
Полная версия:
189 свиданий
— Я всегда хотела так сделать, — сказала я. — Но мама не разрешала.
— А сейчас кто не разрешает?
Я задумалась. Потом шагнула в лужу. Вода была выше щиколотки. Холодная. Обжигающая. Я ахнула. Он засмеялся и шагнул следом. Мы стояли посреди лужи, как два дурака, и смеялись. Дождь лил сверху. Лужа была снизу. А между ними — мы.
— Замёрзла? — спросил он.
— Нет.
— Врёшь.
— Вру.
Он взял мою руку. Его пальцы были тёплые, несмотря на дождь. И мы пошли дальше — мокрые, счастливые, держась за руки. Я думала о том, что этот момент запомню навсегда. И я поняла, что всю жизнь сама себе что-то запрещаю. А он — нет. Он разрешает. И от этого хочется жить.
26.
Рынок пахнул копчёной рыбой, пряностями и чуть-чуть — подгнившими апельсинами. Я шла за ним между рядами и думала: вот странно, мы не в ресторане, не в кино, не на катке. Мы на рынке. В субботу утром. Вокруг женщины с тележками, мужики в фартуках, крики «попробуйте, не пожалеете». И среди всего этого — он. И я.
Он не рисовался. Не старался впечатлить. Он просто жил. Вот так — брал в руки головку сыра, нюхал, щупал, хмурился. Возвращал. Тянулся за другой. Иногда оборачивался ко мне и говорил: «Нет, этот слишком сухой». Или: «Вот этот — молодой, ещё не настоялся». И отрезал кусочек, протягивал на кончике ножа. Я брала. Жевала. Сыр был простой, домашний, солоноватый, и таял во рту, а он смотрел на меня и ждал. Как будто ему правда важно, вкусно мне или нет.
А вокруг рынок жил своей жизнью. Продавщицы в цветастых фартуках нахваливали свой товар так, что уши закладывало; грузчик с багровым лицом тащил ящик с зеленью и ругался на весь ряд; где-то за прилавками грохотала тележка, и её грохот мешался с криком «рыба свежая!» и звоном весов. Он остановился у прилавка с мёдом. Банки стояли на солнце, и мёд в них светился изнутри, как янтарь. Мужик за прилавком, толстый, в засаленной кепке, зачерпнул ложкой и протянул ему попробовать. Он попробовал, кивнул и сказал: «Вот этот беру». А потом обернулся ко мне.
— Тебе какой? С цветами или с гречихи?
— Бери на свой вкус, — сказала я.
Он взял с гречихи. Расплатился. Протянул мне банку. Банка была холодной и тяжёлой, и мёд в ней пах так, что у меня закружилась голова. Или это был не мёд. Я уже не разбирала.
27.
Он пригласил меня к себе и сказал, что приготовит ужин. Я согласилась, хотя, если честно, внутри у меня всё сжалось. Я сто лет не была ни у кого дома — и не потому, что не звали, а потому, что моя квартира давно стала крепостью, а чужие — территориями, где надо держать ухо востро. Там чужие чашки, чужие полотенца, чужие правила. И вот я стою на пороге и не знаю, снимать обувь или ждать приглашения. В такие минуты всегда кажется, что от этого зависит что-то очень важное.
— Проходи. Тапки вот.
Он протянул мне старые шлёпанцы с оторванным ремешком. И я засмеялась — не над тапками, а над тем, как он их дал. Без извинений. Без этого «прости, у меня не убрано». Просто дал, как есть. И сразу стало легко, будто он говорил: у меня старые тапки, герань на подоконнике и часы с кукушкой — вот такой я, принимай или уходи. И я приняла. Потому что, если разобраться, все мы немного старые тапки с оторванным ремешком, и только некоторые из нас это скрывают.
Кухня была пять метров. На стене часы, на подоконнике герань, на столе мука. Он лепил пельмени. Сам. Руками. Я смотрела, как его пальцы защипывают края теста — быстро, ловко, привычно, как будто он делал это всю жизнь. И не могла оторваться. Он не готовил устриц и не открывал вино. Он лепил пельмени. Так, как делал это сто раз до меня, и будет делать после. И от этого внутри потеплело. Потому что пельмени — это не ужин. Пельмени — это признание. Человек, который лепит пельмени, уже не притворяется.
Я вызвалась помогать. Он дал мне скалку. Я катала тесто — криво, неровно, рваными краями, — а его ладонь ложилась поверх моей, тёплая, шершавая, в муке. И каждый раз, когда он касался меня, я чувствовала, как внутри что-то отпускает, слой за слоем, как броню, которую носишь годами и уже забыла, что она на тебе.
28.
Холод поднимался от пола. Тонкий линолеум не спасал. Я сидела, подобрав ноги, в старом кресле, обитом колючей тканью, и боялась пошевелиться, потому что каждое движение казалось громким. Здесь всё казалось громким: дыхание, скрип половиц, даже то, как за окном падал снег.
Он сидел напротив, в таком же кресле. Между нами — стол, на нём — две кружки с чаем. Чай давно остыл. Я не заметила когда. Я вообще мало что замечала, кроме его рук. Он держал кружку, и я смотрела на его пальцы — длинные, худые, с обломанным ногтем на мизинце, — и думала о том, что у него, наверное, холодные руки. Потому что он такой. Сдержанный. Тихий. Как чай, который никто не пьёт.
В комнате было темно, только настольная лампа горела, и свет падал на его лицо неровно, оставляя половину в тени. Я смотрела на тень и думала: вот так и я. Половина здесь, с ним. Половина — где-то ещё. Где-то, где не страшно. Где не нужно подбирать слова. Где можно просто быть, а не казаться.
Он молчал. Я тоже. Молчание было густым, как сироп. Я чувствовала, как оно обволакивает, замедляет мысли, делает всё неважным. Неважно, что мы не говорим. Неважно, что чай остыл. Неважно, что завтра будет неловко. Сейчас — только свет. Только тени. Только его пальцы, сжимающие кружку. И я внутри этого молчания. Просто часть. Как свет. Как тени. Как он.
29.
Он встретил меня в застиранной футболке. Серая, ворот вытянулся, край подола обтрёпан. Я заметила это сразу.
Мой бывший менял рубашки дважды в день. Брюки отглаживал так, что по стрелкам можно было резать хлеб. Я долго думала, что так и надо. Что это и есть уважение — к себе, к женщине, к самому факту выхода из дома.
А теперь сижу напротив человека в растянутой футболке, и во мне что-то затихает. Как будто внутри перестали греметь посудой.
Он варил кофе в турке. На медленном огне, с сахаром, с какой-то особой серьёзностью, как будто это было главное дело дня. Кофе убежал, залил плиту. Он выругался шёпотом — чтобы я не слышала — и вытер тряпкой.
— Ничего, — сказал. — Так даже вкуснее.
Рассказывал про мать. Она живёт в деревне, держит коз. Одну зовут Ночка, потому что родилась ночью. В детстве он терпеть не мог козьего молока — до тошноты, до слёз. Прятался на сеновале, чтобы не пить. А теперь скучает. Приезжает раз в год, пьёт парное, прямо из ведра. Я слушала. Кофе отдавал горелым. Радиоприёмник всё шипел. За окном начинался дождь.
Он замолчал. Посмотрел на меня. Потом встал, открыл холодильник и достал банку сгущёнки. Поставил на стол, достал две ложки.
— Больше ничего нет, — сказал.
И мы ели сгущёнку прямо из банки, по очереди, пока не стемнело.
30.
Подруга сказала: «Он хороший, просто дай ему шанс». Я согласилась. Не потому, что поверила в его исключительную хорошесть, а потому, что устала отказывать. Отказывать — это тоже работа: нужно подбирать причины, следить за интонацией, чтобы не обидеть. Согласиться проще. Иногда пойти на свидание легче, чем сидеть дома и думать, что с тобой что-то не так.
В кафе вкусно пахло свежим кофе и чем-то ванильным. Он уже ждал за столиком у окна. Когда я подошла, он встал — резко, едва не задев локтем вазу с искусственным цветком, — отодвинул мой стул и спросил, что я буду. Всё правильно. Всё по этикету, словно он репетировал это перед зеркалом. А у меня внутри была пустота. Ровный, глухой вакуум. Как будто я смотрела скучный фильм, в котором играю главную роль, и играю плохо, но режиссёр куда-то ушел и некому крикнуть «стоп».
Он говорил про работу. Про то, как переехал из другого города, где были горы. Его голос звучал ровно и убаюкивающе. Я кивала. Улыбалась. Задавала вопросы, вставляя их в паузы. И всё это — на автомате, словно заведенная кукла. А внутри была тишина. Плотная, глухая, как вата в ушах.
Я смотрела на его лицо — обычное, приятное, с выбритым подбородком — и пыталась понять, почему я ничего не чувствую. Он же хороший. Он же старается. Он же не виноват. Он аккуратно резал свой стейк на ровные кусочки, промокал губы салфеткой и смотрел на меня с вежливым вниманием. А я сидела и думала: вот так, наверное, и выглядит одиночество вдвоём. Не когда ты один в пустой квартире. А когда ты с кем-то, но всё равно один. Когда между вами стол, чашки, салфетки — и больше ничего.
Когда принесли счёт, я расплатилась за себя. Он попытался спорить, потянулся к бумажке. Я сказала: «Не надо». Он замолчал. Мы вышли. На улице моросил мелкий, нудный дождь. Он предложил проводить, я отказалась. Он кивнул, спрятал руки в карманы. И от этого стало ещё хуже. Потому что он правда хороший. И я правда ничего не чувствую. И никто не виноват. Просто не совпало. Как два пазла из разных коробок. Вроде оба целые, ровные, без изъянов. А вместе не складываются. Хоть тресни.
31.
Она написала ему ровно в шесть утра, хотя они не были знакомы — просто переписывались неделю в приложении, и он не ждал от неё ничего, кроме вежливого «привет, как дела» раз в сутки, а тут вдруг целое сообщение, длинное, сбивчивое, без знаков препинания: «я не сплю всю ночь думала о тебе это странно потому что мы даже не виделись но мне кажется что я тебя знаю сто лет и если ты сейчас не ответишь я наверное умру».
Он прочитал это сообщение, лежа в кровати, и сначала ничего не понял, а потом почувствовал, как внутри что-то обрывается — какое-то странное узнавание, будто он ждал этих слов всю жизнь, хотя никогда не признался бы в этом даже себе, потому что он взрослый мужчина, ему тридцать два, и он давно перестал верить в такие вещи, как любовь с первого сообщения, но вот она написала, и он лежит и смотрит в потолок, и сердце колотится где-то в горле, как будто ему шестнадцать, и он снова верит, что можно просто написать человеку «я думаю о тебе» и не бояться, что тебя сочтут странным.
Он не ответил сразу, боялся сказать не то, спугнуть, сломать этот хрупкий мост, который она перекинула между ними одним сообщением, и он лежал и перечитывал её слова снова и снова, пока буквы не начали расплываться перед глазами, и вдруг поймал себя на том, что улыбается — глупо, широко, как дурак, — и понял, что всё, он пропал, ещё даже не увидев её, ещё даже не услышав голоса, просто от того, что кто-то не спал всю ночь и думал о нём, и не побоялся в этом признаться, и это было самое смелое и самое прекрасное, что с ним случалось за последние десять лет.
32.
Солнце вливалось в окно, как расплавленное золото, и ей приходилось закрывать лицо ладонью, чтобы не ослепнуть.
— Ничего не вижу, — смеялась она, откидываясь на спинку стула. — Ты как призрак, одно сплошное пятно.
Он не смеялся. Он смотрел на её пальцы, просвеченные оранжевым до прозрачности, на тонкие вены, на пылинки, которые танцевали в луче, как мошкара в последний час перед закатом. Десять лет назад такой же свет падал на деревянный стол на даче. Бабушка стелила выцветшую скатерть, ставила блюдо с пирогами, и казалось, что время остановилось. Тогда он думал, что так будет всегда. Теперь он знал, что всегда не бывает.
Она потянулась через стол к чашке с кофе. Её рука прошла сквозь луч, и на секунду он увидел, как свет ломается вокруг её запястья.
— Ты меня не слушаешь, — сказала она.
— Слушаю.
— О чём я говорила?
Он не знал. Он забыл. Всё, что было до этого момента, стало вдруг неважным. Осталось только это окно, этот свет, эта девушка, которая сейчас смотрела на него поверх чашки, и её глаза были темнее, чем обычно.
— Ты сказала, что я похож на призрак, — ответил он.
— И ты согласен?
— Иногда.
Она поставила чашку. Тонкий фарфор звякнул о блюдце, и этот звук показался ему оглушительным. Между ними было всего полметра стола, но эти полметра казались пропастью. Он чувствовал, как в груди нарастает что-то тяжёлое и горячее, чему он не знал названия.
— Нам пора, — сказала она, но не двинулась с места.
Он протянул руку и накрыл её ладонь своей. Её кожа была горячей от солнца. Она не отняла руку. Она просто смотрела на него, и в её глазах отражался этот проклятый, ослепительный закат.
— Ещё минуту, — сказал он.
И они замерли. Солнце медленно сползало за крыши, и тени на столе становились всё длиннее. Он держал её за руку, и это было единственное, что имело значение. Не планы. Не прошлое. Только это мгновение, которое сейчас закончится, чтобы никогда не повториться.
33.
В кинозале стояла абсолютная темнота, нарушаемая лишь мерцающим, почти стерильным светом экрана. В его синеватых отсветах её лицо казалось чужим, стёртым, словно на неудачном снимке. Днём её присутствие требовало немалых усилий. Она обладала редкой способностью спорить с каждым встречным, её голос заполнял любое пространство, а на любой вопрос находился готовый ответ.
Но сейчас она молчала. Просто сидела и смотрела на экран. В её молчании сквозила странная, ничем не прикрытая уязвимость. Мне стало не по себе, словно я случайно заглянул в комнату, куда вход строго воспрещён.
Я размышлял о том, что вся её дневная напористость могла оказаться лишь тяжёлым панцирем. Возможно, за этим громким голосом скрывался человек, который просто не знает, куда себя деть.
На экране сменялись кадры, музыка становилась громче, а я украдкой продолжал смотреть на неё. Меня охватил почти физический страх перед тем моментом, когда зажгут свет. Люстры вспыхнут, она зажмурится, и на её лицо вернётся привычное, чуть насмешливое выражение.
Этот хрупкий момент исчезнет. И я так и не узнаю, кем она является на самом деле. И это незнание вдруг стало для меня невыносимым.
34.
Ты спишь в кресле, напротив телевизора. Очки съехали на кончик носа, рот приоткрыт, и такой ты сейчас родной. Сгорбленный, седой, смешной даже. А я смотрю на тебя и вижу не это. Не морщины. Не седину. Я вижу того парня, к которому ехала через весь город.
Весна тогда была ранняя, но тёплая. Почки на тополях уже полопались, и воздух был липкий, сладкий, тревожный. Я стояла у окна в трамвае и видела своё отражение — молодое, румяное, взволнованное. И думала: господи, только бы он пришёл. Только бы не передумал. Только бы я не опоздала.
Ты ждал меня у кинотеатра. Пиджак с чужого плеча. Руки в карманах. Я вышла из трамвая и замерла. Ты меня ещё не видел. А я смотрела на тебя — такого серьёзного, такого взрослого, такого красивого — и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел. Не от страха. От невозможности. От того, что такой человек — и вдруг я. Мне. Ждёт.
Ты повернулся. Наши глаза встретились. И знаешь... я думала, что упаду. Ноги стали ватные, сердце бухнуло где-то в горле. А ты подошёл. Ничего не сказал. Просто взял за руку. Твои пальцы были тёплые, чуть шершавые. И весь мир — трамваи, люди, город — исчез. Остался только ты. Только я. Только это.
Пятьдесят лет прошло. Ты просыпаешься. Поднимаешь глаза. Смотришь на меня. И я снова вижу — тот взгляд. Ни капли не изменился. Как будто мне опять восемнадцать, и ты только что взял меня за руку, и всё ещё впереди. И правда — всё ещё впереди. Пока ты так смотришь.
35.
На ней было платье в горох. Я даже не знал, что такие ещё шьют. Думал, это реквизит, что-то из старых фильмов — лёгкое, с поясом, юбка колоколом. А она просто пришла. И я всё. Выключился.
Мы сели на веранде. Пахло чем-то сладким, летним, таким густым, что воздух можно было пить. Жасмин? Не знаю. Я не разбираюсь в цветах. Она поправляла лямку — та всё сползала с плеча, — и каждый раз, когда она поднимала руку, я терял нить разговора. Просто смотрел. На её ключицу. На то, как солнечный зайчик дрожит у неё на коже. На пальцы.
Она рассказывала про Анапу. Про лебедей-лодочки в парке. Что ей было уже не по возрасту, но она всё равно просила билет. Ей нравился скрип, с которым они качались на волнах. Я слушал и видел это море. Этих облезлых лебедей. Эту девочку, которая выросла, но так и не научилась вынимать из себя детство.
— Ты чего молчишь? — спросила она.
— Я не молчу. Я плыву.
Она засмеялась. Я — нет. Я на самом деле плыл. В этом платье. В этом липком летнем воздухе. В ней.
Потом мы шли по набережной. Она разулась, и я нёс её босоножки в руке. Она говорила, что асфальт тёплый, что в мае так бывает редко, что надо ловить момент. Я кивал. Я не ловил момент. Я ловил её. Её голос. Тень, которая ложилась на плиты и была раза в два длиннее меня самого.
У фонтана она встала. Повернулась. Посмотрела на меня. Вокруг орали дети, била вода, кто-то включил дурацкую музыку. А у меня внутри — вакуум. Полная, звенящая тишина.
Как будто всё, что я делал до этого — ел, спал, ходил на работу, — было просто разминкой. А вот это — начало. Первый настоящий вдох.
36.
Они сидели на лавочке у подъезда. Он курил, она просто сидела. Между ними лежала пачка сигарет, ключи от квартиры и старая зажигалка с выцветшей надписью «Сочи-78». Смеркалось. В окнах зажигался свет.
Она смотрела на его руки. На пальцы, которыми он держал сигарету. На то, как дым поднимается вверх и тает в ветвях. Она знала о нём почти ничего. Только имя. Только то, что он живёт в соседнем дворе. Только то, что он пришёл без цветов, но с этими ключами, которые положил между ними на выщербленное дерево, как будто они что-то значили. Как будто они открывали не только дверь.
Он затушил сигарету о край урны. Повернулся к ней.
— Я не умею ухаживать, — сказал он. — Не умею дарить цветы и говорить комплименты. Но я умею ждать. Долго. Терпеливо. Пока ты сама не решишь.
Она молчала. Смотрела на зажигалку. На «Сочи-78». Ей было сорок три, и она давно перестала верить в то, что кто-то умеет ждать. Все, кого она знала, хотели немедленно. Сразу в постель, сразу в отношения, сразу в будущее. А этот сидел и не торопил. От этого защипало в глазах. Она взяла его ключи. Подержала в ладони. Тёплые. Тяжёлые. Протянула обратно.
— Я не готова, — сказала она.
Он кивнул. Не обиделся. Не стал уговаривать. Просто взял ключи, убрал в карман.
— Хорошо, — сказал он. — Я подожду.
И остался сидеть. И она осталась. Вечер тянулся медленно, как патока. Тополиный пух летел в свете фонарей. Где-то далеко лаяла собака. Они сидели рядом, не касаясь друг друга, и смотрели, как в окнах напротив один за другим гаснет свет.
37.
Я надела платье, из которого давно выросла. Оно висело в шкафу с прошлого лета, когда я ещё верила, что всё образуется само собой. Тогда не образовалось. Сейчас я стояла перед зеркалом, одёргивала подол и думала, что, возможно, сегодняшний вечер что-то изменит.
У фонтана стоял мужчина с бумажной книгой. В двадцать первом веке, когда весь мир уткнулся в экраны, он держал в руках потрёпанный переплёт. Я хотела развернуться и уйти. От страха, что он окажется слишком умным, а я — слишком глупой. Или просто никакой.
Я подошла. Он поднял глаза. Улыбка была не дежурной, а какой-то ожидающей. Будто он ждал именно меня. Все мои страхи — платье, книга, глупая-не-глупая — растворились в этой улыбке. Осталась только я и этот вечер.
Мы шли по парку. Он рассказывал про старый детектив, найденный в букинистическом. Я слушала его голос и думала о том, что хочу быть книгой, о которой кто-то говорит с таким восторгом. Позже. Когда-нибудь. Может быть, с ним.
У моста мы остановились. Вода горела золотом в лучах заходящего солнца. Он повернулся ко мне.
— Я рад, что ты пришла, — сказал он.
— Я тоже, — ответила я.
38.
Март 2020-го. Мы сидели в последнем открытом баре на Патриарших. Город ещё не знал, что через несколько дней всё закроют. Он заказал просекко. Я сказала: «Какой праздник?» Он ответил: «Праздник, что мы встретились».
В воздухе уже висело что-то липкое. В новостях показывали людей в защитных костюмах, но мы всё ещё пили вино и делали вид, что все как обычно. Он рассказывал про бабушку, пережившую блокаду. Она говорила: «Самое страшное — когда не с кем разделить страх». Я слушала и чувствовала, как внутри нарастает паника. Не за себя. За него. За родителей. За всех.
Двадцать пятого марта президент объявил нерабочую неделю. Тридцатого Москва закрылась на самоизоляцию. Началось то самое «кино», в которое никто не хотел верить.
Мы не могли встретиться. Я стояла в очереди в супермаркет, намотав на лицо шарф, потому что купить маски было невозможно. Я без конца мыла руки и брызгала санитайзер. Кожа на них стала сухая и тонкая от спирта. Я боялась чихнуть даже в собственной квартире. И без конца гнала от себя мысли о том, как легко можно заразиться смертельным вирусом.
Он позвонил однажды вечером. Голос хриплый, температура подскочила до 38,5. Говорил, что чувствует себя так, будто «накрыло одеялом», и спа л по двадцать часов в сутки. Я слушала его дыхание в трубку и сходила с ума от бессилия. Я не могла приехать. Не могла даже прикоснуться. Потому что прикоснуться — значит рискнуть. Прикоснуться — значит возможно тоже заболеть.
Однажды он написал: «Когда всё это закончится, я приду к тебе. Пешком. Через весь город». Я прочитала и поняла, что это не романтический жест. Это было обещание выжить.
Ковид кончился. Не сразу. Мы встретились в том же баре. Он пришёл пешком. Через весь город. В старой джинсовке, с рюкзаком, исхудавший. Когда он вошёл, я просто шагнула к нему и уткнулась лицом в его шею. Слушала пульс и чувствовала, как отступает тот самый липкий страх, который держал меня за горло все эти месяцы. Мы стояли так посреди зала и просто дышали. Вместе. В унисон.
39.
Я не знаю, зачем я это сделал. Просто Женька сказала, что любит сирень. Мы шли мимо этого палисадника, и она обронила: «Сирень, какая красивая...» И всё. А я, как последний кретин, полез туда. Там же эта старуха с первого этажа и её пёс. Здоровенная тварь, которая лает так, что у меня до сих пор звенит в ушах.
Я выломал целую охапку. Тяжёлую, мокрую от росы. Пахло так, что кружилась голова. И тут этот кобель зашёлся лаем. Я рванул. Перемахнул через забор, оставив на гвоздях клок рубашки и кусок кожи с локтя. Бегу дворами, слышу за спиной топот и ор. Сердце в горле. В руке — сирень. Для неё.
На пустырь я приполз, задыхаясь. Рубашка в клочья, локоть в крови, в кулаке — жалкий веник. От всей охапки осталось три жалкие веточки. Женька стояла и смотрела на меня. Я на неё. И я вдруг понял, какой я дурак. Не мог купить в ларьке? Нет, нужно было через забор.
Она подошла. Забрала веник. Посмотрела на три ветки. Потом перевела взгляд на мой локоть.
— Ты в своем уме? — сказала она. — Тебя же эта псина порвать могла.
— Могла, — говорю. — Но не порвала.
— Дурак, — выдохнула она и вдруг ткнулась лбом мне в грудь. А потом подняла голову. Посмотрела на меня. И засмеялась. Я тоже засмеялся.
40.
Воздух входил в легкие с сухим, обжигающим треском. Я чувствовала, как он царапает горло, как стягивает кожу на скулах. Кончик носа онемел, превратился в чужой кусок плоти, а ресницы слиплись от инея. Дышать было больно.
— Посмотри, — сказал он.
Я подняла голову. Небо над нами разорвало в клочья. По черному бархату, раскинувшемуся над океаном, шли волны. Они перекатывались от горизонта к зениту — ядовито-зеленые, переходящие в фиолетовый, в синий, в какой-то цвет, который не имеет названия в человеческом языке. Оно пульсировало. Двигалось. Живое.
Мы стояли на краю земли. Дальше — только черная вода и льды, где бродили белые медведи, оставляя на снегу глубокие, как траншеи, следы. Рядом с ними наши человеческие следы выглядели смехотворно.
— У меня щеки сводит, — сказала я.
Голос прозвучал глухо, как будто ватой набило уши. Он не обернулся. Смотрел вверх.

