Читать книгу 189 свиданий (Юлия Царева) онлайн бесплатно на Bookz
189 свиданий
189 свиданий
Оценить:

4

Полная версия:

189 свиданий

Юлия Царева

189 свиданий

Предисловие

«Нашим миром движут те же

невидимые глазу силы, которые

заставляют биться и наши сердца».

Дэвид Митчелл, «Облачный атлас»

Представьте, что вместо книги вы держите в руках калейдоскоп. Он лёгкий, почти невесомый, и в нём перекатываются сотни маленьких стёкол. Вы поворачиваете его — и картинка меняется. Ещё одно движение — и перед вами уже другое. Нежные и тёплые сцены, от которых становится светло на душе, переходят в грустные, от которых хочется замереть и помолчать. То вам становится жарко от эмоций, которые переживают герои, то пробирает озноб, и сердце сковывает холод расставания. Вы не знаете, что увидите в следующее мгновение. И в этом — вся прелесть.

Свидания могут быть разными. Они говорят о разном, несут разное, заканчиваются по-разному. Но есть кое-что, что их все объединяет. Как сотни разных стёклышек объединяет сам калейдоскоп, так и свидания объединяет любовь. Она вспыхивает и затухает, исчезает и воскресает снова, даже если уже к другому человеку. У неё много лиц, много образов. Она может быть к партнёру, к ребёнку, к родителям, к родственникам, к друзьям, к животным, и даже к неодушевлённым предметам, и, конечно же, к себе самому. Она принимает тысячи форм, и всё же остаётся собой.

Любовь — начало всего, что нас окружает, хоть это и не всегда заметно. Она может смешиваться со страстью, с вожделением, со стремлением обладать, с ненавистью и даже со злобой, но никогда не перестаёт быть тем, чем является по своей сути. Её можно не замечать. От неё можно отмахиваться. Её можно бояться. Но она всегда рядом, как воздух, как свет, как вода. Иногда она прячется в чужих словах, в случайных прикосновениях, в молчании. Иногда — в незнакомом взгляде, который вдруг согревает сильнее, чем все слова на свете.

Умение видеть свет даже в кромешной тьме спасало меня множество раз. Я называю это «внутренний компас». Только он показывает не на север, он показывает курс на любовь. Этот компас есть у каждого из нас. Просто не все решаются по нему идти. Страх, обиды, прошлый опыт — всё это сбивает стрелку. И тогда мы блуждаем в тумане, не понимая, куда двигаться. Но стоит прислушаться к себе — и стрелка снова оживает. Она начинает дрожать, поворачиваться, искать. И находит. Всегда находит. Даже когда кажется, что уже нечего искать.

Это можно назвать алхимией сердца. Человек, который однажды смог прикоснуться к чистой любви, без примеси эгоистических чувств, — никогда не будет одинок. Даже если рядом никого. Даже если ночь длинна. Даже если весь мир отвернулся. Потому что свет внутри нельзя погасить. Он горит. И этот свет виден другим — тем, кто ищет.

И сейчас я предлагаю Вам разделить это чувство вместе со мной.

В этой книге нет глав, нет названий, нет линии сюжета. Ее можно читать, открыв на любой странице. Просто спонтанные всполохи. Просто мысли и чувства. Просто Любовь. Просто Жизнь.

1.

Он пришёл на сорок минут раньше. Осенний вечер был влажным, и фонари у метро горели мягко, бросая теплый свет под ноги. Лёша стоял у выхода, спрятав руки в карманы, и повторял про себя её имя. Лера. Лера. Лера. Оно звучало, как обещание, которое он боялся не сдержать.

Он не хотел выглядеть тем, кто приходит слишком рано. Но оставаться дома было невозможно. Внутри всё звенело от предчувствия, как трамвайный провод на ветру. Он вглядывался в каждого, кто поднимался из перехода, и сердце то подпрыгивало, то падало.

Она появилась внезапно. Сначала — жёлтый шарф, почти светящийся в сером воздухе. Потом — она сама. Увидела его, улыбнулась, и он забыл всё, что готовился сказать. Они неловко поздоровались, постояли, не зная, куда деть руки, и пошли к кинотеатру.

Фильм выбрал он — ужасы, чтобы не выглядеть слишком сентиментальным. В тёмном зале, где пахло попкорном и старым бархатом, они сидели близко, почти соприкасаясь локтями. На экране что-то кричало, но он не обращал внимания. Он слышал только её дыхание и то, как скрипнуло кресло, когда она пошевелилась.

Он так и не решился взять её за руку. Ему всё казалось, что она отодвинется, и тогда волшебство разрушится. Поэтому он просто сидел, сжав пальцы на коленях, и ждал, когда фильм закончится.

После кино они вышли на улицу. Шли к метро — близко, но не касаясь. Лёша снова спрятал руки в карманы. Ему казалось, что нужно что-то говорить, и он лихорадочно вспоминал интересные истории, шутки, интересные факты. Получалось не очень.

А потом Лера взяла его под руку. Её пальцы легли на сгиб его локтя, и он почувствовал это тепло даже через куртку. Он не сразу понял, что произошло. А когда понял — замер. Потом выдохнул и прижал её ладонь к себе. Плечи его опустились. И они пошли дальше — уже вместе.

У метро они остановились.

— Напиши, как доедешь, — сказал он.

— Напишу.

Он смотрел, как её жёлтый шарф исчезает в глубине перехода. А потом пошёл домой, ощущая, как на локте всё ещё держится её рука.

Телефон зажужжал, когда он был уже в подъезде.

«Фильм так себе, но я бы посмотрела его ещё раз. С тобой».

Он перечитал это сообщение раз двадцать. И, стоя в темноте лестничной клетки, улыбался так глупо и так счастливо, как умеют улыбаться только в восемнадцать.

2.

Меня зовут Роман. Мне сорок три. Я никогда не был женат.

Не потому, что не звали. Звали. И не раз. Но я всегда считал, что брак — это компромисс, на который идут слабые. Я не слабый. У меня своя фирма, своя квартира на Патриарших, свой график, свои правила. Женщины в этом графике присутствовали — но на моих условиях.

Два-три свидания. Иногда дольше, если женщина была особенно хороша в постели и не заводила разговор про отношения. Как только начинала — я исчезал. Просто переставал отвечать на сообщения. Это удобно. Это честно — по крайней мере, я так считал.

Марина была из той же цепочки. Я увидел её фото в приложении — ничего особенного. Не красавица в классическом смысле — нос с горбинкой, брови вразлёт, что-то такое, что обычно называют «интересная внешность». Но меня зацепил её взгляд. Она смотрела в камеру не так, как другие женщины — заискивающе или соблазнительно. Она смотрела оценивающе. Как будто это она выбирала, а не её.

Мы встретились в баре. Она опоздала на пятнадцать минут, и я уже начал раздражаться. Не люблю ждать. Вошла — высокая, в пальто, без шапки, хотя на улице минус. Волосы растрёпаны. Ни макияжа, ни каблуков. Я хотел было отпустить какую-то дежурную колкость про пунктуальность, но она опередила:

— Прости. Я зачиталась.

— Что?

— Книгу читала. Не могла оторваться. Знаешь это чувство, когда пять страниц до конца, а ты уже опаздываешь, но всё равно читаешь?

Я не знал, но кивнул. Мы сели за столик. Я заказал вино. Она сказала: «Мне чай, пожалуйста. Зеленый. Без сахара». Я удивился — обычно мои женщины пили то же, что я. Или делали вид, что им нравится. А этой было всё равно. Она не подстраивалась.

Это было новое чувство. Непривычное.

Мы разговорились. Она была архитектором. Проектировала общественные здания — библиотеки, школы, что-то ещё. Я начал говорить про свою фирму — стандартную презентацию, которую я прокатывал на всех свиданиях. Обороты. Прибыль. Перспективы.

Она слушала. Молча. Потом сказала:

— А тебе самому-то интересно?

Я сбился.

— Что?

— То, что ты рассказываешь. Цифры, обороты, перспективы. Тебе это правда интересно? Или ты думаешь, что это интересно мне?

Я открыл рот. Закрыл. Ни одна женщина не задавала мне такого вопроса. Ни одна. Я вдруг почувствовал, как краснею. Я, взрослый мужик, который провёл сотни переговоров, покраснел, как мальчишка.

— Не знаю, — сказал я. — Привычка.

— Понятно, — сказала она. И улыбнулась. Сочувственно. Как будто поняла обо мне что-то важное.

Дальше вечер пошёл не по плану. Я забыл про свой сценарий. Мы говорили о книгах — вернее, она говорила, а я слушал. Она рассказывала про роман, который её перевернул. Про то, как архитектура и литература связаны — «здания — это застывшие истории», сказала она, и это звучало не как банальность, а как что-то, что она действительно чувствовала. Я смотрел на её руки. Она размахивала ими, когда говорила, — некрасиво, резко, сбивчиво. И вдруг я поймал себя на мысли, что мне нравится. Мне нравится, как она говорит. Как она думает. Как она не старается быть удобной.

В какой-то момент она замолчала и посмотрела на часы.

— Мне пора.

Я почувствовал укол. Острый. Неожиданный. Она просто собралась и ушла.

— Я напишу, — сказал я.

— Не надо, — сказала она. — Ты не умеешь писать. Ты умеешь только звонить по делу. Я вижу таких, как ты, за километр. Не обижайся.

Я остался сидеть с её недопитым чаем и чувством, что меня только что разобрали на детали и сложили обратно. Криво. С зазорами. И эти зазоры почему-то болели.

Я думал о ней всю ночь. О том, как она двигала руками. О том, как она задала мне этот вопрос: «А тебе самому-то интересно?» О том, что она поняла про меня то, чего я сам не понимал сорок три года. Что я живу на автопилоте. Что мои правила, мой график, мои женщины — это всё ширма. А за ширмой ничего нет.

Я не знаю, что такое любовь. Но я знаю, что впервые за долгое время я хочу увидеть человека не для того, чтобы уложить его в постель. А чтобы он посмотрел на меня ещё раз. Вот так — оценивающе. И, может быть, если повезёт, улыбнулся.

Я всё-таки написал: «Ты была права. Мне самому не интересно».

Она ответила через час: «Ты хотя бы начал это замечать. Это хороший знак».

3.

Мы договорились на семь. Я пришла в семь. Его не было. Первые десять минут я сидела за столиком и перебирала в голове причины, почему сижу сейчас одна. Оправдывала его. Пробки. Метро. Телефон сел. Господи, какая же я жалкая. На двадцатой минуте я заказала воду. Просто чтобы занять руки. На тридцатой — заказала себе ужин. Одной. И вот тут меня выключило. Не обида. Обида — это для тех, кому не всё равно. Внутри стало пусто. Как в черепе мертвеца. Облегчение. Чистое, химическое облегчение. Не пришёл. Слава богу. Не надо стараться. Не надо быть «интересной». Не надо смеяться над его тупыми шутками про работу.

Я сидела и ковыряла вилкой пасту. Ко мне подсел парень. — Скучаешь? — спросил он. Обычно я не очень приветлива с незнакомцами. Но сейчас мне было плевать. Я была пустая. Идеальный сосуд. — Меня кинули, — сказала я. — Прямо сейчас. Он не пришёл. — Дебил, — сказал парень. — Пошли отсюда.

Мы ушли. Он рассказывал про коллекцию пробок. Про работу аниматором. Про то, что умеет готовить только яичницу. Я смеялась. Злость ушла.

В десять я поехала домой. Он не спросил мой телефон. Просто сказал: «Тот парень — идиот». Я поцеловала его. Прямо в губы. В благодарность. За то, что он не врал.

Тот, кто не пришёл, написал на следующий день: «Прости, я забыл, замотался». Я прочитала сообщение. И не ответила.

4.

Жара стояла адская. Тридцать градусов, хотя май только начался. Мы лежали в шезлонгах на городском пляже. Песок, галдёж, пахнет шашлыком и кремом от загара.

Она повернула ко мне голову.

— Я не умею плавать. Только по-собачьи.

— Хочешь, научу?

— Не хочу. Я боюсь воды. Вернее, глубины. Мне кажется, там внизу что-то есть.

— Там рыбы, — сказал я. — Водоросли. Велосипедная шина, наверное. И еще много всего, что бросают туда люди.

— Ты не понимаешь. Я не боюсь рыб. Я боюсь… Не знаю... Бесконечности.

Я смотрел на неё. На капли пота над верхней губой. На то, как она прикусила губу. Она правда боялась. Я взял её за руку. Она сжала пальцы.

— Пойдём, — сказал я. — По колено. Дальше не пойдём.

Она согласилась. Мы зашли. Вода была тёплая, как ванна, которая долго стояла. Она смотрела вниз, на песок, уходящий из-под ног.

— Тут мелко, — сказала она. — Тут не страшно.

— Тут не страшно.

Мы постояли. Я сделал шаг назад. Вода дошла мне до пояса.

— Ты чего? — спросила она.

— Ничего. Иди сюда.

— Я не могу.

— Можешь. Просто иди.

Она сделала шаг. Потом ещё один. Вода поднялась до бёдер.

— Всё, — сказала она. — Дальше не пойду.

— Хорошо. Стой там.

Я отошёл ещё на пару метров. Вода была мне по грудь.

— Ты что делаешь? — голос у неё стал выше.

— Ничего. Просто попробуй до меня дойти. Тут везде мелко. Я проверял.

Она посмотрела вниз. Потом на меня. Потом снова вниз.

— Если я утону, — сказала она, — я тебя прокляну.

— Договорились.

Она сделала шаг. Вода дошла до пояса. Потом ещё один. Она шла медленно, вытянув руки, как будто ощупывала воздух. Я стоял и ждал.

— Тут глубоко, — сказала она.

— Тут мне по грудь. Тебе - чуть выше.

— Всё равно.

Она сделала ещё шаг. Потом ещё. И вдруг её лицо изменилось. Она посмотрела вниз, потом на меня.

— Я стою, — сказала она. — Я реально стою.

— Я же говорил.

Она засмеялась. Нервно, с выдохом. Потом сделала ещё шаг и оказалась рядом. Вода была ей по плечи. Она держалась за мою руку и тяжело дышала.

— Всё, — сказала она. — Я сделала. Я молодец. Пошли обратно.

— Подожди.

Я отпустил её руку. Отплыл на пару метров. Она запаниковала.

— Ты куда?

— Никуда. Просто плыви ко мне. Тут неглубоко. Ты можешь встать в любой момент.

— Я не умею.

— Как собака умеешь.

Она посмотрела на меня с ненавистью. Потом поплыла. Неуклюже, громко, поднимая тучи брызг. Проплыла метр. Встала. Отдышалась.

— Получилось, — сказала она.

— Получилось.

Она поплыла снова. Ещё метр. Потом ещё. Я отступал, и она плыла за мной. Потом я схватил её за руку и дёрнул к себе. Она заорала. Я засмеялся. Она засмеялась тоже.

И вдруг мы начали дурачиться. Я брызгал в неё водой. Она брызгала в ответ. Она пыталась меня утопить, я уворачивался. Она хохотала так, что на нас оборачивались с берега.

Потом она остановилась. Посмотрела вокруг. Мы были на глубине, где ей было по шею. Она стояла на цыпочках и держалась за мои плечи.

— Мы на глубине, — сказала она.

— Ага.

Она посмотрела на меня. У неё были мокрые волосы, прилипшие к лицу, и глаза, как у человека, который только что понял что-то важное.

— Вот видишь, — сказал я.

— Заткнись.

Она поцеловала меня. Прямо там, в воде, на глубине, стоя на цыпочках и держась за мои плечи.

5.

Он написал: «Встретимся у фонтана. Я буду в дурацкой шляпе». Я ответила: «Зачем в дурацкой?» Он: «Чтобы ты меня узнала. И чтобы сразу было понятно — я не отношусь к себе серьёзно».

Я пришла. Фонтан. Люди. Голуби. И правда — стоит человек в дурацкой шляпе. Соломенной. С лентой. Как будто сбежал с курорта 1920-х годов. Я подошла. Сказала: «Шляпа и правда дурацкая». Он сказал: «Спасибо. Я старался».

Мы пошли пить лимонад. Он рассказывал, что работает в банке, но тайно пишет сказки. Что у него кот по имени Морковь. Что он не любит сыр, но стесняется в этом признаться, потому что это непатриотично. Я слушала и думала: он сумасшедший. Но сумасшедший — в хорошем смысле. В том, в котором нормальные люди скучны, а такие — нет.

Вечером он проводил меня до метро. Снял шляпу. Сказал: «Если захочешь ещё лимонада — я здесь. В этой же шляпе. В любой день». Я сказала: «Может, без шляпы?» Он сказал: «Без шляпы нельзя. Это мой опознавательный знак».

Я уехала. Я сидела и улыбалась. Не знаю, позвоню ли я ему. Но этот лимонад, эта шляпа, этот кот Морковь — они останутся со мной надолго.

6.

Она была из Питера. Он — из Москвы. Они списались в комментариях под постом про архитектуру. Спор о конструктивизме перетёк в личку. Личка — в голосовые сообщения, которые они оставляли друг другу по ночам. Через месяц он сказал: «Я куплю билет. На "Сапсан". На утро субботы».

Она приехала на вокзал за полчаса до прибытия «Сапсана». Купила бумажный стаканчик с кофе, который обжигал пальцы. Села на холодный пластиковый стул в зале ожидания. Она ждала его и думала, что всё это — какая-то ошибка в матрице. Вдруг он не приедет? Вдруг она покажется ему не такой? А вдруг всё это — просто сбой в коде, и сейчас система перезагрузится?

Поезд прибыл с опозданием на две минуты. Толпа вынесла его на перрон. Он оказался ниже, чем она представляла по фотографиям. И старше. И в руке у него был не букет, а старый брезентовый рюкзак с выцветшим патчем «Байкал-2015». Она подошла. Сказала: «Привет». Он посмотрел на неё и сказал: «Ты выше, чем на фото». Она ответила: «А ты ниже». Они замолчали. Секунду. Две. А потом он улыбнулся, и эта улыбка сломала лёд. Она засмеялась в ответ. И в этот момент воздух между ними перестал быть стеклянным.

Два дня они гуляли по Питеру. Он фотографировал каждый мост, каждую арку, каждую лужу в асфальте. Она читала ему стихи Блока на набережной, перекрикивая шум ветра. Вечером второго дня они сидели на гранитном парапете, свесив ноги. Он сказал: «Я не хочу уезжать». Она сказала: «Я не хочу, чтобы ты уезжал». Но он уехал. Потому что в Москве была работа, которая платит за аренду. Потому что жизнь — это всегда компромисс.

Через месяц он написал: «Я тут подумал. А что, если насовсем?» Она ответила: «Насовсем — это очень долго. У меня тут кредит и фикус». Он написал: «Насовсем — это просто смена локации в базе данных».

Он снял комнату на Петроградке. Они начали ходить по тем же мостам, но теперь между ними не было расстояния. Они спорили о том, какой сорт кофе лучше, и это были лучшие споры в её жизни. Они молчали, сидя на кухне, и это молчание не было пустым. Оно было густым, как хороший джаз.

7.

Ты не поверишь, где мы встретились. В морге.

Ладно, теперь веришь. Я работаю в ритуальной службе. Привожу тела. Она патологоанатом. В тот первый раз она вышла в коридор в халате, маске и с планшетом, похожая на человека, который слишком долго смотрит на вещи, о которых остальные предпочитают не думать.

— Оформляйте, — сказала она. — И не курите в тамбуре, в секционный тянет.

— Я не курю.

— Тогда проходите.

Я проходил. Потом ещё раз. Потом ещё. Мы виделись почти каждую неделю. Я привозил «клиентов» — так мы их называли. Она оформляла. Мы говорили о жизни. О смерти. О том, что люди боятся моргов зря. Здесь тихо. Никто не орёт. Не требует. Не врёт.

Через три месяца я пригласил её в кафе. Она сказала:

— Только не в суши. Я после работы не могу есть рис. Ассоциации.

Мы пошли в бургерную. Ели бургеры и смеялись. У неё на подбородке была крошка. Я смотрел на неё — живую, тёплую — и думал: «Господи, какая же ты красивая. И как странно мы встретились».

Она сказала:

— Я знаю, что люди думают про мою работу. Что я циничная. Что привыкла к смерти. Я не привыкла. Я просто понимаю: если есть смерть, значит, есть и жизнь. И её надо жить. Сейчас.

Я взял её за руку.

— Согласен.

Мы встречаемся полгода. Иногда я всё ещё привожу «клиентов». Она всё ещё выходит в коридор с планшетом. Но теперь, когда никто не видит, она целует меня в щёку.

8.

— У вас красивые руки.

Она даже не обернулась. Смотрела на экран терминала, который глючил и не принимал карту. Красивые руки. На заправке. В десять вечера. После десятичасового рабочего дня. Ну конечно.

— Спасибо, — сказала она сухо. Не глядя на него. Села в машину. Уехала.

А потом, уже дома, стоя под душем, вдруг посмотрела на свои руки. Длинные пальцы. Сбитые костяшки — с шести лет за роялем. Мама говорила: «У тебя руки пианистки, береги их». Она берегла. И когда кто-то замечал — пусть даже незнакомец на заправке, — внутри всё равно что-то теплело. Глупо. Но теплело.

Через неделю она снова заехала на ту же заправку. Он стоял с канистрой. Увидел её. Замахал рукой.

— Я не маньяк! Просто живу рядом!

Она засмеялась. Он тоже. И смех у него был такой — открытый... Она вдруг подумала: когда она в последний раз смеялась вот так? Тем более с абсолютно незнакомым человеком.

Он пригласил её на кофе. Кофе оказался растворимым. Стаканчики — пластиковыми. Столик — лавочкой у бензоколонки. Мимо шли фуры. Он говорил о своей работе, она о своей. Оба после развода. Оба не верили в слова.

И вдруг она поймала себя на том, что ей хорошо. Просто — хорошо. Как будто она сняла туфли после долгого дня. Как будто можно не держать спину. Не быть пианисткой. Не быть разведённой. Просто быть.

9.

Я не любила походы, и, вероятно, не полюблю их никогда, но в тот раз согласилась, потому что он был красив той особенной красотой, которая не столько радует глаз, сколько лишает воли, и ради которой, как мне тогда казалось, можно вытерпеть и комаров, и сырость, и его гитару, звучавшую в лесу с той навязчивой фальшью, какая бывает у людей, уверенных, что они играют хорошо. Весь день я терпела — не столько комаров, сколько себя в этой роли, потому что городской человек, привыкший к душу и кофе, в лесу чувствует себя не на отдыхе, а в ссылке, и я злилась на себя за эту слабость и за то, что не умею отказывать красивым мужчинам. А вечером он сказал: «Пойдём, покажу», — и мы отошли от костра, где ещё кто-то пел и смеялся, и я шла за ним, не зная зачем, и, вероятно, именно это состояние и было самым честным, что я чувствовала за весь день.

Луна висела над соснами — огромная, почти неприличная в своей близости, и он спросил: «Ради этого стоило?» — а я ответила: «Стоило», и это была ложь, потому что стоило не ради луны, не ради леса, не ради этого неба, а ради того, как он смотрел на меня в тот момент, и от этого взгляда вдруг стало неважно, что комары, что палатка, что отсутствие душа, — важно было только то, что он смотрит, и я чувствую себя значимой, как будто ради этого взгляда и стоило тащиться в лес, и в этом чувстве было что-то постыдное, потому что я знала, что не должна зависеть от чужого взгляда, но ничего не могла с собой поделать.

Ночью стало холодно, и мы лежали рядом в разных спальниках, и я слышала его дыхание, и он вдруг сказал в темноту — не мне, а куда-то в пространство между нами: «Я в детстве боялся темноты. До ужаса. До крика. Когда свет гаснет, я перестаю чувствовать границы. Где заканчиваюсь я и начинается всё остальное. Как будто я растворяюсь. Исчезаю. И это страшнее всего. Не тьма снаружи. А пустота внутри». Я слушала, и его слова падали в меня, как камни в воду, и я не знала, что сказать, потому что все слова казались слишком маленькими для того, что он только что произнёс, и тогда я просто взяла его за руку — протянула свою через разделявшее нас пространство и нащупала его пальцы. Он сжал их сильно, до боли, и я вдруг поняла, что вот так он чувствует границы, через меня, через мою руку, что я — его контур, его форма, его доказательство, что он есть, и эта мысль была настолько простой и настолько огромной, что я не спала почти до утра.

Утром всё кончилось. Мы расстались через месяц — просто не совпали. Но когда я не могу уснуть и чувствую, что растворяюсь в темноте, я вспоминаю его пальцы — сжатые, отчаянные, держащиеся за меня, как за последнюю опору, — и возвращаюсь в тело, в границы, в себя.

10.

Он написал: «Ты не против, если я буду с собакой?» Я ответила, что не против, и это было правдой, насколько правдой может быть ответ на вопрос, заданный в переписке. Но когда я пришла в парк и увидела эту собаку — крупного лабрадора с добродушной мордой и хвостом, работавшим как метроном, — я испугалась. Не собаки, разумеется. Собаки были ни при чём. Я испугалась того, что она означала. Собака — это ответственность. Это «я взрослый человек, который заботится о живом существе». Это «я не боюсь привязанностей». И на секунду мне стало душно, как будто он пришёл не с лабрадором, а с обручальным кольцом на поводке.

bannerbanner