
Полная версия:
189 свиданий
— Еще минуту, — попросил он. — Просто постой еще минуту.
Я стояла. Снег скрипел под подошвами, выдавая наше присутствие. Мне казалось, что если я сделаю шаг, то провалюсь в эту бесконечность, упаду прямо в переливающееся небо. Мы попали сюда случайно, по какой-то дурацкой ошибке с билетами, и вот теперь торчали посреди арктической ночи.
Небо снова вспыхнуло, залило все вокруг мертвенным изумрудным светом. Он повернулся ко мне. В его глазах отражались эти зеленые всполохи.
— Надо идти, — сказал он. — Иначе мы тут околеем.
— Надо, — согласилась я.
Но мы не двинулись с места. Я смотрела на то, как иней оседает на его воротнике. Внутри было странное, тяжелое чувство: страх от того, насколько это огромно и безразлично к нам, и одновременно какая-то тупая, упрямая радость от того, что мы все-таки здесь.
41.
— Ты здесь?
— Здесь. Куда я денусь.
Он уже не открывает глаза. Уже не сжимает мою ладонь. Но я чувствую — он слышит. Он всегда меня слышал. Двадцать лет слышал. Даже когда я молчала. Даже когда я сама себя не слышала.
За окном больничный двор. Серый, мартовский, с грязным снегом. Я ненавижу этот двор. Я выучила его наизусть за последние недели. Каждую ветку. Каждую трещину на асфальте. Каждую машину, которая приезжает и уезжает.
— Помнишь, как мы поехали на море? — говорю я. — Первый раз. Вдвоём. У тебя ещё сгорели плечи, и ты спал на животе три ночи.
Он не отвечает. Но уголок его губ чуть дёргается. Я знаю — он помнит.
Я смотрю на его руки. Те самые, что держали меня, когда было страшно. Что чинили кран и лепили пельмени. Что гладили меня по голове, когда я плакала. Теперь они лежат поверх одеяла — худые, с синими венами, чужие. И всё равно родные.
— Я не уйду, — говорю я. — Слышишь? Я здесь. До конца.
Он вдруг открывает глаза. Смотрит на меня. И я вижу — тот самый взгляд. Как тогда. Двадцать лет назад. В парке, на лавочке. Как будто ничего не изменилось. Как будто он всё ещё тот парень, который забыл зонт и мок под дождём. Как будто мы только начинаем.
— Ты... — говорит он. Голос слабый, как шёпот.
— Что?
— Ты... самая... красивая.
Я зажмуриваюсь. Не хочу, чтобы он видел слёзы. Не сейчас.
— Ты всегда это говорил, — шепчу я. — Даже когда я была не красивая. Даже когда утром, с опухшим лицом.
— Это... правда.
Его пальцы чуть сжимают мои. В последний раз. Я чувствую это сжатие — лёгкое, как дуновение. И потом — тишина.
Я не отпускаю его руку. Долго. Очень долго. Пока не приходит медсестра. Пока за окном не темнеет. Пока я не понимаю, что теперь — всё.
Но когда я встаю и смотрю на него в последний раз, я вижу: он улыбается. Чуть-чуть. Самую малость. Как будто говорит мне: «Я здесь. Я всегда буду здесь. Пока ты помнишь».
42.
Он стоял на пороге, держа перед собой огромного плюшевого зайца. Длинные уши, пуговичные глаза, нелепый розовый нос. Он держал его так крепко, будто игрушка могла взорваться.
— Это тебе, — сказал он. — Я не знал, какие ты любишь цветы. И любишь ли вообще. А зайца помогла выбрать продавщица. Сказала, что этот самый мягкий.
Я взяла зайца. Он был мягким до неприличия.
— Спасибо. Он чудесный.
— Правда? — выдохнул он. — Я боялся, что ты подумаешь, что это по-детски.
— Это по-детски, — согласилась я. — Но я люблю по-детски. Проходи.
Мы прошли на кухню. Я поставила чайник, он сел за стол. Заяц занял почетное место между нами, уставившись в пространство своими черными глазами.
— У меня в детстве не было плюшевых игрушек, — сказал он вдруг. — Мама говорила, что это пылесборники.
— И поэтому ты теперь даришь их другим?
— Нет. Только тебе.
Я взяла чайник, чтобы разлить воду, и моя рука дрогнула. Кипяток плеснул через край прямо на стол.
— Черт! — я схватила салфетку.
— Ничего страшного, — он начал помогать вытирать лужу.
Мы вытерли воду. Заяц пережил потоп, разве что одно ухо стало выглядеть немного задумчивым. Мы пили чай. За окном темнело. Заяц сидел на столе, и его пуговичные глаза смотрели куда-то в сторону холодильника.
— Знаешь, — сказал он, глядя на игрушку, — он выглядит так, будто уже все про нас знает.
— И что он думает?
— Думает, что раз он тут самый пушистый, то теперь он в доме главный. И намекает, что в холодильнике давно пора завести морковку.
— У нас нет морковки.
— Вот именно. Он уже составляет план мести.
Он засмеялся. И я засмеялась. Мы сидели на кухне, пили чай. А заяц смотрел на нас своими пуговичными глазами, и казалось, что он действительно что-то замышляет.
43.
Он позвал меня запускать воздушного змея. Я сказала: «Ты серьёзно? Нам не по пятнадцать лет». Он сказал: «По пятнадцать. Мы просто притворяемся взрослыми». И я поехала. Потому что спорить с ним было бесполезно. Потому что он смотрел так, будто от этого змея зависело всё. Будто если я откажусь — мир не рухнет, но станет чуть серее.
Мы встретились в поле за городом. Он достал змея из рюкзака — старого, с потрёпанным хвостом, с нарисованными маркером глазами. Я спросила: «Где ты его взял?» Он сказал: «Это мой. С детства. Мы с папой его запускали». И я вдруг замолчала. Потому что поняла: он позвал меня не просто так. Он позвал меня в своё детство. В то место, куда пускают не всех.
Змей не хотел взлетать. Падал, путался в траве, цеплялся за кусты. Мы бегали по полю как дураки, смеялись, кричали друг другу: «Давай ещё! Ещё раз!» И в какой-то момент — поймали ветер. Змей дёрнулся, задрожал и пошёл вверх. Медленно, неуверенно, как будто тоже боялся. А потом — полетел. Высоко. Туда, где небо. Туда, где облака.
Он стоял и смотрел на него. И я смотрела. На змея. На небо. На него. На то, как он улыбается — змею, небу, папе, детству. И вдруг я поняла, что влюбилась.
44.
Дочь. У меня — дочь.
Я стою в палате и не могу дышать. В прямом смысле — грудь сдавило, горло перехватило. Я хватаю воздух, а он не идёт. Слишком много всего. Слишком много чувства. Оно не помещается. Оно распирает рёбра. Оно лезет наружу слезами, дрожью в коленях, глупой улыбкой, которую я не могу убрать.
Жена. Родная моя. Ты лежишь бледная, с чёрными кругами, с потрескавшимися губами. Ты устала так, как не уставала никогда. Но ты сияешь. Ты держишь наш свёрток и смотришь на меня — и в этом взгляде всё. Вся твоя боль. Вся твоя радость. Всё твоё «я сделала это». И я люблю тебя так сильно, что страшно. Я не знал, что можно любить ещё больше. Думал — куда больше-то? Оказывается, можно. Оказывается, любовь не имеет потолка. Она растёт. Ломает стены. Вышибает двери.
А потом ты протягиваешь мне её. Нашу дочь. И мир замирает. Звуки исчезают. Больница, коридоры, белый шум — всё пропадает. Остаётся только она. Тёплый комочек. Крошечные пальцы. Запах — нежный, молочный, ни на что не похожий. Я боюсь дышать, чтобы не спугнуть. Боюсь шевелиться. Боюсь, что мои руки слишком жёсткие, слишком грубые для неё.
Она открывает глаза. Смотрит. Прямо в меня. И я пропадаю. Исчезаю. Меня больше нет — есть только мы. Она и я. Моя дочь. Моя кровь. Моё продолжение. Я чувствую, как внутри поднимается что-то огромное. Что-то первобытное, животное, нечеловеческое. Я готов убить за неё. Готов умереть за неё. Готов разорвать этот мир на куски, если он её тронет. Я не знал, что способен на такое. Не знал, что во мне живёт этот зверь. Эта сила. Эта любовь — дикая, неконтролируемая, всепоглощающая.
По щекам текут слёзы. Я не стесняюсь. Пусть текут. Пусть все видят. У меня дочь. И это навсегда. Это самое главное. Это — я. Новый. Настоящий. Папа.
45.
Он заявил, что испечет торт. Честно говоря, я не поверила. Мужчина, который с трудом справляется с яичницей, в роли кондитера — это звучало как плохая шутка. Но он пришёл. С мукой, яйцами и формой для выпечки в виде сердца. Я открыла дверь, посмотрела на всё это великолепие и рассмеялась.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Полтора часа на моей кухне царил хаос. Он умудрился просыпать муку на пол. Тесто никак не хотело отлипать от рук, стола и всего с чем соприкасалось. Крем получился жидким, а корж треснул посередине. Мы собирали его по кускам, замазывали щели кремом и смеялись до слёз. Это был, пожалуй, самый уродливый торт в истории кулинарии.
Наконец он поставил его на стол. Перекошенный, в подтёках, с кривой надписью «Ты лучшая». Я замолчала. Взяла ложку, отломила кусок и попробовала. Было вкусно.
— Ну как? — спросил он, и я заметила, что у него на щеке белеет пятно муки.
— Съедобно, — ответила я.
Он выдохнул с таким видом, будто сдал экзамен. Мы ели этот кривой торт прямо из формы, сидя за кухонным столом, а за окном уже темнело.
46.
Река была горная — быстрая, холодная, с белыми бурунами на перекатах. Я сидел на носу, она — на корме. Мы гребли уже третий день. Плечи ныли, ладони стёрты, но внутри было хорошо. Так хорошо, как не было давно.
Вокруг — тайга. Настоящая. С кедрами до неба, с мхами, с туманом по утрам. Ни связи, ни интернета, ни новостей. Только мы. Шестеро. Три лодки. И река.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 10 форматов

