязный и рваный костюм, стараясь вытянуть из грота, при этом завывая почти по-детски. Хватка у дворняги была крепкой, отдавалась острой болью в ноге, которую Артен решил продолжить игнорировать. «Такое иногда случается, — говорил он себе, — фантомные боли. Всё из-за голодовки».

И хоть Артен и решил не поддаваться силе своего подсознания, ведущего его не по нужной ему дороге, он решил, что надо пройтись. Может быть, и боли уймутся. На внезапное удивление самого юноши, это действительно сработало. Как только он выбрался из грота и пошёл по ночному парку, собака быстро отпустила его ногу, и боль вскоре прекратилась.

«Я читал что-то подобное в трактате мага шестнадцатого столетия Дурмига Фрейза. Он пытался разобраться в работе человеческого сознания и я точно помню, что он отстаивал важность сигналов подсознания. По его мнению, когда разум человека начинает излишне брать контроль над телом, его глубинные мысли начинают подкидывать различные подсказки, чтобы человек не загубил самого себя. Обычно эти послания принимают вид знакомых образов, которые несут конкретные смыслы. Вот, например, собака — животное верное, охраняющее своего хозяина. Вот мне и явилась она. Хотя почему именно эта рыжая дворняга? Всё же разум человека непостижим», — размышлял Артен, бредя по парковым тропам.

И всё же, несмотря на столь точные размышления, собака не пропадала. Она не была похожей на сон или видение, она была материальна. И она точно продолжала что-то говорить. Как бы Артен ни старался её не слушать, её голос урывками долетал до него. Она говорила что-то про воду, дом, работу — перечисляла всякие вещи, ценные для обычных людей. Неужели его подсознание так и не удосужилось понять, что ему на это всё равно? Для него была важна Айха, была важна месть, а теперь неважно ничего. Он отказался от всего. Теперь ничего неважно, а значит, ему полагается жить именно так. Он месяц живёт, отринув мирские потребности. Он отказался от еды, кроме тех случаев, когда это действительно необходимо. Он также отказался от воды. Даже магию он перестал принимать для собственного обогрева. Конечно, это заставило его очень быстро заболеть, но он смог перенести её на ногах. Так что его подсознанию придётся смириться.

С такими размышлениями Артен дошёл до паркового пруда. Он подсознательно всегда приходил сюда. Он даже не думал о направлении, ноги сами несли его. Так было дома в Шэхирке, так было и здесь. Вода, всегда вода. Он сел на берегу и посмотрел на ночное звёздное небо, оно было прекрасно. И рядом с ним присела рыжая собака и замолчала.

Несколько минут в ночном воздухе не было ни одного постороннего звука. Природа полнилась собственной осенней тишиной. То самое время, когда всё живое замедляется и потихоньку переходит в состояние сна. Даже ветер затих. Все боялись наступающего холода, и только сам Артен жаждал его прихода.

— Да ты просто эгоист! — вдруг без всяких собачьих повадок произнесла дворняга и почесала за ухом.

Вдруг мир резко перевернулся. Артен вскочил и бросился на собаку. Налли ещё никогда не приходилось видеть столь молниеносной ярости. Она инстинктивно попыталась метнуться прочь в кусты, но её собственный хвост помешал ей. Бродяга схватил дворнягу за хвост, прижал к земле и зажёг в руке огонь. Человек смотрел на неё горящими от ярости глазами, как дикий зверь, поймавший неугомонную добычу. Только ему не требовалось пропитание, он хотел убить ради убийства, и это было самое страшное для Налли в человеке. Она знала, что они способны на такое, но никогда не сталкивалась с такой бурей в одной личности сама. И никогда бы не хотела увидеть это вновь.

Налли смотрела на бродягу глазами, полными страха и ужаса. Она жалобно скулила, завывала и пыталась выбраться из мёртвой хватки, но ничего не помогало. В конце концов она сдалась и расслабилась в его руках, а он вдруг швырнул огненный шар и метнул его в дерево. Ствол опалился, почернел, но устоял. И Артен отпустил собаку. Дворняга бросилась к кустам, но дальше не убежала.

— Как смеешь ты обвинять меня в эгоизме? — громко произнёс Артен. — Ты моё подсознание, кто, если не ты, должно знать, что я всё делал для других, для мира, для справедливости! Я жертвую своей жизнью ради этого!

— И как, гав, справедливости помогает то, что ты живёшь на улице, не питаясь и обрастая слоями грязи? Гав! — произнесла Налли, аккуратно укрываясь в кустах, переживая, что огонь может вспыхнуть снова.

— Я демонстрация того, что происходит с человеком, который недостаточно хорош для победы. Всем надо стремиться вверх, чтобы не допустить невинных смертей! — продолжал князь, не сводя глаз с пруда. — А я показываю, что положено тем, кто не смог, кто проиграл.

— То есть ты просто сам себя наказал. И это, по-твоему, справедливость?

— О, подсознание, ведь я же это заслужил. Я допустил смерть Айхи, я не догнал её убийцы. Теперь уж поздно, вот мой финал, — сказал Артен и указал на воду.

Налли выползла из-под кустов и подошла поближе.

— Так я и говорю, всё это эгоизм, — произнесла собака, чувствуя перемены в ситуации. — Ты тратишь жизнь по собственному желанию на муки и страдания, ты этого и хочешь. Ты жаждешь, чтобы кто-то заметил это и сказал, что нет, ты невиновен. Но это будет ложь. Ты сам себя загнал и продолжаешь истязать. Ты любишь наказания и этим желанием ведёшь. Не надо прикрываться красивыми словами, от справедливости здесь нету ни гроша. Ты виноват, а это, — Налли указала лапой на пруд, — лишь способ убежать от собственной вины. Ты мог бы искупить вину: помочь живому и встать на защиту слабого. Ты встретился бы с последствиями собственных ошибок и поменял бы всё, вот это было справедливо. А то, что выбрал ты, лишь путь побега, эгоизм, на который ты не решишься сам, ведь это не привлечёт ничьё внимание. Никто и не оценит подобного решения.

Налли была очень довольна собой. Ей редко удавалось показать кому-нибудь свой театральный талант. По правде, до этого ей и не попадались столь «поэтичные герои». Обычно её подопечные были внезапно огорошены, что с ними хоть кто-то заговорил. Они были не от мира сего, они были настоящими аскетами. Этот же бродяга был явно из другого теста слеплен, но заставить его обеспечить её кровом и едой будет также просто. Надо было лишь правильно подобрать слова. И, кажется, ключи были уже у неё.

Артен, в свою очередь, был немного в шоке от настолько прямолинейного ответа собственного подсознания. Ему даже начало думаться, что он не сходит с ума, а на самом деле беседует с разумным существом, которое старательно подначивает проявить себя. Но ведь собаки не разговаривают, а значит, что она на самом деле может знать.

И Артен сделал шаг в воду.

Очень скоро юноша шагал в холодной воде, погружённый уже по горло. Ему оставалось всего ничего, чтобы оказаться погружённым по самую макушку. Всего один-два шага, и всё будет кончено. Он смотрел на берег, на улыбающуюся собаку, которая лишь махала мордой, предлагая сделать последний шаг. Артен глубоко вдохнул и ушёл на дно.

Вода в пруду и без того была мутная, а сейчас, когда в неё погрузилось бродяжное тело, она стала совсем грязной. Так что Артену совершенно не хотелось открывать глаза, даже чтобы узнать обстановку, которая могла бы стать последней в его жизни. Зато он старательно выдыхал воздух, чтобы быстрее задохнуться. Ему казалось, что подобная смерть куда предпочтительнее, чем неуклюжее захлёбывание осенней водой городского пруда. Кто вообще знает, что тут может плавать в воде, помимо глупого князя.

И вот иногда так случается, что одна минута, несколько крохотных мгновений способны разделить судьбу человека на две части, отделить прошлое от будущего. И иногда, крайне редко, но такое случается, чтобы подняться, надо опуститься на самое дно. И вот от того, как ты поступишь, оказавшись внизу, зависит всё твоё будущее. Артен решил, что это ещё не конец.

Скоро юноша снова сидел на берегу под светом двух лун и звёзд рядом с собакой и очень старался перестать дрожать.

— Т-т-ты говорила ш-ш-што-то про жи-жильё? — уточнил Артен, серьёзно посмотрев на дворнягу.

Нагреть к утру целый пруд, чтобы принять хоть какую-то ванну и привести себя немного в порядок, не было проблемой для Артена. Он же отказывался пользоваться магией исходя из собственных воззрений, а не потерял свои силы. Никто на следующий день в Ернодске, конечно, не был рад городской парилке, духота от которой заполнила весь город, но и предъявить обвинение было не кому. Никто же не видел, что разогрело городской пруд. Стражники так точно решили не соваться туда первыми, пока не появятся жалобы от пострадавших.

И пока Артен нагревал воду, у него было время, чтобы серьёзно поразмыслить. Значит, Налли была не плодом его воображения. Она была столь же реальна, как опадающая листва деревьев, городские дома и он сам. По крайней мере, вела она себя соответствующе, да и пробегающие мимо неё собаки часто обращали на неё внимание. Но как она могла быть? Она разумна, но она ведь простая дворняжка? Ладно, сейчас это было не так важно. Для него было намного важнее то, что даже собака поймала его на эгоистичном честолюбии. Неужели это была правда? То, что он столько презирал в других и пытался искоренить в себе, побороло его разум. Конечно, это была правда, которую Артен понимал, но не хотел принимать. Ему становилось так мерзко, когда он задумывался об этом, что хотелось свернуться и не показываться миру ещё очень много дней.

Артену вспомнился эпизод из собственного детства. Как-то раз родители повели его в парк «Диковинных зверей», собранных с разных окраин планеты. Там были грызбыки и сарафийские пантеры, птенцы громоптицы и остских саламандр, бехолдеров, игорных скорпионов. Ко многим приближаться было строжайше запрещено, их огораживали специальными клетками, добавляли магическую защиту, чтобы ничего чрезвычайного не произошло. Нет, различные неприятности всё ещё случались, но уже не по вине самих экспонатов. Артену тогда было всего лет шесть, и, как и многие в том возрасте, особенно из богатых семей, он не знал меры. Ему нравилось бегать по этому парку от одного зверя к другому и добиваться их реакции. Он пытался сквозь решётку попасть в тигра камушком, он строил рожицы гордым восточным птицам и пытался разозлить единорога, чтобы рог у того застрял в металлической сетке. Княгиня Рамина со служанкой бегали за Артеном и просили его успокоиться. Мать даже кричала на юного князя, но тот воспринимал всё это за одну большую игру. Он убегает, его догоняют. И это было весело. Князь Сект в этой игре не принимал никакого участия. Он ещё на входе в парк прямо сказал сыну, что надо вести себя спокойно, и больше повторять этого был не намерен. В какой-то момент прогулки сотрудники предложили зарисовать портрет молодого князя вместе с птицей фениксом, словленным у берегов Третьего континента. Княгиня очень беспокоилась, насколько ручной является птица, не причинит ли она вреда её мальчику, но все уверяли, что это очень спокойная птица. Князь Сект дал своё согласие, и уже очень скоро Артен стоял с птицей на плече и ждал, когда его зарисуют. Он не в первый раз позировал для портрета, поэтому знал, как стоять неподвижно, чтобы всё получилось, но его прежняя активность требовала новых шалостей. Артен не мог вспомнить, чего именно он тогда добивался, но он резко выдернул три пера у огненной птицы, и та разразилась пламенем и впилась когтями в плоть мальчика. Без ожогов тогда никто не ушёл с портретной площадки. Артен рыдал, что птица поранила его, даже не замечая, что по его вине больно было и всем остальным. Мать тогда как следует его приложила, и он обиделся на неё.