
Полная версия:
189 свиданий
Пёс подбежал ко мне первым. Обнюхал мои туфли с видом эксперта, лизнул руку и уселся рядом, словно мы были знакомы лет десять. Я стояла и не знала, куда девать ладони. Он смотрел на меня и ждал. Не пёс — хозяин. Ждал, когда я перестану бояться.
— Она добрая, — сказал он. — И я тоже.
И тут до меня дошло. Он боится так же, как я. Просто его страх спрятан за собакой. Он привёл её не для того, чтобы впечатлить. А для того, чтобы было за кого держаться.
Я наклонилась и погладила пса. Мокрый нос, тёплые уши. И пока я гладила, страх уходил. Не мой — его. Я видела, как он выдыхает. Как плечи опускаются.
Мы гуляли час. Говорили о корме, о прививках, о том, что лабрадоры едят всё подряд, включая, по всей видимости, хозяйские перчатки. Под этими словами было другое. Мы оба знали. Мы оба проверяли друг друга. И собака стала мостом между нами — весьма основательным, надо заметить, мостом, по которому можно было ходить в обе стороны.
Вечером он написал: «Спасибо. Ты ей понравилась».
Я ответила: «Я знаю. Ты мне тоже».
11.
Гитара была чужая. Он это знал, и она это знала. Наклейка «Спартак» на боку, струны ржавые, гриф потёртый. Она спросила:
— Ты играешь?
— Нет, — сказал он. — Но я попробую.
Он сел на подоконник. Она — на стул. Комната маленькая, метр между ними, может, меньше.
Пальцы дрожали. Он ударил по струнам. Первый аккорд — мимо. Второй — мимо. Третий — почти. Он не останавливался, не извинялся, не смеялся. Шёл вперёд.
Он допел. Тихо, хрипло, мимо нот. Последний звук умер. Стало тихо. За стеной тикали часы.
Он поднял глаза. В них был вопрос, который он не стал произносить.
Она взяла его руку — ту, что держала аккорд, — и прижала к щеке. Они сидели так минуту, может, две.
12.
Свидание было ужасным. Он говорил о машинах, о деньгах, о бывшей, которая его не оценила. Я смотрела в тарелку и думала: зачем я здесь. Ответ я знала: потому что подруга сказала «сходи, он нормальный», потому что я не умею говорить «нет», потому что боюсь остаться одна.
И вот я сижу, слушаю про карбюратор, и чувствую, как внутри копится пустота. Ещё немного — и я исчезну. Стану прозрачной. Он даже не заметит.
А потом я поймала себя на том, что не слушаю. Совсем. Я смотрю в тарелку, но на самом деле меня здесь нет. Я репетирую. Я придумываю, что скажу, когда он сделает паузу. Подбираю историю — про работу, про подругу, про то, как вчера не могла уснуть. Что-то остроумное. Что-то, что заставит его подумать: вот интересная женщина.
Я не слушала его. Я ждала своей очереди. И от этой мысли мне стало так стыдно, что я чуть не встала и не ушла.
Я подняла глаза. Он все еще говорил про этот злополучный карбюратор. У него было усталое лицо. Как у человека, который тоже где-то репетирует и тоже боится, что его не заметят.
— Ты счастлив? — спросила я.
Он замолчал на полуслове. Посмотрел на меня. Долго.
— Что?
— Ты счастлив? — повторила я. — Ты столько рассказываешь про машины. А про себя — ничего.
Он молчал. Я видела, как он думает. Как он впервые за вечер смотрит не сквозь меня, а на меня.
— Нет, — сказал он наконец. — Не счастлив.
И тогда он рассказал про жену, которая ушла три года назад. Про то, как до сих пор не может спать в их спальне и спит на диване. Про то, как покупает машины, чтобы было что чинить. Про то, что дома его никто не ждёт, и он придумывает, что сказать, когда придёт, чтобы не так было тихо.
Я слушала внимательно. И это было странное чувство — просто слушать, не ожидая своей очереди.
А потом он спросил:
— А ты? Ты счастлива?
И я сказала правду. Тоже впервые за вечер. Может, впервые за год.
Мы просидели до закрытия. Говорили о разном. О том, что болит. И когда я вышла на улицу, было холодно, и я дрожала. Но это было другое.
Он написал через час: «Спасибо. Я давно ни с кем так не разговаривал».
Я ответила: «Я тоже».
13.
Мы встретились в библиотеке, в зале, и она сказала, что хочет проверить мой интеллект. Я принял это за шутку, но она уже шла между стеллажами, и каблуки её сапожек стучали по паркету с той отчётливостью, которая бывает только в пустых помещениях. Она достала с полки книгу — Кант, «Критика чистого разума», — и протянула мне.
— Прочитай первый абзац. Если поймёшь — будем встречаться.
Я открыл. Буквы расплывались, как мошки в янтаре. Я прочитал первую фразу, потом вторую, потом третью, и ничего не осталось в голове, кроме смутного ощущения, что меня обманули. Я закрыл книгу.
— Ничего не понял.
Она улыбнулась. И в этой улыбке было столько тёплого, что я почувствовал, как моя собственная неловкость растворяется, как сахар в горячей воде. Она сказала, что тоже ничего не поняла. Что проверяла, смогу ли я признаться. Я смог.
Мы вышли на улицу, и снег падал крупными хлопьями, медленно, как в замедленной съёмке. Она подставила ладонь, поймала снежинку, и та мгновенно превратилась в каплю. Она засмеялась — коротко, горлом. Я взял её за руку. Пальцы у неё были холодные, и я подумал, что их нужно согреть. Мы пошли через сквер, и я чувствовал, как снег ложится мне на ресницы, на воротник, на тыльную сторону ладони, которой я держал её руку. Внутри было тихо. Так тихо, как бывает только в детстве, когда ты сидишь под одеялом и слушаешь, как в соседней комнате родители говорят о чём-то важном, но ты не разбираешь слов.
14.
Она плакала. Беззвучно, одними слезами, и не вытирала их — то ли не замечала, то ли нарочно давала им течь. Он увидел, полез в карман и протянул платок.
— У меня свой.
— Пусть будет запасной.
Она взяла. И пока брала, успела разглядеть: платок был выглажен в ровный квадрат, с острыми, как у конверта, углами. Кто-то его гладил. Кто-то складывал. Не в спешке, не как попало, а с той обстоятельностью, с какой человек вообще-то готовит вещи только для себя одного.
Она развернула его. Мягкий, застиранный, в мелкую клетку. Пахло от него не кондиционером, а утюгом и чем-то домашним, вроде сушёной мяты. И в этом запахе, в этих острых углах, в самой этой привычке — гладить платки и носить их в кармане на случай чужой беды, — было больше утешения, чем во всех словах, какие ей довелось услышать за год.
Она подняла глаза. Он не смотрел на неё с сочувствием, не отводил взгляда и не топтался в неловкости. Просто стоял рядом, руки в карманах, и ждал, пока она выплачется. И она вдруг почувствовала то, чего давно не чувствовала: что плакать при ком-то — можно. Что этот кто-то не испугается, не убежит и не скажет глупости. Просто достанет платок. И будет стоять.
15.
Они сидели в кафе, когда она вдруг замолчала на полуслове и уставилась в окно.
— Ты чего?
— Там голубь. Смотрит на меня.
Он обернулся. Голубь сидел на подоконнике и действительно смотрел. Обычный. Серый. С красными лапками. Он перевёл взгляд на неё — она сидела, подавшись вперёд, с таким лицом, будто этот голубь был самым важным событием дня. И он вдруг понял: в этом вся она. Она замечает голубей. Она радуется им. Она не стесняется сказать об этом вслух.
Они вышли из кафе. Голубь улетел. Она помахала ему вслед.
— Знаешь, — сказала она, — я в детстве верила, что голуби приносят письма. Не знаю, от кого. Просто письма. И каждый раз, когда видела голубя, думала: а вдруг это мне?
— И что, принесли?
— Нет. Но я до сих пор проверяю.
Он остановился. Посмотрел на неё. Она стояла посреди улицы, задрав голову к небу, и высматривала голубей. И в этот момент он понял, что хочет быть тем письмом. Тем, которое она ждала в детстве. Тем, которое придёт наконец и скажет: ты не зря верила. Ты не зря ждала. Я здесь.
16.
Шторм пришёл ночью, без предупреждения. Днём ещё было солнце, тёплый песок и вода, в которой ноги утопали, как в парном молоке. А к вечеру небо налилось чернотой, и море стало глухим, тяжёлым, чужим.
Ветер ударил так, что лопнула растяжка, и палатка просела набок. Он выскочил наружу, крикнув ей остаться. Она слышала, как он возится с колышками, как ругается сквозь ветер, как дождь хлещет по брезенту. И вдруг поймала себя на мысли, от которой стало не по себе: она думала не о палатке. И не о вещах, которые намокнут. Она думала о нём. О том, что он там, снаружи, один, под этим ветром. Что его может ударить веткой. Что он промокнет до нитки и простудится. Что с ним что-то случится, а она сидит здесь, в тепле, и ничего не делает.
Он вернулся мокрый насквозь, дрожащий, с волосами, облепившими лоб. Она стянула с себя свитер и накинула ему на плечи. Он попробовал возразить, но она мотнула головой и обняла его. Просто обняла. Прижалась всем телом, чтобы отдать своё тепло — единственное, что у неё было.
Они просидели так до утра. Ветер выл, дождь не стихал, море билось о берег где-то совсем рядом, глухо и страшно. А внутри палатки было тихо. Потому что они держались друг за друга.
17.
Я пришёл первым. Сел у окна. Заказал чай. На столе стояла гвоздика в вазе — одна, забытая, как перчатка в чужом кармане. Я смотрел на неё дольше, чем следовало. Потом одёрнул себя. Такие мысли до добра не доводят.
Она опоздала на восемнадцать минут. Я считал. Всегда считаю. Это спасает от мыслей о том, что человек не придёт. Восемнадцать минут — не много, если разобраться. Но у окна, с видом на дверь, они тянутся, как резина.
Она вошла. Я забыл про минуты, потому что она улыбалась. Не мне — ещё не видела. Двери улыбалась, официанту, миру. И я подумал: вот такая она должна быть всегда. Потому что выбрала так, а не потому что жизнь лёгкая.
Она села, извинилась. Я сказал: «Ничего». И это «ничего» стало правдой. Потому что она пришла. Сидит напротив. Пальцы перебирают край салфетки — и в этом движении больше смысла, чем в моих восемнадцати минутах.
Мы пили чай. Она рассказывала про офис, про начальника, который был законченным идиотом. Рассказывала так, что я смеялся. Скуку она умела превращать в анекдот. И я подумал: вот, наверное, и вся любовь. Сидеть в кафе, слушать про офис и смеяться.
Потом мы пошли. Она взяла меня под руку. Пальцы легли на локоть, как будто ходили так всю жизнь. Я чувствовал тепло через рукав и думал: запомни. Вечер. Чай. Салфетку. Руку на локте. Потому что это — оно.
18.
Она сказала: давай встретимся в тире. Я удивился — тир, на первом свидании, — но поехал, потому что показалось важным сделать так, как она хочет.
Она взяла пистолет уверенно, как берут ложку. Я стоял рядом и чувствовал себя лишним. Она заметила — по тому, как я держал руки, по тому, как смотрел, — и протянула мне пистолет.
— Держи. Я научу.
Я взял. Холодный. Тяжёлый. Она встала сзади и положила свои ладони поверх моих. И вдруг всё исчезло — тир, люди, звуки выстрелов. Остались только её пальцы. Тёплые. Спокойные. Они направляли мои руки, и я чувствовал каждое прикосновение.
Я выстрелил. Мимо. Она засмеялась.
— Ничего. Первый раз всегда мимо. Давай ещё.
И мы стреляли ещё. И ещё. И с каждым выстрелом я чувствовал, как внутри что-то отпускает, как будто я всю жизнь целился — в людей, в отношения, в себя — и всё время промахивался. А сейчас, под её руками, впервые попал.
19.
— Вы пахнете дождём, — сказал он.
Я обернулась. Он стоял в дверях книжной лавки, и на губах у него была та самая улыбка, которую я терпеть не могу и которой всё равно верю: улыбка человека, который только что нашёл вас в толпе и уже считает вас своей находкой. Я не знала его. Но он говорил так, будто мы знакомы целую вечность, — а в наше время вечности случаются реже, чем хорошие книги.
— Я просто не взяла зонт, — ответила я, хотя это было не объяснение, а защита.
— Нет, — возразил он. — Дождь — это не то, что на вас. Это то, что внутри вас. Мокрая листва. И немного дыма. Как будто вы сидели у костра и слушали чужую исповедь.
Я не нашлась что сказать. Обычно мне говорили о глазах, о платье, о духах — словом, о том, что можно купить или унаследовать. Он говорил о погоде, которая была у меня внутри. И это было куда интимнее, чем любой комплимент.
Мы разговорились. Он искал Ахматову, а нашёл только кулинарную книгу. Я сказала, что это символично: поэзия всегда ускользает, а рецепты остаются. Он засмеялся — негромко, одобрительно, как смеются над хорошей шуткой, которую не выносят на публику.
Потом он замолчал. Посмотрел на меня — не на лицо, а куда-то глубже, туда, где у людей часто бывает пусто.
— Я хочу ещё раз, — сказал он. — Понюхать. Это странно, да?
— Это честно, — ответила я. — А честность всегда странна.
Он наклонился к моему плечу. Закрыл глаза. Вдохнул. И в этот миг я почувствовала себя не женщиной, не собеседницей, не даже музой — а редкостным изданием, которое искали годами и наконец нашли на дальней полке. Он открыл глаза и улыбнулся:
— Вот. Теперь я вас запомнил.
Мы расстались через час. Но свитер я до сих пор не стираю. Не из сентиментальности — из уважения к искусству. Ведь некоторые мгновения становятся шедеврами только потому, что их вовремя не тронули.
20.
Он был хирургом, она — его пациенткой. Ничего романтичного: банальный аппендицит. Он вырезал его ювелирно, шрам остался крошечный, почти незаметный. Через месяц она пришла на осмотр. Он спросил, как самочувствие. Она сказала:
— Хорошо. Только шрам немного тянет, когда я смеюсь.
— Значит, надо меньше смеяться.
— Нет. Значит, надо чаще.
И в этот момент что-то произошло. Странное ощущение, что этот разговор уже был. Где-то. Когда-то. Может, в прошлой жизни. Может, во сне. Он смотрел на неё и чувствовал, что она не просто пациентка. Что она говорит с ним не как с врачом. А как с человеком. И он отвечает — тоже как человек. Не по протоколу.
Она стала приходить каждую неделю. То на осмотр. То просто так — с пирогом для всего отделения. Медсёстры шептались. Он отмахивался. Но когда она не пришла однажды, он поймал себя на том, что считает дни. И испугался того, что она может не прийти больше.
Она пришла. С тем же пирогом. С той же улыбкой. Он встретил её в коридоре и сказал:
— Я скучал.
— Я знаю. Пирог с вишней, твой любимый.
И он понял: она знает о нём всё. Как он молчит. Как хмурится. Как поправляет очки. Она читала его, как книгу.
21.
Мы встретились в аэропорту. Её рейс задержали. Мой тоже. Мы сидели в очереди к стойке информации и молчали. Потом она сказала:
— Кофе?
— Чай.
Мы оказались в буфете. Пластиковые стулья, бумажные стаканчики, объявления о посадке. Она грызла сушку. Я смотрел на табло.
— Откуда и куда? — спросил я.
— В Новосибирск. К маме. А вы?
— В Красноярск. По работе.
Можно было замолчать. Разойтись. Но что-то не давало. Не флирт. Не одиночество. А то, как я помешивал чай — медленно, без нужды. И то, как она крошила сушку, хотя не ела. Мы не знали, зачем продолжаем сидеть. Но продолжали.
Она рассказала про маму. Та болеет. Летит впервые за два года. Страшно — не из-за мамы, а из-за того, что сама стала чужой в родном городе. Я слушал. Не перебивал. Потом сказал:
— Я тоже не был дома три года. Боюсь, что меня там забыли.
Она посмотрела на меня. Усталый. Седой. С тяжёлыми руками. И почувствовала: вот оно. Совпадение. Два человека, которые летят в разные стороны, но сейчас — здесь. В этом буфете. В этой паузе между рейсами. Нам не нужно друг другу нравиться. Не нужно обмениваться телефонами. Можно просто быть. Настоящими. Без последствий.
Объявили её посадку. Она встала. Я встал. Протянул руку.
— Удачи. И маме вашей — здоровья.
— Спасибо. И вам. Там. Дома.
Она ушла. Я остался стоять. И вдруг понял, что забыл спросить имя. Не спросил телефон. Не узнал ничего.
22.
Ей было шестнадцать. Ему — семнадцать. Они учились в одной школе, но познакомились только весной, когда их классы объединили для подготовки к выпускному. Она сидела в третьем ряду, он — в пятом. Она оборачивалась, чтобы передать листок с вопросами. Он брал листок и задерживал её взгляд. На секунду. На две. На три.
Она не помнила, когда именно всё началось. Может, в тот день, когда он подошёл после уроков и спросил, не хочет ли она помочь с декорациями. Может, когда они вместе несли рулон ватмана, и их пальцы соприкоснулись. Может, когда он сказал: «У тебя краска на носу», — и она смеялась, а он не смеялся, просто смотрел. И в этом взгляде было что-то, от чего у неё перехватывало дыхание. Не страх. Не смущение. А предчувствие. Как будто она стояла на пороге чего-то огромного и ещё не знала, хватит ли сил шагнуть.
Они начали гулять после школы. Он провожал её до дома. Она жила на другом конце города, но он говорил: «Мне всё равно по пути». Это была неправда. Она знала. И от этого было тепло.
Они ходили в парк. Кормили уток. Утки были жирные и наглые, одна утащила у неё из рук целый кусок булки. Она ахнула. Он засмеялся. И вдруг она поняла, что готова слушать этот смех вечно. Не потому что он был красивым. А потому что он был его. Настоящим. Не наигранным.
Однажды, когда они сидели на лавочке и смотрели на пруд, он вдруг замолчал. Она обернулась. Он смотрел на неё. Долго. Серьёзно.
— Что? — спросила она.
— Ничего. Просто... ты красивая.
Она хотела отшутиться. Сказать что-то про уток, про краску на носу, про что угодно. Но слова застряли. Потому что он сказал это не для галочки. Не чтобы подкатить. А просто. Как констатируют факт. Как будто он только что это понял и не мог не сказать.
И она заплакала. Не от счастья. Не от горя. А от того, что в этот момент всё совпало. Весна. Закат. Утки. Его голос. И она сама — та, кого назвали красивой. Не мама. Не подружка. Он. И это было первое «красивая» в её жизни, в которое она поверила.
Они не целовались в тот вечер. Он просто взял её за руку. И они сидели так, пока не стемнело. Где-то в кустах шуршали утки. Где-то далеко лаяла собака. А здесь, на лавочке, происходило то, что не описать словами. То, что бывает только раз. И то не у всех.
23.
В зоопарк они отправились в воскресенье, когда нормальные люди едят дома котлеты, а ненормальные идут смотреть на зверей. Она хотела к жирафу, он — к волкам. Волки, впрочем, оказались заняты: один спал, другой смотрел на посетителей с выражением человека, который всё про всех знает, но молчит из вежливости. Жираф тоже куда-то ушёл. Так они очутились у вольера с сурикатами.
Сурикаты стояли столбиками и вертели головами, как будто решали, не пора ли им эмигрировать. Она прижалась лицом к стеклу и засмеялась. Стекло запотело. Он смотрел на неё.
Потом он купил ей сладкую вату. Розовую, размером с небольшое облако. Она ела и рассказывала, что в детстве хотела стать смотрителем зоопарка. Любимой книгой у неё была «Не кричи: „Волки!“». Она до сих пор верила, что животные всё понимают, просто не подают виду.
Он слушал и запоминал. Как она облизывает пальцы. Как морщит нос. Как произносит «жираф» — с таким длинным «а», что слово становится похожим на самого жирафа. Он подумал, что любовь, вероятно, состоит именно из этого. Из знания, как человек говорит «жираф» и ест сладкую вату.
У пруда с фламинго она остановилась. Птицы стояли на одной ноге и спали.
— Смотри, они как будто танцуют, — сказала она.
Фламинго не танцевали. Но она видела танец. И он позавидовал.
— Хочешь, я куплю тебе фламинго? — спросил он.
— У тебя не хватит денег.
— Тогда украдём.
Она засмеялась. Никого они, конечно, не украли. Но шутка осталась. Как пароль.
24.
Лёд был серый, исцарапанный, с вмёрзшими листьями. Я стояла у бортика и думала: зачем я согласилась. У меня колени дрожали. От страха. Что я сейчас выйду и рухну. Что все увидят. Что он увидит.
Он уже ктился по кругу — легко, как будто всю жизнь только этим и занимался. Подъехал ко мне, затормозил, обдал ледяной крошкой.
— Ну что, поехали?
Я покачала головой. Он не стал уговаривать. Просто протянул руку. Ладонь была тёплая, шершавая, с мозолью у большого пальца. Я вцепилась в неё, как в единственное, что держит.
Первый шаг — конёк ушёл в сторону. Я ахнула. Он подхватил.
— Держись за меня.
— Я и так держусь.
— Тогда держись крепче.
Я вцепилась в его рукав. Мы поехали. Вернее, поехал он, а я просто перебирала ногами и смотрела вниз. Лёд проплывал подо мной — неровный, в чьих-то следах. Я думала: вот чужие следы, чужие падения, чужие покатушки. А теперь мои. И от этой мысли — что я тоже оставлю здесь след — стало чуть легче. Не навсегда же я буду висеть на нём.
На втором круге я подняла глаза. Вокруг кружились люди. Девушка в красном шарфе красиво отталкивалась одной ногой. Парень в шапке с помпоном пытался сделать пируэт и упал. Музыка гремела что-то новогоднее, хотя до Нового года был ещё почти месяц.
— Нормально, — сказал он. — Ты уже почти сама.
— Я вообще не сама. Я на тебе вишу.
— Ну и что. Первый раз всегда так.
Он сказал это просто. Как факт. И от этого стало спокойно. Как будто падать — это нормально. Как будто висеть на ком-то — это не стыдно.
На третьем круге я решилась. Разжала пальцы. Отпустила его рукав. Он заметил, замедлился, но не подхватил. Просто был рядом. Я качнулась. Замахала руками. Сердце бухнуло в горле. Но я устояла. И поехала. Медленно, коряво, но сама.
— Получается! — крикнула я.
Он засмеялся. И я засмеялась. И вдруг поняла, что больше не смотрю под ноги. Смотрю вперёд. На лёд. На огни. На него.
25.
Дождь начался внезапно. Просто стена воды, обрушившаяся с неба за секунду. Я стояла под козырьком книжного, прижимая к груди пакет с новым томиком, и смотрела, как улица превращается в реку. Люди бежали, прикрываясь сумками и газетами. Машины тормозили, поднимая веера брызг. А я стояла и улыбалась. И внутри было тихо. Так тихо, как бывает только перед чем-то важным.
Он появился из пелены дождя. Без зонта, в лёгкой куртке, которая сразу стала тёмной от воды. Волосы облепили лоб. Он не бежал. Шёл спокойно, как будто дождь — это не помеха, а часть плана.
— Ты без зонта, — сказала я.
— Я его забыл. Точнее, не взял специально.
— Зачем?
— Чтобы был повод стоять под твоим.
Я засмеялась. Он тоже. Я раскрыла зонт — маленький, складной, который всегда таскала в сумке на всякий случай. Вдвоём под ним было тесно. Его плечо касалось моего. Я чувствовала тепло сквозь мокрую ткань его куртки. Мы пошли.
Дождь барабанил по куполу. Мы шли медленно, потому что спешить было некуда. Улицы опустели. Город стал тихим и каким-то интимным, как будто мы были единственными людьми на свете. Я смотрела на лужи. Они отражали небо — серое, но не мрачное, а мягкое, как старая акварель.
— Давай пройдём через парк, — сказал он.
— Там сейчас грязно.
— Знаю. Поэтому и предлагаю.
Мы свернули. В парке не было никого. Мокрые деревья, мокрая трава, мокрые скамейки. Дорожки превратились в ручьи. Я шла и чувствовала, как вода просачивается в кеды. Холодно. Но не неприятно. Скорее — освежающе.
Впереди была огромная лужа. Перегородила всю дорожку. Я остановилась.
— Придётся обходить, — сказала я.
— Или пройти насквозь.
Он посмотрел на меня. Я — на него. В его глазах был вызов. Детский. Как будто он предлагал сделать что-то запретное и от этого ещё более заманчивое.

