Сгорающий в ночи

Единственный человек, помимо Арсона, кого с удовольствием выслушал молодой князь Нонморт, был сержант Кайльт. Он достаточно подробно описывал их схватку с наёмником в здании портлокуса[1]. И ведь в этом не было ничего сверхъестественного. Сержант просто делал свою работу. И пускай на его лице читалась усталость от всей этой жизни, но именно он вопреки здравому смыслу последовал за преступником в огонь. Он просто дрался с ним, как с уличным хулиганом, используя любые подручные средства, и в результате это сработало. Он вырубил профессионального убийцу, вступив с ним в ближний бой. И это было достойно уважения.

Артен не сожалел о том, что не направился на манящий пожар, но не мог перестать думать, что он мог там оказаться. Он слушал рассказ сержанта и представлял себя на его месте. Он пытался понять, что сделал бы он сам и справился ли он, оказавшись на месте сержанта Кайльта. Но Артен никак не приходил к точному ответу. После всех поражений от людей Большого Хотса и Отморозков с переулка Хафера Артен сомневался, что смог бы нанести Арсону хотя бы малейший урон. Одно он знал для себя точно: он не дал бы Олематэсу столь благородного суда. Ссылка была слишком мягким приговором для человека, что своим ремеслом избрал убийство невиновных людей. Да, это в нём говорили эмоции, но Артен их не затыкал. Пусть это было лицемерно и неправильно, но молодой князь чувствовал, что так и должно было быть.

До последнего Артен надеялся, что судебные разбирательства закончатся казнью, так он смог бы хоть немного оправдать своё собственное незнание. Ему нужен был этот человек, чтобы выяснить правду. Кто и зачем заказал Айху? Кому мешала юная графиня? И только Арсон знал все ответы, его смерть освободила бы молодого князя. Он жил бы спокойно, что убийца мёртв, а заказчика вычислить невозможно, но пока оставалась эта ниточка, он должен был хвататься за неё. А ссылка всё усложняла. И как только судья произнёс приговор, предписывающий отправление господина Олематэса и других в Загорье при строжайшей охране и состоянии постоянного сна, на душу Артена вновь рухнул гигантский валун и раздавил её.

Арсон же стоял и улыбался. Он глумился над всем залом и ликовал.

Артен открыл глаза. Это был обычный весенний день. Город отстраивал заново всё то, что радикальные лица пожгли неделю назад. Всюду витал запах краски и стройки. Птицы пели за окном, а внутри резиденции посла протекала всё такая же нудная жизнь, которую Артен хорошо запомнил ещё по Шэхирку. Был завтрак, за ним прогулки и книги, за ними обед с важными людьми, потом время на музыку и другие возможные хобби, а кончается всё званым ужином и так по кругу. Как только он вновь стал князем, вся жизнь в Ернодске потеряла всяческий смысл.

Молодой князь старался соблюдать те привычки, которые изо дня в день ему прививал господин Уолес. И потому каждое утро он заставлял самого себя отжиматься и бегать, не забывая, конечно, и об охладительных процедурах. В первый же день, как он оказался в доме господина Лиссета, он так хорошо ополоснулся, что сбросил на время весь груз мыслей и перебудил прочих жильцов дома. Посол поражался такой самоотдаче князя и выказывал серьёзную заинтересованность к его тренировкам во время завтрака, так что Артен быстро понял, что ужиться им никак не получится.

Что до сегодняшнего дня, так молодой князь Нонморт уже всё для себя решил. В этот день напоенный зельями Арсон Олематэс отправлялся с конвоем в Загорье. Артен мог бы напасть на них и отбить, но сколько бы невинных людей тогда могло пострадать, независимо от успешности нападения? Он был бы ничем не лучше человека, что поджёг целый город ради собственного побега. Нет, это был не выход. Да и теперь он снова был князем.

Он спрашивал у господина Лиссета, можно ли ему воспользоваться порталами для переправки в Загорье, но тот давал весьма недвусмысленные ответы:

— Ваше Сиятельство, Вы должны понимать, что земли Загорья находятся вне юрисдикции любого государства. На той территории нет порталов, ни одного. Технически Вы могли бы отправиться в Фантс-Комхлабу, к гномам, но для этого нужны особые разрешения. Вы же понимаете, их царства всегда придерживаются строгих правил в отношении негномьих народов. И если у Вас нет корочки, подтверждающей необходимость Вашего присутствия по торговым или служебным необходимостям, то они просто развернут Вас…

— Но я князь Нонморт, представитель одного из древнейших родов Южного Королевства.

— А они гномы, и для них важно только то, что Вы не гном, — спокойно отвечал господин Лиссет, словно беседуя с ребёнком.

В поисках хоть малейшей лазейки Артен даже начал сомневаться, что сложность Загорья именно в том, чтобы выбраться оттуда. Все так долго уверяли его, что это невозможно, вот только попасть туда было ещё сложнее. Он мог бы сдаться властям и отправиться туда за собственные поджоги, но для иностранного князя это было бы проблемно, особенно когда газетчики пели ему хвалебные оды. Теперь каждый уважающий себя господин считал своим долгом явиться на званый вечер в посольство, чтобы выказать Артену свою признательность, и неважно, что часть этих лиц Артен помнил по двум ярким вечерам в игровой Большого Хотса.

Артен чувствовал себя в золотой клетке, из которой он никак не мог выбраться. Ещё пару лет назад ему было бы всё это внимание привычно, и оно бы его никак не беспокоило, он бы кутил в своём ритме и наслаждался бы восхищениями, но сейчас галстук на шее казался ему удавкой. Он бы с радостью избегал любых застолий, но господин Лиссет очень гордился статусом своего гостя, хотя внутри себя и считал Артена невероятной обузой.

И всё же рано или поздно этой жизни должен был настать конец. Артен сам пожелал, чтобы всё кончилось побыстрее. Ернодск требовал его учиться заново быть князем, а он этого не хотел. Естественно, возвращаясь домой, он обрекал себя на ещё больший груз ответственности, но на родине он мог бы действительно пользоваться своим положением. В Матесуне ему никто не выдал бы разрешения на проход сквозь Первое царство гномов, а в Шэхирке могли и выдать. Это был хоть какой-то шанс, не вынуждающий нарушать закон. Или, по крайней мере, не причиняющий вред другим людям.

Молодой князь уже попросил господина Лиссета купить ему билеты на ближайший корабль до Шэхирка, так что всё было схвачено. Посол вообще не ограничивал Артена в денежных тратах, зная, что князь Сект всё компенсирует, поэтому молодой кудесник ни в чём себе не отказывал. Вернее, он решил не отказывать себе в определённых вопросах.

Сразу после утренней тренировки и завтрака Артен прошёл в свою комнату и сел за рабочий стол. Ему надо было написать всего несколько строк и запечатать их в конверте с небольшими пожеланиями. Он не мог оставить Ернодск, не сделав этого, и потому решил, что это должно быть его последним действием в этом городе.

Чуть позже в тот же день два письма нашли своих получателей. Одно из них пришло в Погорелое поместье на Храмовой улице, где уже собралась община Ройху. Конверт вручили прямо в руки старейшине, и она его тут же открыла. Мало какая община могла похвастаться своими пожертвованиями. Обычно они существовали исключительно на деньги тех самых ликменов, из которых и состояли. Иногда, конечно, находился добрый случайный прохожий, который мог накинуть немного дополнительных денег, но ещё никогда — в таких объёмах. Община Ройху могла бы три года собираться в Погорелом поместье в главной зале, оплачивая аренду капитану Рахессу из одного этого пожертвования. И они бы хотели отблагодарить человека, который прислал им столь необыкновенный конверт, но нигде не было указано имени того, кто, по сути, благословил молодое, но быстро растущее общество жертв от пожаров. К письму прилагалась лишь одна написанная на бумаге строчка: «Для тех, кого пламя лишило смысла жизни, и тех, кто в пламени родился». Почти никто из общины так и не понял, кто именно отправил это письмо. Только седовласой госпоже Архапэс вспомнился юноша, игравший с детьми на Новый год, но она никому так и не раскрыла свою догадку.

Что до второго письма, то его доставили в лавку «Тысяча мелочей Найва Уолеса» и передали девочке десяти лет. Майла быстро-быстро отнесла твёрдый конверт своему отцу на задний двор, где он разгружал телегу, полную посуды из разноцветного стекла.

Во время пожаров лавка господина Уолеса ни капельки не пострадала. Люди в панике проносились мимо, а огонь был на почтительном расстоянии. И Найв был счастлив, что не согласился на детские мольбы отпустить на праздник с Артеном своих дочек. Порой он сомневался, что столь строгое воспитание пойдёт девочкам на пользу, но та ночь послужила отличным напоминанием, что всё он делает правильно.

На следующее утро он видел, как охрана с некой важной особой уводила от его дома его работника, но делать с этим ничего не собирался. Он знал, что дочки будут скучать по Артену, а дорогая Аби ещё неоднократно будет упрекать его в бездействии, особенно когда из газет вскроется, чем именно занимался молодой кудесник в ночи, но Найв почувствовал огромное облегчение, когда понял, что больше их пути не пересекутся.

Из газет в тот же день они всей семьёй узнали и настоящую личность Артена, его истинное происхождение. Хозяйка дома ахнула, девочки очаровались, а сам Найв катился от смеха. По Артену было видно, что он никакой не матрос, но княжеского происхождения господин Уолес предугадать не мог. Ему доставляло чистое удовольствие знание того, что он руководил важной особой и даже бил порой палками. Кто мог бы ещё таким похвастаться?

Конечно, когда всё вскрылось, всем, кроме детей, стало ясно, что больше так жизнь складываться не может. Господин Уолес вывесил снова объявление о поиске работника и закатал рукава. Ему надо было снова работать в поте лица, чтобы лавка приносила тот же доход. И он взялся за дело.

Конверт же от Артена не сильно обрадовал господина Уолеса, как и сумма в шесть месячных окладов, которую Найв выплачивал своему работнику. Это были честные деньги, которые заработал молодой князь, и принимать их назад господин Уолес совсем не желал. В этом было что-то бесчестное. Поэтому он запрятал конверт в дальний ящик своего стола и решил оставить их на будущее, когда его девочкам уже потребуется стать девушками.

Само письмо, которое приложил к деньгам Артен, господин Уолес никому не зачитывал — это было лишнее. Слишком много правды, о которой никто не просил. Он и сам в него не вчитывался — только в благодарность за крышу над головой, уроки и еду. Ну и просьбу обнять Майлу и Сейлу вечерком за него. Остальное он выбросил из головы, а листок смял и выбросил. Пусть лучше Артен в его голове так и останется напоминанием о давно ушедшем времени, которое господин Уолес так не хотел возвращать.

И всё же Найв обнял дочурок перед сном, сказав, что это была последняя просьба Артена Нонморта, парнишки, который жил рядом с ними, проводил с ними выходные, а оказался князем. И в тот самый миг тот самый князь поднимался на борт корабля и покидал Ернодск, к которому успел привыкнуть.

[1] Портлокус — государственное или частное здание, служащее для перемещения из города в город по средствам порталов. Предназначено как для общественного, так и служебного использования.

Глава 18

Обратный путь домой в родной Шэхирк казался Артену вечностью. Он не помнил, чтобы время тянулось на корабле так медленно. Может быть, дело в том, что на этот раз молодой князь ни разу не притронулся к бутылке, или в отсутствии хоть какой-то компании, с которой можно было бы незатейливо провести время. Нет, ему ещё в самом начале пути предложили перекинуться в карты дядьки с толстыми кошельками, но он сразу отказался. Он не мог до конца объяснить, что конкретно изменилось, но он чувствовал в себе презрение к этим людям, словно они совершали что-то ужасное. Он знал, что это не так, но внутренне не мог перебороть себя.

Он ощутил это ещё на одном из званых ужинов в посольстве, когда его окружала толпа незнакомых людей. Артен рос для общения в таком обществе: наглом, инфантильном и псевдоинтеллектуальном. Раньше он даже умел в нём прекрасно держаться. Он мог раскидываться вызывающими репликами направо и налево и получал от этого удовольствие, как и окружающие, аплодировавшие ему. А теперь ему было трудно даже сидеть с ними за одним столом. Всё казалось ему искусственным и неживым.

Ещё в школе как-то раз Артену посчастливилось оказаться на лекции директора Шуалтыша, где тот рассуждал об исторической роли сословий и статусности. Артен мало что запомнил оттуда, но знал, что именно там зародилась его нелюбовь к уличным писакам. Именно эти люди, считая себя нераскрытыми гениями, рисовали образы для людей. Они парой страниц могли сделать из обычного человека кровожадного страшилу или прекрасного рыцаря. И теперь эти мастера расписали его, князя Артена Нонморта, как героя, готового вложить всю свою душу в спасение людей. А что остаётся ему? Только соответствовать. Теперь независимо от того, что произойдёт дальше, он будет обязан кинуться рисковать собственной жизнью. Он обязан быть тем парнем с картинки, иначе множество проклятий польётся на его голову и головы его семьи.

«Нет ничего хуже, чем быть героем в глазах других. Ты становишься заложником чужих ожиданий. Сделаешь что-то не так — виновен. Сделаешь всё по правилам — равнодушие. Лучше вообще не попадать на страницы газет», — думал про себя Артен, ловя на себе взгляды других пассажиров.

И, путешествуя по морю, Артен впервые ощутил, что сам становится искусственным. И это было мерзко.

Не только Артен презирал самопровозглашённых писарей истины, их ненавидели практически все, даже они сами. Вопрос был скорее в том, кто их недолюбливал сильнее. И точного ответа дать, наверное, не смог бы никто, но спорить, что стражникам они мешают работать больше, чем представителям иных профессий, столь же проблематично.

Капитан Фирине уже почти год собирал коллекцию из уличных газет, а полгода он даже выписывал себе «Вестник Ернодска». Конечно, он не был выходцем из богатой семьи и не мог позволить себе узнавать новости свежими; заграничные всегда приходили к нему с душком, но он продолжал их собирать. Он ненавидел газетчиков за то, что они лезли и мешали ему достаточно эффективно выполнять свои обязанности. Он ненавидел их за вечную предвзятость. Независимо от того, кто выпускает газету — государство или частное лицо, — все выставляли стражу в дурном свете. Все жаловались на их работу, даже когда они выполняли её с честью, чего сейчас он не чувствовал.

Когда по осени ему приказали закрыть дело под предлогом того, что поджигатель пойман, он был вне себя от ярости. Он знал, что стоит за всем Артен, но ему не дали этого доказать. И теперь он собирал выворачивающие его душу газеты в надежде найти зацепку, способную навсегда похоронить молодого и наглого князя.

Нет, капитан Фирине не сразу был настроен против юноши. Он помнил, как начинались расследования о поджогах. Он помнил обугленное тело юной графини Миценгейт. Это было ужасно. Она годилась ему в дочери, и оттого то кощунственное убийство потрясло его, как и весь город. И капитан помнил, как обещал парнишке найти виновного, но слишком сложно быть простым капитаном стражи в городе, где тебе перекрывают кислород. Он действительно верил, что сможет достичь справедливости, но вскоре дело было объявлено политическим, и капитан обязан был передать все наработки специальной королевской службе. А мог ли хоть сам Фирине им доверять? Весь особый отдел состоял сплошь из кудесников, которым веры и быть не могло. Капитан рассуждал просто: если кто-то ставит себя выше других, исходя из собственных сил, то простой человеческой морали у них уже быть не может. Какую справедливость могут восстановить те, кто не имеет даже представления об общественной морали? Про исход дела так и не было ничего известно. Ну а Артен обозлился и обвинил во всём капитана Ярхона Фирине, и начались поджоги. У стражи даже не было никаких сомнений в том, кто это действовал, но поймать молодого князя за руку они так и не смогли. А потом вмешался король, и всё это дело стало дурно пахнуть. И у капитана не оставалось способов мириться со всей скрипящей работающей системой, кроме как вложить всю свою неприязнь в одного конкретного человека. Молодой кудесник княжеского происхождения, которому всё сходит с рук, а он в ответ лишь язвит. Поймать его на горячем, проломить систему и засадить паскудника навеки — стало фанатичной целью.

После отбытия Артена он стал цепляться за ниточки, ведущие к Артену. В каждом пожаре в Ернодске он чувствовал след князя. Он подавал прошения о пересмотре дела в связи с идентичными событиями за рубежом, но получал отказ. Он хотел самостоятельно отправиться в Ернодск и помогать местной страже в качестве стороннего эксперта, но и это ему запретили. И с каким ужасом пару дней назад он прочитал в газете недельной давности о том, что преступника объявили героем. Уличные писаки объявили о полной недееспособности стражи и о мощи человека, что был настоящим маньяком. Капитан был готов поставить что угодно, что спасение людей было лишь несчастным случаем, удачным последствием очередной охоты, что устроил молодой князь. И спасибо богам, что столь кровожадный пожар охватил не его город.

На последней мысли капитан Фирине остановился. Как бы сильно он ни пылал ненавистью, он оставался стражником, который бы ни за что не получил звания капитана, если бы не умел выполнять свою работу. Ещё на войне двадцать пять лет назад его чувства обострились. Он ощущал опасность, и это сделало из него хорошего стражника, хоть иногда и с приступами паранойи. Но не сегодня. В этот раз он точно был уверен, куда дует ветер. Лицо с первой полосы — Арсон Олематэс, он уже слышал это имя от самого Артена. И он был пойман. Игра окончена. Или ещё хуже, она опять перенесётся домой.

Когда Артен сошёл с корабля, он надеялся увидеть родные лица: в частности, мать, что бросилась бы ему в объятия. Он не писал им о своём возвращении, но догадывался, что господин Лиссет сам оповестит их, а значит, его мог ждать хотя бы фамильный дилижанс. Вот только ничего подобного не было и в помине, что грустно, но некритично. В конце концов, это ведь он не предупредил о своём возвращении. Да и на отсутствие внимания Артен пожаловаться не мог.

Только он коснулся земли, как ощутил пристальное внимание со стороны стражи. Их было больше десяти человек, и Артен даже боялся подумать, сколько патрульных отрядов капитан Фирине перебросил в порт ради его персоны. Молодой князь тяжело выдохнул. Он понимал, что заслужил это, что совершил столько безобразного, что пристальное внимание — это минимум, что ему грозит. И потому он улыбнулся.

— О, капитан Фирине, рад видеть Вас после столь длительного отсутствия. Как приятно вернуться на родину и знать, что находишься под защитой.

Капитан даже не улыбнулся. Он был абсолютно серьёзен и смотрел на Артена своим непроницаемым взглядом.

— Ваше Сиятельство, мои люди охраняют не Вас, а окружающий мир вокруг Вас, — ответил капитан, пытаясь заглянуть в самую душу Артена, выискивая там затаившуюся змею.

— Что ж, я думаю, я вернулся в Шэхирк ненадолго, так что можете быть спокойны.

— О, если Вы ненадолго, то мы, пожалуй, удвоим усилия.

До родного поместья Артен добрался с ветерком. Капитан Фирине лично вызвался доставить молодого князя до поместья в карете капитана стражи, что, по мнению Артена, было очень любезно. Ехали они почти в полном молчании. Капитан пристально поглядывал на своего спутника, не убирая пальцев с рукоятки меча, а Артен был полностью погружён в свои мысли. Он ведь на самом деле не планировал больше переступать закон и хотел донести это до капитана, но не знал, как это сделать.

— Я хочу извиниться, капитан, — нарушил тишину Артен. — Я вёл себя с Вами неприлично. Это было недостойно.

Капитан молчал. Он даже взглядом не повёл. Артен не был уверен, что именно творилось в голове у господина Фирине, и потому продолжил.

— Я грубил, вёл себя как глупый ребёнок. Я абсолютно точно признаю свою вину, но хочу Вас также заверить, что всё моё поведение было обусловлено гибелью графини Айхи, её смерть больно ударила по мне, а информацией о ходе дела со мной никто не хотел делиться. Я был в отчаянье и зол.

— Ты устраивал пьяный дебош на улицах города.

— И это было неправильно.

— Ты нападал на стражников, — холодно продолжал капитан

— Да, и за это тоже прошу прощения.

Артен поймал на себе холодный взгляд капитана, полный жестокости, и закрыл собственное лицо руками.

— Капитан, я действительно прошу прощения. За эти полгода я многое осознал. У меня было время подумать, и я сделал выводы, прежнего Артена Вы больше не увидите.

Капитан Фирине усмехнулся.

— Ваше Сиятельство, я повидал многое на своём веку и готов Вас уверить: люди никогда не меняются. Если человек — подонок, он останется им на всю жизнь. Он может уйти в завязку, но потом, когда что-то случится, он сорвётся, и тогда помоги бог тем, кто поверил в его изменения.

Это было последнее, что сказал капитан Фирине Артену в этой поездке. Никто из них больше не проронил и слова. Артен понял, что говорить теперь бесполезно. Любая его фраза капитану казалась лишь писком на ветру, что лезет в глаза. И молодой князь не мог винить капитана в этом. Он сам и был виноват и понимал это лучше, чем любой другой.

Когда они доехали, Артен покинул карету, попрощавшись с капитаном кивком головы. Молодой князь ушёл, не оборачиваясь, а стража так и осталась у ворот следить за любым его перемещением.

Артен долго не мог пересилить себя и открыть дверь в родное поместье. Он несколько минут стоял в нерешимости. Он даже не знал, что именно его так сильно тревожит, но он никак не мог пересилить самого себя. Что-то внутри него кричало и билось в тревоге. Он боялся, что за дверями его ждали осуждение и тихий молчаливый укор. По письмам он этого не чувствовал, но боялся этого всё равно. И всё же он сделал шаг.

За дверью его ждал прежний дом. Поместье никак не изменилось за все прошедшие месяцы. Мир внутри будто остановился. Всё было так же тихо и так же чисто, а в прихожей так же по стойке смирно стоял дворецкий.

— Добрый день, Ваше Сиятельство! — произнёс улыбчивый Агат. — Разрешите забрать Ваши вещи?

— Агат, — расплылся в улыбке Артен и крепко обнял пожилого дворецкого. — Ты как всегда на посту! А как мать и брат? Как отец?

— Все ждут Вас, Ваше Сиятельство.

— Неужели?

— О да, о вашем прибытии нас сперва предупредил господин Лиссет, а вчера ещё капитан Фирине обсуждал Ваше возвращение с Его Сиятельством!

— Ах, вот оно что, — окончательно расслабившись, отвечал Артен, словно и ему было снова шестнадцать лет. — Слушай, а это тяжело — не запутываться в Сиятельствах в княжеском доме?

— Не слишком, — принимая прежнее хладнокровное лицо, ответил Агат.

И, улыбнувшись дворецкому ещё раз, Артен зашагал по лестнице наверх в гостиную, так и не оставив пожилому слуге свою сумку с тем малым количеством вещей, что успел накопить за полгода. Артен почти летел, пропуская ступени, оставив все опасения за порогом. Он снова был дома, снова всё было хорошо и спокойно. Он не помнил ни о чём, что гнело его последние дни, он просто наслаждался жизнью. Он улыбался служанкам, проносясь мимо них, успевая назвать каждую по имени, — это было настоящее счастье.

В гостиной его встретила тишина. Артен вновь попытался собраться с чувствами. Он повторял себе, что жизнь течёт, она вертится не вокруг него, но голос дворецкого в его голове повторял: «Все ждут». За долгую зиму Артен привык, что «ждут» — это сидят в одной комнате наверху и желают быть вместе. Он смотрел на семью Найва и Аби и видел, как они просто были счастливы вчетвером. И что-то внутри него говорило, что и в большом особняке жизнь должна быть именно такой, хотя сам он такого в своём прошлом припомнить не мог.

Часы пробили три. День был в самом разгаре. Артен помнил, как в детстве в это время няньки его собирали на прогулку, но это было детство, ещё когда он даже не ходил в школу. Вайрону же скоро должно было исполниться двенадцать, он уже оканчивал второй год обучения в школе магии. Для всей семьи было так неожиданно, что в нём верх взяли магические гены матери. Никто и подумать не смел, что столь бодрый и милый мальчик будет склонен к магии смерти. Конечно, на втором году жизни про конкретную специализацию и говорить не приходится, но стандартные проклятия давались ему уже неплохо. Скоро Вайрон уже должен был вернуться из школы, сам Артен в его годы всегда возвращался в три-четыре часа.

Артен гулял по родному дому, предаваясь воспоминаниям. Да, «ждут по-нонмортски» — это совсем иначе. Это значит, что мы рады тебя видеть, но жизнь не останавливает свой бег. Всё продолжает идти своим чередом, а ты лишь переменная в этом уравнении жизни, важная, но переменная. И это было немного горько.